Текст книги "Принцесса Анита и ее возлюбленный"

Автор книги: Анатолий Афанасьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)

Вздохнув, он скользнул по толстой веревке, укрепился на карнизе, толкнул неплотно прикрытую форточку, скинул внутренний крючок, удерживающий фрамугу, распахнул окно и спрыгнул на пол. На все эти действия, многажды отрепетированные, затратил не больше десяти секунд. Прижавшись напружиненным телом к стене и втянув ноздрями воздух, он ощутил присутствие в квартире чужих людей так же отчетливо, как если бы увидел их в ярком свете. В комнате висел кислый запах звериного пота.

Еще можно было, пока его не обнаружили, с подоконника взлететь на крышу и обрести возможность для маневра, но это было лишь теоретическое размышление, не более того. В предвкушении близкой схватки зрение у него прояснилось, обрело кошачью ночную зоркость, и волосы на затылке шевельнулись с сухим треском. Он нагнулся и достал из-под кровати плотницкий топорик с короткой рукояткой. Потом переместился к закрытой двери, попутно подцепив ногой и опрокинув стул.

Ждать пришлось недолго, дверь приоткрылась, в нее бесшумно скользнула полусогнутая человеческая фигура с вытянутой рукой. Никита махнул топориком, опустил обух на череп призрака. Раздался характерный звук разрываемых костных тканей, фигура осела, но прежде, чем улеглась, Никита выдернул у нее из руки пистолет. В следующую секунду сам упал на пол ящерицей и скользнул через порог. В темноте вспыхнули желтые звездочки, над головой прожужжали металлические пчелки, и он, упершись локтем, ответил тремя выстрелами подряд. Ужасный, звериный вопль заполнил всю квартиру, разрывая ушные перепонки. Никита перекатился к дивану у правой стены, ни на мгновение не расслабляясь, пытаясь определить, где противник. Дальше произошло что-то невероятное. Одновременно со вспышкой люстры он увидел, как на него падает что-то вроде платяного шкафа, успел дернуть спусковой крючок, и шкаф обрушился на него. Вмял в пол. Расплющил и вырубил из реальности. Наверное, в отключке он пробыл недолго, может, минуту-две, но, когда очнулся, обстановка чудесным образом переменилась. Знакомая гостиная, где он провел в кресле возле телевизора много тихих спокойных вечеров, покачивалась, как плотик на волне; прямо перед ним на стуле сидело волосатое, косматое чудище в желтой рубашке и разглядывало его с любопытством оловянными глазами. Чудище, по всей видимости, было ранено, потому что болезненным жестом прижимало к животу одну руку, во второй держа черный ствол. Заметив, что Никита очнулся, чудище радостно осклабилось:

– Ау, слышишь меня, сынок?

– Угу, – сказал Никита.

– Вот и славно. Ты сделал мне больно, поэтому буду убивать тебя медленно. Не возражаешь?

– Нет, куда мне спешить.

– Ничего не скажешь, ловкий паренек, хотя тебе немного повезло. Если бы Аслан с Гариком не накурились, не поймал бы их так легко. Сами виноваты. Я их предупреждал. Веришь мне, сынок?

– Как отцу родному. А ты кто? Где научился человеческому языку? Небось в зоопарке? И как удалось сбежать?

– Не смешно, – обиделось ископаемое. – Я же тебя не оскорбляю…

Ствол дернулся у него в руке, и левую ногу Никиты повыше колена обожгло раскаленным прутом. Чудище улыбалось.

– Хочешь, поспорим?

– О чем?

– Десять пулек всажу, будешь так же лупать зенками. Сниму скальп у живого. Секрет в том, чтобы не задеть жизненно важных центров.

– На что спорим? – уточнил Никита. – Ставлю десять штук против пяти – загнусь со второй пули.

– Покажи, где денежки. Много их у тебя?

– Кое-что удалось поднакопить на черный день.

– Купить хочешь Беню?

– Беня – это ты? Надо же, – ухмыльнулся Никита.

– Что тебя забавляет?

– Какие у вас, у первобытных животных, смешные клички.

Чудище два раза спустило курок, сухие хлопки пистолета с глушителем слились с отчетливым треском автоматных очередей на улице. Одна пуля впилась Никите в правое бедро, другая в левое плечо чуть ниже лопатки. Меткий стрелок. Никита повалился на бок и закрыл глаза. Он не собирался умирать. Жека с Валенком уже рядом, протянуть бы еще немного. Сквозь глазные щелки увидел, как чудище, покряхтывая и держась за живот, сползло со стула и придвинулось к нему. Пнуло ногой в бок:

– Эй, ты чего? Так не договаривались. Давай дальше играть. Вставай, сынок. Не прикидывайся.

Никита перехватил толстую, как бревно, ногу и сверхъестественным усилием челюстей перегрыз сухожилие у щиколотки в том месте, где задралась полотняная брючина. С проклятиями чудище обрушило ему на затылок рукоять пистолета. Никита был доволен собой. По крайней мере, он сделал все, что мог. Угасающее сознание заботливо подвело к глазам смеющуюся и плачущую Аниту. Девушка положила на его развороченную голову невесомую руку и ласково напутствовала:

– Спи спокойно, дорогой мой!

Часть третья
ВЫЖИВАНИЕ

1

Двухэтажный особняк в варшавском предместье, окруженный яблоневым садом, Иван Федорович Нестеров получил по наследству от дяди по материнской линии, князя Воропаева, и произошло это вскоре после окончания им (Иваном Федоровичем, а не дядей) юридического коллежа в Париже. Его собственные родители тогда еще были живы, отправляя юношу в Варшаву для совершения необходимых формальностей, они и предположить, разумеется, не могли, что деловая поездка каким-то образом определит всю его дальнейшую судьбу.

На ту пору Европа в общем и целом пришла в себя после ужасной войны. Поверженная в прах Германия уже стояла на пороге экономического чуда; Франция благоденствовала под орлиным дозором блистательного генерала, Италия напрочь забыла о своей исторической миссии и пестовала пацифистские идеи, от чего романтический дуче ежедневно переворачивался в гробу, да и все остальные народы, включая те, что вошли в социалистический лагерь, испытывали необыкновенный душевный подъем и смело смотрели в будущее, не ожидая оттуда никакого подвоха. Ни один человек в здравом уме и памяти не верил, что мир, доставшийся такой ценой, мог быть непрочен, несмотря даже на все ужесточающееся противостояние двух систем. Много позже, когда Иван Федорович всерьез занялся историческими изысканиями (все последние тридцать лет жизни он посвятил только им), во многих своих трудах он пытался проанализировать и объяснить самому себе и читателям то странное ощущение, которое посетило его, когда теплым летним вечером он вышел в Варшаве на привокзальную площадь: ему показалось, что город дымится. С течением времени болезненное ощущение приобрело некий мистический оттенок. Вся страна давно избавилась от руин, оставив их кое-где лишь в виде памятников войны, нация пристрастилась к торговле и вела ее с таким азартом, словно все ее мужчины родились в подсобках магазина; женщины расцвели, дети подрастали здоровыми и по-славянски задиристыми, но, внимательно вглядываясь, Иван Федорович все же угадывал на многих лицах, особенно у варшавян, несмываемые следы пороховой гари и в самом беззаботном смехе слышал отзвуки неизбывных страданий. В первый же день ему пришла в голову мысль, что если бы он добрался отсюда до Москвы, а это рукой подать, то и там наверняка увидел бы такую же картину.

В свой пригородный дом он влюбился сразу, как влюбляются только в женщину, и мгновенно, как тоже бывает только в любви, осознал, что провидение посылает ему свой вещий знак. После смерти родителей (отец пережил матушку всего на три месяца, и в могилу его загнала не болезнь, а душевная тоска, заглушаемая мощными ежедневными дозами алкоголя) Иван Федорович еще с полгода проболтался в Париже, улаживая семейные дела, а потом, без сожаления оставив рутинную службу в юридической конторе, перебрался в Польшу навсегда. Первые годы дались ему нелегко: власти смотрели на носителя графского титула с подозрением, и не было счету всевозможным проверкам его политической лояльности; да и соседи не доверяли «французику», потому что никак не могли взять в толк, с какой стати человек, вроде не бедный и не обиженный разумом, предпочел вдруг из райских парижских кущ переселиться в убогое захолустье и вести жизнь отшельника. Не раз и не два ему грозили обломать рога, но удачная поздняя женитьба на местной уроженке, хорошенькой, молоденькой шляхтенке Барбаре Гданьской примирила с ним и тех и других – и власть, и рядовых граждан. Жил он на крохотную ренту, капающую из парижского банка, а впоследствии небольшой доход начали приносить книги по истории, слишком наукообразные, чтобы иметь публичный успех, но не обойденные вниманием специалистов. Иногда его приглашали выступить с лекциями. И он охотно откликался, не корысти ради, а чтобы экономно, за казенный счет удовлетворить присущую каждому русскому человеку страсть к путешествиям. Побывал почти во всех европейских столицах, причем в Вене и в Мюнхене ему предлагали постоянное место на кафедре, от чего он решительно отказался.

Последние два года до страшного удара судьбы, до внезапной кончины любимой, обольстительной певуньи и хохотушки Барбары были, пожалуй, самыми счастливыми в его жизни. Их дом теперь был почти всегда полон гостей, вдобавок Иван Федорович неожиданно для себя увлекся домашним хозяйством: с удовольствием копался в саду и на грядках и даже собственноручно выкармливал двух хряков – Тишу и Гришу. Когда жена впервые увидела его в кожаном фартуке и с грязным ведром в руке, бедняжка чуть не свалилась с крыльца от смеха. Короткое видение из ряда тех, которые врезаются в память и преследуют до смертного часа своей невозможностью повторения: хохочущая, сверкающая ослепительными зубами красавица жена на крыльце, и у ее ног нахохленный, белокурый воробушек, с изумлением задравший головку – двухлетняя принцесса Анита.

Разумеется, его дом не обошло стороной могучее брожение умов, начавшееся на ту пору в странах Варшавского договора, но на все попытки втянуть его в то или иное политическое движение он отвечал решительным отказом. В его поведении не было позы: по природной склонности Иван Федорович был неисправимым скептиком, не верил в понятие прогресса и разделял известную мысль о том, что история ничему не может научить, но увлекся ею как раз потому, что она, история, уводила из мира человеческих страстей и борений, и при честном отношении к ней давала холодные и разумные ответы на многие животрепещущие вопросы бытия. Он любил историю как высшую наставницу, невольно на подсознательном уровне смешивая ее уроки с христовыми заповедями.

К ним в дом приходили люди разных взглядов, встречавшие одинаково любезный прием. К примеру, одно время зачастили пан Станислав, активист «Солидарности», и пан Войцех, ортодоксальный коммунист, и как-то так получалось, что нередко они являлись вместе. В такие вечера мирная гостиная с пылающим камином превращалась в трибуну политических диспутов, и бедной Барбаре приходилось прилагать массу усилий, чтобы дело не дошло до мордобоя. Ох, горячи польские патриоты, когда берутся доказывать, кто из них московский подголосок… Пан Станислав и пан Войцех, входя в полемический раж, пытались каждый перетянуть образованного графа на свою сторону, но он всегда благоразумно уклонялся, с приятной улыбкой уверяя, что ничего не смыслит в политике, хотя на самом деле давным-давно пришел к выводу, что социалистический рай с поголовным братанием трудящихся, куда заманивал пан Войцех, как и самостийная, либеральная, еще не сгинувшая Польша, о коей грезил пан Станислав, – всего лишь две из множества социальных утопий, коими не раз в веках тешило себя горделивое человечество и забавлялось ими до тех пор, пока матушка-история, истощив терпение, резко не меняла декорации, и перед тем, как установить новую мизансцену, на какой-то срок непременно возвращала расшалившихся ребятушек в первобытное состояние. История цивилизаций и общественных формаций со всей очевидностью подтверждала непредвзятому взору, что все тяжелейшие потрясения, произошедшие с родом людским на протяжении тысячелетий, являются не чем иным, как зеркальным отражением мутных страстей, бушующих в груди каждого отдельного человека, и установление царства всеобщей справедливости и благоденствия на земле невозможно по той простой причине, что эта блаженная идея вступает в вопиющее противоречие с греховной сущностью двуногого, прямоходящего существа. Конец века предоставил новые тому доказательства: коммунизм, казавшийся незыблемым на протяжении более семидесяти лет, рухнул в одночасье как подкошенный, и на огромных территориях власть над племенами и народами забрали люди крысиной породы – феодальные князьки, откровенные грабители и бесноватые интеллектуалы. И все они в одну общую луженую глотку, повинуясь взмахам незримой дирижерской палочки, во весь голос вопили о правах человека, абсолютной свободе и светлом рыночном будущем человечества.

Ничего не изменилось лишь в отношениях пана Войцеха и пана Станислава, их воинственный пыл не угас, хотя оба заметно постарели. Пан Станислав второй раз, пока безуспешно, баллотировался в сейм от «Партии либеральной свободы», но как-то вяло, а пан Войцех грозил ему из коммунистического подполья сморщенным, бессильным кулачком, но тоже без прежней ярости. Как встарь, они забегали вместе на огонек, усаживались за стол и после двух-трех рюмок грушовки обрушивали друг на друга жутчайшие обвинения, от которых содрогались в могилах их предки, апеллируя к Ивану Федоровичу как беспристрастному арбитру; и он, как издавна повелось, с приятной усмешкой клялся, что далек от политики и мечтает лишь о том, чтобы Анита была счастлива в новой, еще более лучезарной, чем прежде, жизни, ставшей похожей на витрину рождественского шопа.

– …Нет, папочка, нет и еще сто раз нет. – Анита отбросила челку со лба таким движением, будто хотела оторвать.

– Почему так нервничаешь? – удивился Иван Федорович. – Я ни в чем тебя не обвиняю и ничего не требую. Просто мы разбираем разные варианты. Разве нет?

Варианты они разбирали, сидя у пылающего камина, уже больше двух часов. Тяжелый разговор утомил обоих, но он был неизбежен, и откладывать его было нельзя. Наутро прилетал Станислав Ильич специально за тем, чтобы получить окончательный ответ. Все оговоренные сроки прошли, он имел моральное право потребовать. Но он ничего не требовал, вел себя как джентльмен. Ему только нужна была определенность. Накануне в телефонном разговоре он пожаловался графу, что не понимает, что происходит. То есть не понимает, чего хочет Анита. Если ее тревожит досадное недоразумение в Ялте, случайное увлечение каким-то молоденьким плебеем, то он давно забыл и простил. Он ведь и тогда, по горячим следам, не высказывал никаких упреков, понимая, как впечатлительна принцесса и как легко заморочить ей голову. Вечная история Наташи и Анатоля Курагина, блистательно описанная Львом Николаевичем. Но теперь давно пора забыть эту ерунду, тем более что, как выяснилось, ее курортный кавалер вообще прекратил свое земное существование – то ли погиб в пьяной драке, то ли опился паленой водкой, то ли переборщил с героином – подробности Станиславу Ильичу неизвестны. Не в них суть. Было, как говорится, и прошло. Больше того, он и впредь готов смотреть сквозь пальцы на ее мимолетные капризы, это входит в их уговор. От отнюдь не ждет от принцессы проявления пылкой страсти, ибо прекрасно осознает, какое значение на этом этапе имеет значительная разница в возрасте, в привычках, в образе жизни… Со временем все это сгладится, и он по-прежнему уверен, что способен сделать жизнь Аниты похожей на сказку, угождая ей во всем и ничего, в сущности, не требуя взамен.

Сетования миллионера, изображающего благородного мученика любви, Иван Федорович слушал с неловким чувством, как будто поневоле соучаствовал в большой лжи. Но главное, с Анитой творилось что-то неладное, из поездки в Россию она вернулась другой, измененной. Два дня не выходила на улицу. Не отвечала на звонки своих многочисленных друзей и поклонников, слонялась по дому неприбранная, роняла на пол вещи, была сама не своя, но Иван Федорович не лез с расспросами, ожидая, когда наступит минута и девочка сама расскажет ему обо всем. Иначе быть не могло, узы, связывающие их, были крепче, чем обыкновенное кровное родство.

Он ничуть не удивился, когда она наконец призналась, что встретила и полюбила русского парня, которого зовут Никита, но чувствует себя не только не счастливой, напротив, потерянной, больной и убитой. Историю своего южного романа поведала во всех подробностях и, подняв на него несчастные глаза, прямо спросила: папа, что мне делать? Иван Федорович ответил первое, что пришло ему на ум: давай подождем, детка, а там будет видно. Анита согласилась, присовокупив между прочим, что, как бы ни развивались дальнейшие события, ее помолвка со Станиславом Ильичом не имеет больше никакого смысла. Она и раньше предполагала, что все это пустая затея, а теперь уверилась в этом окончательно.

Потом началось форменное сумасшествие. От Никиты, ее нового избранника, не было никаких известий, хотя, оказывается, он обещал позвонить и вскоре приехать. Анита взялась названивать ему сама, но безрезультатно. Те номера, которые он дал, молчали. Она написала несколько писем, на которые не получила ответа. Из всего этого Иван Федорович сделал единственный очевидный вывод: возлюбленный Аниты по каким-то своим соображениям пошел на попятную и не желает поддерживать с его дочерью никаких отношений. Что ж, в жизни бывает всякое, хотя Иван Федорович с трудом представлял, что нашелся мужчина, посчитавший знакомство с принцессой совершенным пустяком, коему не следует придавать значения. Значит, девочка обманулась и влюбилась (или ей показалось, что влюбилась) в обыкновенного вертопраха, что впоследствии подтвердил Станислав Ильич, наводивший справки. Событие, конечно, печальное, но не трагическое. Так думал Иван Федорович, но не его дочь. Анита вовсе не была обескуражена тем, что возлюбленный не подает признаков жизни, наоборот, с каждым днем росла ее уверенность в их скорой и счастливой встрече. Заминку она объясняла тем, что Никита либо испытывает временные затруднения в финансовых делах, либо готовит какой-то необычный сюрприз. Когда Иван Федорович осторожно поинтересовался, каким ей представляется этот сюрприз, Анита лишь опустила глаза и раскраснелась. Через месяц она с необыкновенной легкостью расторгла контракт с известной венской фирмой, занимающейся устройством концертных турне, мотивировав свое решение тем, что должна постоянно дежурить у телефона. Софья Борисовна в ужасе рвала на себе волосы (в фигуральном смысле), да и Иван Федорович обеспокоился всерьез. Однажды обиняком завел речь о необходимости показаться врачу, и, к его изумлению, Анита не возражала, только оговорила, что, так как сама не имеет возможности отлучаться, врача придется вызывать на дом.

Визит Вениамина Абрамовича Кирха, старого друга семьи, ничего не прояснил. Может быть, это был не слишком удачный выбор, Вениамин Абрамович знал Аниту с младенчества, был у них кем-то вроде домашнего врача, но с годами, как и многие другие знакомые Ивана Федоровича, попал под обаяние принцессы, потакал всем ее капризам, и конечно, трудно было рассчитывать на строго научный анализ с его стороны. Иван Федорович убедился в этом, когда престарелый доктор вышел из гостиной, где они с Анитой беседовали около часа. У него было такое радостное лицо, словно он хватил украдкой стаканчик медицинского спирта.

– Что вас смущает, друг мой? – важно обратился он к графу. – Девочка в полном порядке. Но она влюблена, увы, это так. Рано или поздно это должно было случиться. А что касается помолвки с этим россиянским ворюгой, признаюсь, я никогда ее не одобрял.

– Она обо всем рассказала?

– Как на исповеди, друг мой, как на исповеди. Девочка немного подавлена, но лишь потому, что разлучена с дорогим ей человеком. Как только они воссоединятся, все придет в норму. Надеюсь, вы не собираетесь чинить препятствий? Это было бы слишком жестоко.

– Значит, Аня здорова?

– Здоровее не бывает, друг мой.

Иван Федорович подумал, что не худо бы самому Кирху обратиться за помощью к психиатру, но вслух поблагодарил и больше не повторял попыток медицинского освидетельствования.

Живя затворницей, Анита неожиданно сблизилась со служанкой Кшисей, хотя прежде они дичились друг дружки. Кшися появилась в их доме лет пять назад по рекомендации местного аптекаря Казимира Валесского, коему приходилась дальней родственницей. Сперва она приходила два раза в неделю, по средам и пятницам, прибиралась, мыла полы во всем доме, иногда стряпала, варила очень вкусный луковый суп и жарила изумительные котлеты, смешивая свинину с бараниной. Постепенно работящая девушка прижилась и окончательно переселилась к ним, заняв комнату во флигеле. Она была привлекательной, хотя и полноватой девицей лет тридцати от роду с неустроенной личной жизнью. У добропорядочной и очень набожной девушки была только одна странность: она была ясновидящей. При этом, к сожалению, Кшися не умела предугадывать реальные события, предсказывать судьбу или лечить от всевозможных болезней, как это принято у других колдунов и экстрасенсов; ее дар позволял ей лишь проникать в потусторонние миры и следить за происходящими там событиями, но проверить, говорит ли она правду, не было возможности, поэтому многие считали ее шарлатанкой. Несколько раз она пыталась передать своим близким, в том числе и пану Казимиру, весточки от усопших, но в лучшем случае наталкивалась на равнодушие или обидные насмешки. Дар ясновидения обнаружился у Кшиси в двадцатилетнем возрасте, и связано это было с пережитой ею любовной драмой. Она была без ума от Янека Подгурского, известного во всем Господарском предместье шалопута; они дружили с детства и собирались пожениться, как только получат благословение родителей, коего добивались уже третий год, но безрезультатно; точнее, матушка Янека была согласна на все и надеялась, что супружество хоть как-то остепенит ее непутевого сына, но родители Кшиси и слышать не хотели о таком женихе, и стоило девице открыть рот, чтобы в очередной раз похлопотать о возлюбленном, как она тут же получала оплеуху от отца, сурового, волевого человека, потомка польских пахарей. Молодые люди, беззаветно любя друг друга, не слишком сетовали на судьбу, жизнь, как бывает в их возрасте, представлялась им бесконечной и рисовалась в розовых красках, но дело вдруг осложнилось тем обстоятельством, что Кшися забеременела. Тогда они решили обвенчаться тайно – и будь что будет, но Янек неожиданно исчез. Отправился за товаром в Италию, поклявшись, что это в последний раз, пообещав вернуться через неделю, но прошло две недели, месяц, а от него ни слуху ни духу. Кшися, конечно, знала, что он подружился с мерзавцами, которые торговали не шмотками, как все добрые люди, приобщившиеся к мировым ценностям, а связались с наркотой, зашибая крутые бабки. Будучи благонравной девицей, Кшися журила жениха за то, что якшается с отпетой сволочью, но в глубине души не осуждала. Чтобы подняться из бедности и обеспечить сносное существование их будущим детям, необходим хотя бы небольшой начальный капитал, а обзавестись им на праведных путях невозможно. Если с утра до ночи гнуть спину на пашне и скотном дворе, как ее папочка, то так и закончишь жизнь, как начал, рядом с хлевом, не дотянувшись даже близко до европейских стандартов.

Впоследствии, когда Господь ее покарал, она поняла, как сильно заблуждалась, и стыдилась себя прежней, но было уже поздно.

Дар ясновидения она обрела при родах, при преждевременных родах, случившихся от падения в подпол, куда спускалась по шаткой лестнице, чтобы набрать квашеной капустки к ужину. Сверзилась с верхней ступеньки и грохнулась боком и головой об каменную кладку с такой силой, что потеряла сознание, а когда в глазах просветлело, то сразу поняла, что всему конец. Низ живота свело судорогой, словно ее раздирали пополам. Едва набралась сил, чтобы закричать.

В больнице после уколов и короткого забытья, открыв глаза, увидела над собой плоское сиреневое облако, на котором в странной позе, прикрывая ладонями голую грудь, возлежал улыбающийся Янек. Он что-то прятал, но ей удалось разглядеть сквозь растопыренные пальцы кругленькую синюю головку своего недоношенного ребеночка. Янек подмигнул и сказал: – Не переживай, кохана, нам тут хорошо вдвоем.

В первое время, когда Кшися появилась в их доме, Анита как-то остерегалась, что ли, близкого контакта с хлопотливой молодой женщиной, в чьих глазах мерцал навеки застывший ужас или высшее знание, и, хотя всегда держалась с ней приветливо и по-дружески, Кшися без труда улавливала в подчеркнутой любезности молодой хозяйки некую настороженность. Со своей стороны она искренне восхищалась благородной панночкой, ее красотой, изяществом, образованностью и талантами, но в подружки, естественно, не набивалась. У простолюдинок, как известно, своя гордость, и еще неизвестно, кто на кого смотрит свысока. Их отношения чудесным образом переменились после возвращения Аниты из России. Они спелись, как две птички на веточке, и теперь частенько бывало, что поздно вечером, когда дом засыпал, Анита прибегала к служанке в ее флигелек, и они проводили долгие часы в задушевных беседах, а о чем, знает только Господь. Потом среди ночи выбирались на кухню, чаевничали, а иной раз, проголодавшись, устраивали пиры – с вином и при свечах, при этом смеялись и радовались как расшалившиеся девчонки. Прежде Анита не верила побасенкам ясновидящей о ее постоянных встречах с усопшими, с духами мертвых, может быть, даже подозревала девушку в неопасной шизе, случившейся на почве неудачной любви, теперь, напротив, с жадностью выслушивала жутковатые истории, ничуть не пугаясь заключенного в них горячечного бреда. Она не говорила, чего ждет от неожиданно обретенной подруги, Кшися сама понимала и каждый день ее успокаивала: нет, нет, Яночка (так называла ее на польский лад), твой еще не переместился, я бы знала, и Янек сказал бы. Со своим нареченным женихом Кшися после обретения дара виделась много раз. Он обстоятельно описывал ей свое потустороннее бытование и однажды попросил об услуге. Полностью раствориться в нетях, освободиться от пут земных ему мешало бренное тело, неотпетое, зарытое как попало в черном перелеске на берегу Рейна. Кшися пошла в полицию и сделала заявление, что ее жених Янек Подгурский, якобы пропавший без вести пять лет назад, на самом деле растерзан и убит злодеями, не поделившими добычу, и лежит там-то и там-то. Сперва ей, конечно, не поверили, приняли за дурочку, гоняли из кабинета в кабинет, но нашелся начальник, который смилостивился над ней (или понял, что иначе от нее не отделаешься) и послал депешу в полицейское управление Кельна с указанием места и точных примет, сославшись на агентурные сведения. Честь и хвала этому человеку, не побоялся стать посмешищем, рискуя репутацией, чтобы угодить юродивой. Немцы тоже не подвели, нашли время, прочесали перелесок и в небольшом овражке действительно обнаружили полуистлевший труп мужчины «с признаками пыток»…

2

– Не надо так нервничать, Анна, – повторил Иван Федорович, подбросив полешко в огонь. – Как решили, так тому и быть. Станислав Ильич человек образованный, надеюсь, сумеет понять. Разумеется, ему обидно. Ничего, переживет. Или хочешь, чтобы я с ним поговорил?

Анита сидела в кресле, поджав под себя ноги. Ничего нет блаженнее, чем смотреть в многоцветное пламя, выделывающее колдовские коленца, когда за окном потрескивает декабрьский морозец. Но тяготила, мешала расслабиться мысль: завтра, завтра, завтра.

– Папочка, я чувствую себя подлой, мерзкой, но это даже не главное. Почему-то я страшно его боюсь.

Личность миллионера Желудева они не раз обсудили со всех сторон, но снова и снова к ней возвращались.

– Ты не подлая и не мерзкая, а вот я, старый дурак, действительно виноват. Видел, понимал, чем вся эта затея попахивает, но не предостерег, не отговорил… Аня, не казни себя. Слава богу, это случилось сейчас, а не позже, когда появились бы дети – ну и все прочее. Бояться не надо, что он тебе сделает? Впрочем… Давай скажу, что ты уехала, ну, допустим, на гастроли… Все ему объясню…

– Я не завтрашнего разговора боюсь, папочка, я вообще его боюсь. Мне кажется…

– Ну-ну, договаривай.

– Мне кажется, он каким-то образом узнал про Никиту и сделал что-то ужасное.

– Если ты опять к тому, что должна ехать в Ялту, я по-прежнему категорически против. Извини, зайчонок, это просто глупо.

– Почему глупо? Там его друзья.

– Друзья, конечно, хорошо, но если с твоим Никитой что-то случилось, то уже случилось, ты ничем не поможешь. А если… Прости, Аня, у нас разговор откровенный и ты достаточно взрослая… Вдруг он просто осознал, что тебе не пара…

Анита капризно сжала губы:

– Хочешь сказать, это было всего лишь увлечение? Папочка, я тебе сто раз рассказывала. Мы с ним оба сошли с ума, это верно, но это не увлечение, это любовь. Никакой ошибки. Прошло полгода, ничего не изменилось. Только сердце сильнее болит.

Иван Федорович опустил глаза, чтобы дочь не заметила жалостливого сочувствия. Несчастная девочка. Ей до сих пор кажется, что мир устроен по промыслу божию, и не сам ли он внушал ей это. Но, похоже, к концу тысячелетия Господь плюнул на свое неудавшееся творение, окончательно в нем разочаровавшись. Иван Федорович не мог ей помочь, да и сам запутался в этой затянувшейся истории. Вот если бы была жива Барбара… Его беспокоило, что дочь все глубже погружается в сумеречное, нездоровое состояние, взять хотя бы неожиданную дружбу с Кшисей, которую он подумывал уже шугануть из дома. Своими бесконечными небылицами про общение с призраками она смущала, тревожила и без того взбудораженную душу принцессы. Он любил дочь, как сто тысяч отцов, бывает, не любят, но оказалось, ему не хватает опыта, который пригодился бы сейчас. Своим собственным отношением с женщинами после смерти Барбары он придавал так мало значения, что их как бы и не было. Погруженный в работу, в свои исторические фантазии, он вспоминал о них, только когда начинало свербеть в паху. Тогда, сетуя на слабость человеческой природы, он открывал телефонную книгу и звонил по одному из трех-четырех номеров, которые были всегда наготове. Если наталкивался на отказ, ничуть не огорчась, вымарывал номер из книги, чтобы впоследствии заменить на другой. Если бы напротив номеров не стояли женские имена, он бы не знал, кому они принадлежат. Всего на одну ночь с очередной девушкой он превращался в пылкого любовника, чтобы поутру спокойно забыть ее до следующего свидания или навсегда. Все они были жрицами любви, продававшими ее за деньги, и трудно было представить, что к одной из них можно привязаться сердцем, хотя чего не бывает на свете. Наверное, с точки зрения христианской морали его поведение было греховным, предосудительным, примитивным, но разве предпочтительнее грех любовного уныния, в который погружена Анита? О хитросплетениях любви, о психологии и тонкостях интимных отношений Иван Федорович помнил больше из романов, которые тоже давно не читал. И с Барбарой у них все было просто, их брак был безоблачен, как танец на карнавале, может быть, потому, что оказался столь скоротечен. Его возлюбленная прожила недолгую, чудесную жизнь, осветив или даже освятив его судьбу чарующей улыбкой доброты и преданности и оставив в его крови горечь какого-то великого, непоправимого поражения. Эта рана никогда не заживет, но в чем-то боль утраты была благостной, врачующей. Если Иван Федорович знал что-то твердо и определенно, так это то, что с любимыми невозможно расстаться, даже если они покидают нас на время. Прижимая к груди дочь, вдыхая запах ее волос, он всегда чувствовал, как Барбара воскресает в его объятиях…