Текст книги "Принцесса Анита и ее возлюбленный"

Автор книги: Анатолий Афанасьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)

– Заткнись, падаль, язык вырву.

Ровно в восемь на сцену вышел сам Кузьма Витальевич одетый как на парад. Несмотря на стужу, в строгом черном костюме-тройке, вся грудь в орденах, шум в зале мгновенно стих. Зубатый церемонно поклонился и произнес поздравительную речь.

– Господа! Братья и сестры! Собралися мы по примечательному случаю не токо ради Нового года. Отныне пять годов, как начался великий опыт по справедливому обустройству жизни на отдельной «Зоне счастья». Успехи достигнуты немалые, но это еще не конец. Мы токо начали собороваться, но повсюду уже видны ростки будущего. Отовсюду нам шлют письма и телеграммы, со всех концов страны. Братья по разуму тянутся с мольбой, желая присоединиться, но нам пока рано раздвигаться вширь. Еще много есть временных недоделок. Главная беда: чужеродие. Мракобесы-демократы всей силой навязуют американскую модель, но нам она не годится. Мы люди иного полета. Ихнюю поганую жвачку с отравой не хотим жевать…

– Ох, умен Кузьма, – в восторге пробормотала тетя Вика. – Ничего не понять, а как забирает.

Действительно, Анита даже через полусонную одурь заметила, как притихший зал синхронно раскачивается, превратившись в единое существо. Так ведет себя молодняк на выступлениях любимых эстрадных идолов, и точно так же наверное, с помощью ритмических повторов и пассов, шаманы у костров погружали соплеменников в душевное оцепенение. В новейшие времена роль шаманов взяло на себя телевидение, с успехом превращая человечество в утробное покорное стадо. Кузьма Витальевич, бывший вор в законе, безусловно, владел гипнотическим даром, Анита еще раньше испытала это на себе. С первых уроков почувствовала его власть, темную, глухую, беспощадную. Самолюбие иногда давало о себе знать, но все реже и тише. Она радовалась этому. Из глубин сердца, из древнего естества поднималось то, чему вечно дивятся иноземцы, – русское терпение. Все стерплю, а себя сохраню. Пусть ликует враг. Пусть думает, что сломал, победил, уничтожил…

Кузьма Витальевич закончил выступление на высокой ноте, объявив Новый год наступившим и пожелав каждому из сидящих в зале здоровья, любви и достатка, заработанного собственными мозолистыми, честными руками. Дальше начался концерт, который Зубатый вел уже в качестве конферансье. Каждый номер объявлял со множеством ужимок и прибауток, кои публика встречала радостным гоготом, топанием ног и аплодисментами. Концерт был небольшой и Аните очень понравился. Особенно ее растрогал хор старух из двух смежных деревень – Агапово и Вострушки. Их набралось пять человек, и Кузьма Витальевич пошутил, что остальные давно зарыты, а «энти все поют». Наряженные в сарафаны и разноцветные платки, беззубые старухи, раскачиваясь, как под ветром, и поддерживая друг дружку, чтобы не упасть, заунывными, нестройными голосами пропели два известных романса – «Вечерний звон» и «Мурку», а потом ударились в озорные любовные частушки, приведя зал в совершенное неистовство. Кузьма Витальевич подыгрывал на балалайке, ходил кругами и приплясывал, и в какой-то момент Анита почувствовала, что плачет. Слезы полились в два ручья, принеся неожиданное облегчение, и Анита радовалась, что темно и никто не видит. Оказалось, ошиблась. Тетенька Вика больно пихнула локтем в бок:

– Уймись, девка, в праздник реветь – грех большой.

– Бабушек жалко…

– Себя пожалей, – отозвалась кураторша.

В фойе клуба, освещенного по случаю Нового года электричеством, возле наряженной елки стоял длинный стол, где двое мужиков в белых колпаках раздавали бесплатное угощение – по кружке самогона и по пачке печенья «Садко». Анита хотела прошмыгнуть мимо, но тетя Вика удержала за локоть:

– Ты что, полоумная? Халява!

– Я не пью, тетенька.

– Ты не пьешь, другие выпьют. – Женщина сладострастно погладила могучий живот. С изумлением Анита увидела, что самогон из молочного бидона разливает черпаком по кружкам все тот же Кузьма Витальевич. Он поманил ее пальцем, и очередь, вытянувшаяся к столу, тут же расступилась перед ней. Кузьма Витальевич, посмеиваясь, обтер одну из кружек грязным носовым платком, влил черпак, с дурашливым поклоном подал Аните:

– Прими, душа христовенькая, ради праздника.

Что-то в его тусклых, слюдяных глазах было такое, что она не решилась отказаться. Мужик в колпаке сунул ей в руку пачку «Садко». Тетя Вика просипела в ухо:

– Пей, не тяни. Хужее будет, дуреха!

Куда уж хужее, с тоской подумала девушка, поднесла зелье к губам.

– Давай, давай, не брезгуй нашей простотой, – поторопил Зубатый со зловещей ухмылкой. – До дна пей. Все твое счастье в энтой кружке.

До дна, конечно, не справилась, но на добрые две трети осушила бездонную посудину. Пока пила, в желудке, в кишках и в голове произошло несколько томительных, ослепительных взрывов, словно заглатывала пылающую головешку, которая, угасая, рассыпалась множеством огней. Перед глазами просветлело, как днем. Тетя Вика вынула из ее онемевших пальцев кружку, добулькала остаток в себя. Аните сунула печенинку:

– Закуси, дуреха!

Анита не знала, что делать, проглотить или выплюнуть, так и замерла с торчащим изо рта печеньем. Зубатый захохотал, хлопнул себя по ляжкам:

– Любо, девка, любо! Даром что графинечка. Добавки хошь?

– Спасибо большое, – прошамкала Анита.

– Вот тебе и признак, – посерьезнев, заметил Зубатый. – Кто народа чурается, тот не человек. Проводи ее домой, Викерья. Токо без глупостей.

Как очутилась в комнате, Анита не помнила, но перед тем опять долго блуждали по морозу, и она все старалась понять смысл загадочной фразы, изреченной дьяволом. Не про народ, а про душу христовенькую. Чудилась в ней глубина. Как он мог отгадать? Что хотел выразить?

В комнате было темно, как в проруби, лишь звездные блики мерцали в стекле. На ощупь разделась, и тут ей показалось, что на кровати кто-то ворочается. Устремилась к выключателю, пощелкала – нет света. Торкнулась в дверь – заперто. Господи помоги!

– Кто здесь? – спросила глухо. В ответ раздался писклявый смешок. Сразу от сердца отлегло. Сама удивилась, услышав свой резкий голос.

– Кузьма Витальевич, хватит шутки шутить. Этого не будет.

– Чего не будет? – донеслось с кровати. – Ну-ка, греби сюда, малявка несмышленая. Не порть праздник. Не зли дядю Кузю.

– Вам самому стыдно будет. Когда Желудев узнает.

– Про него забудь. Он от тебя отказался. Передал на нужды общественности… Тебя долго ждать? Иди, погрей стариковы косточки.

– Этого не будет, – повторила твердо. В слегка развидневшейся комнате различила силуэт, соскользнувший с кровати. Зашлепали по полу босые ноги, отдалось в ушах недовольное сопение, перемежаемое тусклым матерком. Анита подняла руку и извлекла из копны волос французскую булавку, острую, с длинным жалом, чудом сохраненную во всех передрягах. Почувствовав липкое прикосновение на плечах, будто две лягушки скакнули, прицелилась и воткнула булавку ему в шею.

6

Валенок и Жека приехали в Москву. Никита заранее снял однокомнатную квартиру в Бутово и уплатил за месяц вперед. Им предстояло сидеть в схороне безвылазно, ожидая команды. Засадный полк Боброка. Больше Никите не на кого было рассчитывать. Его связи в Печатниках просвечивались насквозь, он ни разу туда не сунулся. Но не сомневался, что втроем они справятся с чем угодно.

Встреча на вокзале, где передал друзьям ключи и адрес, получилась скомканной. Валенок млел от радости, обнимал ожившего побратима добрых пять минут, чуть слезу не пустил – художник, одним словом, зато Жека ни разу не улыбнулся. За то время, что не виделись, похоже, он стал проповедником. Без обиняков заявил, что более легкомысленного, беспутного, несуразного человека, чем Никита, он в жизни не встречал и надеется, что больше не встретит. Никита каялся как мог.

– Ты хоть понимаешь, – скорбно спросил Жека, – что из-за твоей дури весь наш бизнес может рухнуть?

– Это не дурь, – возразил Никита. – Это любовь. И потом, Жека, коли мы этого говнюка не усмирим, он всегда будет за спиной.

Коломеец не верил в любовь, ради которой трупы валятся штабелями. Он был человек реальный, женатый и с малыми детками. Вдобавок чернокнижник. К тому же в той заварушке, когда они с автоматной пальбой пробивались к дому Никиты, его зацепило по черепушке, он сам отвалялся десять дней в больнице, и до сих пор его мучили головные боли, что тоже сказывалось на настроении. Валенок пожаловался, что с ним, с Жекой, вообще трудно стало общаться, он способен говорить только на две темы: о дурости своих друзей и о той нелепой ошибке, по которой родители произвели на свет его самого.

Через день Никита дал друзьям первое задание, связанное с информацией, которую накопала Елена Павловна. Дело было тонкое, деликатное, его не стоило обсуждать по телефону, поэтому ему пришлось переться в Бутово. Явился туда около одиннадцати и застал ребят за ужином. На плите еще дымилась огромная кастрюля борща, источая сумасшедшие ароматы, на столе бутылка коньяка, сковорода с жареной картошкой и батон «Докторской» колбасы. Пировальщики сидели в одних трусах, распаренные, порозовевшие. Валенок налил ему тарелку борща.

– Покушай, Ника, пальчики оближешь. Евгений Потапович сами изволили приготовить. По Галкиному рецепту.

Жека угрюмо заметил:

– Не подлизывайся, десантура. Не думаю, что далеко ушел от своего братка. По умственному развитию вы примерно на одном уровне…

* * *

Отошедши от дел, Михаил Львович Трунов зажил отшельником в четырехкомнатной квартире на Пятницкой. Наконец-то пришла пора отдохнуть от праведных трудов. Он считал, с него хватит. Да и то сказать, больше сорока лет отдал беспорочной службе и закончил трудовой путь на должности заведующего канцелярией соответствующего министерства. И если, по мнению непосвященных, в том числе и своей покойной жены Исмаилы Георгиевны, он большой карьеры не сделал, то те, кому положено, отлично знали ему цену, как и он ее знал. Образно говоря, всю жизнь провел словно возле кипящего котла, рядом с топкой, и ни разу не обжегся, хотя бывало, пламя, выплескивавшееся из печи, сжигало все вокруг дотла, и от крупных фигур, вчера казавшихся несокрушимыми, в мгновение ока оставались лишь обугленные головешки. Чего стоило одно из последних потрясений, когда к началу девяностых годов энергичные молодые люди под вопли о свободе дорвались до власти и устроили дикую пляску вокруг якобы пропавшего «золота партии», которое они начали разыскивать с таким азартом, что некоторые заинтересованные лица вынуждены были выпрыгивать из окон, дабы спастись от преследования. Михаил Львович, один из немногих людей, понимавших суть происходящего, лишь посмеивался в усы. Раньше других он понял, что так называемые реформаторы, птенцы гнезда Борисова, слишком прожорливые, одноклеточные твари, чтобы представлять серьезную опасность. Минувшие годы показали, что в принципе он ошибся, стая грызунов натворила много бед, проще говоря, переварила в луженых желудках половину страны, но насчет себя оказался прав: его не тронули, попросту не заметили. Грызуны насыщались плодами, иной раз задевая корневую систему. Но вслепую и неглубоко. Их нашествие носило исторически случайный, преходящий характер, пусть и затянулось на полтора десятка лет. Правда, Михаил Львович хотел уйти уже тогда, когда реформаторы только начали свой кровавый пир, но не сделал этого: выглядело бы чересчур подозрительным. Больше того, проработал лишний пяток лет после пенсии, именно в эти годы увлекшись коллекционированием информации.

Надо заметить, Михаил Львович собирал свой архив не корысти ради, не с прицелом на его коммерческую ценность, а больше из соображений личной безопасности. Понимал, что рано или поздно за ним придут, возможно, поднимут из могилы, и тогда на новом Нюрнбергском процессе эти сведения станут для него если не оправданием, то смягчающим обстоятельством. Как подать.

На заслуженном отдыхе явилась новая мука. Семь лет назад он похоронил любимую жену (сердечная недостаточность), еще раньше оба их сына-бизнесмена умчались за счастьем в благословенную Америку, откуда лишь изредка присылали скупые весточки, дескать, живы-здоровы, богатеем понемногу, чего и вам желаем, дорогие папа с мамой… Таким образом Михаил Львович на пороге старости остался вдовцом-одиночкой в огромной квартире, не зная, чем себя занять и как употребить оставшиеся годы. Постепенно его охватила тоска, которая обязательно настигает человека, если ему не за что зацепиться сердцем и умом, и, что особенно досадно, всегда застает врасплох. Шестьдесят семь лет – далеко не старость для человека крестьянского корня, который никогда не злоупотреблял спиртным, не курил и вообще избегал каких бы то ни было излишеств. Хуже того, уйдя наконец на пенсию и избавившись от беспокойства, связанного с постоянными интригами на службе, Михаил Львович обнаружил, что начал катастрофически молодеть. Он вел здоровый образ жизни, хорошо питался, совершал ежедневные дальние прогулки в любую погоду, занимался гимнасткой по системе ушу, увеличил нагрузку гантелями, обливался холодной водой – и вскоре взлетал на свой пятый этаж (без лифта) единым духом, не сбив дыхания. Но главное – к нему после многолетнего пробела вернулись эротические сны, и по утрам он ощущал истомное напряжение плоти, что само по себе наводило на грустные мысли. Михаил Львович съездил в ведомственную поликлинику к давнему знакомцу, кардиологу Серафиму Иудовичу, который наблюдал за его здоровьем без малого четверть века. Доктор заставил его сдать положенные анализы, провел дополнительное обследование и подтвердил: да, здоровье в полном порядке и его внутренние органы в лучшем состоянии, чем десять лет назад.

– Что же делать, Серафим? – огорченно спросил Михаил Львович. – Я ведь не собирался тянуть до ста лет. Зачем мне это?

– Понимаю, – кивнул Серафим Иудович, недавно перенесший третий инфаркт, – но против природы не попрешь. Да вы, милый мой, радоваться должны. Господь от щедрот своих отпустил немного лишку, так воспользуйтесь этим. Ах, кабы мне на ваше место…

– Что значит – воспользуйтесь? – осторожно уточнил Трунов.

– Наслаждайтесь жизнью, путешествуйте. Если не ошибаюсь, средства позволяют… Заводите молодую любовницу, в конце концов. Сейчас это модно. И для почек хорошо. Только перебарщивать не надо.

От доктора Михаил Львович вышел окрыленный. А что, в самом деле? Почему обязательно жить затворником? Дети выросли, разлетелись, жена померла, больше он никому ничего не должен. Да если вспомнить, много ли у него в жизни было радостей? Ради себя вообще не жил. Не на армейской службе, а все одно, – сорок лет оттрубил от подъема до отбоя. Неужто не заслужил на прощанье глоток чистых нег?

Сказано – сделано. Тем более что никаких технических проблем не возникло. Одним из очевидных признаков прорыва в мировую цивилизацию стала открытая, бесперебойная и повсеместная торговля женским телом, как пивом. Тем же вечером Михаил Львович позвонил по газетному объявлению в разделе «Досуг» и нерешительно осведомился, на каких условиях… Деловой женский голос ответил: за два часа досуга – сто долларов. На всю ночь – триста. Объявлений в рекламной газете, какие бросают бесплатно в почтовый ящик, было множество, самых разнообразных, с интригующими подробностями: «Дешево», «Азиатка», «Все!», «Королевны», «С легким паром», «Тайский массаж», «Фотомодели», «Суперлюкс», «Самое-самое» – и прочее в том же духе. Михаил Львович позвонил по объявлению «Студентки», почему-то подумалось, что это безопаснее. Диспетчерше зачем-то сообщил: я, знаете ли, не так уж молод. В ответ услышал бодрое: хотите несовершеннолетнюю? Нет-нет, испугался Трунов, обыкновенную… И, уже повесив трубку, подумал: странно. Как это студентки могут быть несовершеннолетними?

Первый любовный опыт новой жизни прошел более чем удачно. Через полтора часа явилась юная блондинка с черной сумочкой через плечо. Хоть и совершеннолетняя, но безусловно годившаяся ему во внучки или правнучки. Назвалась Алисой, и ничего порочного он в ней не заметил. Скромно одетая, в длинной юбке, почти не накрашенная. Когда уселись за стол, на который Михаил Львович выставил угощение, не нашел ничего более разумного, чем спросить:

– Где учитесь, Алиса, если не секрет?

– На филфаке, – ответила девушка. – Ой, пожалуйста, мне только глоток шампанского.

– Совсем не пьете?

– На работе – ни-ни. С этим у нас строго.

По каким-то признакам она угадала, что он нервничает. Дружелюбно положила нежную ладошку на его склеротическую длань.

– Не волнуйтесь, Михаил Львович, все будет хорошо. Где у вас спальня? Увы, у нас мало времени, – улыбаясь, взглянула на часики. – Осталось чуть больше часа.

– Вы же только приехали!

Потупилась смущенно:

– Извините, дорога входит в тариф. Так что давайте не будем терять время. Поднимайтесь, дорогой. Лучше потом по рюмочке выпьем.

Он был совершенно покорен ее непосредственностью и деликатным обхождением. И уж совсем воспламенился, услышав искренний комплимент, заверивший его любовный подвиг:

– Ну, дедушка, вы меня просто замотали. За вами никакой молодой не угонится.

Он предложил Алисе остаться на ночь, и она охотно согласилась, только позвонила в контору, чтобы предупредить. Эта ночь положила начало хороводу счастливейших ночей и дней, наполненных женским смехом, визгом, иногда слезами, иногда пылкими признаниями, и вообще всей той чарующей неразберихой и суматохой, которая делает жизнь похожей на затянувшееся любовное сновидение. Он привык к милым, беспутным, коварным, а в сущности, беспомощным созданиям, превратившим его увядание в бесконечную череду мимолетных, необременительных приключений. Да и увядания не было. Напротив, день ото дня он чувствовал себя все крепче, и через год мало кто из его прежних знакомых узнал бы в нем былого вечно нахмуренного и сосредоточенного высокопоставленного чиновника одной из самых грозных организаций страны. Иногда у него возникало чувство, что наконец-то он обрел свое истинное предназначение: быть покровителем, добрым дядюшкой всех этих невинных, пропащих созданий, вороватых и алчных, остроумных и туповатых, непостижимо прекрасных, как спугнутая с веток, взмывшая в воздух стайка весенних птах. Некоторые из них привязывались к нему надолго, чувствовали себя в его квартире, как в собственном гнездовье, ночевали и дневали в разных углах огромной квартиры, и это тоже его умиляло, хотя через несколько месяцев многие вещи куда-то подевались, включая картины, посуду и предметы мебели. Что за беда, зато он больше не был одиноким. При этом Михаил Львович не забывал учить своих прелестниц уму-разуму, бывало, в разгар самых разнузданных утех пытался вернуть их на путь добродетели, с серьезным видом внушая, что то, чем они занимаются, глубоко предосудительно с точки зрения общечеловеческой морали. На обольстительниц его проповеди действовали как допинг, некоторые помирали со смеху, но находились и такие, кто слушал внимательно, и, едва ублажив его ненасытную плоть, давал клятву немедленно покончить с позорным ремеслом и устроиться на обувную фабрику либо, на худой конец, поломойкой в богатый дом.

Однако известно, что все хорошее рано или поздно кончается, и для Михаила Львовича наступили трудные времена. Его накопления истаяли, на пенсию шибко не погуляешь, и впору было объявлять о своем полном банкротстве. О-о, как он хотел этого избежать, как надеялся умереть в окружении юных, смеющихся лиц. И хотя многие девчонки, особенно залетные, не москвички, привязавшиеся к нему, как к своему «бедному папочке», давно не брали с него платы за услуги, довольствуясь квартирой и столом (единственное условие – не водить кавалеров), его мужское самолюбие заранее страдало. Он не собирался на старости лет превращаться в заурядного сутенера. В тот вечер они были в квартире вдвоем с Алисой, сидели на кухне, пили чай и мирно беседовали. Первая его девушка по объявлению за год стала ему настоящим другом и, может быть, по душе была ближе, чем родные сыновья. Кстати, она ушла из «Досуга» и теперь лишь изредка подрабатывала в массажном кабинете. У нее началась зимняя сессия в университете, она заглянула прямо с консультации, но, как обычно, засиделась. Ее тревожило подавленное состояние Михаила Львовича, и она пыталась его приободрить.

– Миша, дорогой, у вас нет денег? А у кого они есть? Неужто из-за этого стоит переживать?

– Ты же знаешь, Аля, я должен девочек кормить. Одевать. В конце концов, я чувствую за них ответственность.

– За этих бессовестных шлюшек? – возмутилась Алиса (на самом деле она была не Алиса, а Маша, но оба привыкли к ее рабочему имени).

– Не говори так, – укорил Михаил Львович. – Ты прекрасно понимаешь, все они несчастные создания…

– Ага, несчастные… Вот подождите, как только пронюхают, что вы на нуле – их как ветром сдует.

– Думаешь, всех?

– Ну, возможно, не всех. – Алиса всегда старалась быть справедливой в своих суждениях. – Возможно, некоторые не совсем скурвились.

Старик поморщился, он не любил, когда Алиса не сдерживалась в выражениях.

– Хотел с тобой посоветоваться, Аленька. Помнишь, у меня есть небольшая дачка по Калужской дороге. Ее можно продать. Я наводил справки. За нее можно взять тысяч тридцать.

– Голову свою продайте, – предложила студентка. – Если она вам больше не нужна.

– Еще я что подумал. Зачем мне такая огромная квартира? Мне вполне хватит двухкомнатной. А разницу… Хотя, с другой стороны, с этой квартирой связано множество воспоминаний…

Девушка резко поднялась из-за стола, открыла кухонный шкафчик и достала початую бутылку грузинского вина.

– Злишься, малышка? Почему? – робко спросил Михаил Львович.

– Да слушать невозможно без слез. Как ребенок малый. Кому сказать, не поверят. Дед Мороз из КГБ. А ведь я, Мишенька, предупреждала.

– О чем, сокровище мое?

– Злоупотребления, дружочек. Нет, вы не старый, вы мужчина в полном соку. Но нельзя так себя расходовать. В первую очередь это отражается на рассудке. Происходит обратная сублимация. Вы прочитали исследование профессора Жоховцева? Или опять только пролистали?

– Прочитал, – соврал Михаил Львович. – От корки до корки. Очень любопытно.

– Хорошо. Зачем вы дали этой поганке Цыпочке пятьсот баксов?

– Но как же, как же, – заспешил Михаил Львович. – Ей необходимо лечь в клинику. У нее все признаки иммунного дефицита. На днях с ней случился обморок прямо в процессе…

Трунов слегка покраснел, Алиса скривилась как от зубной боли, осушила чашку вина.

– Боже мой, боже мой, Михаил Львович! Обморок во время случки. Да она просто издевается над вами. Они все над вами потешаются, разве не видите? Сосут из вас деньги, безмозглые, наглые твари!

– Аля, Аленька, – старик протестующе поднял руку, – ты не права. Вспомни, ты про Наденьку Елизарову тоже говорила, что она симулянтка, а где теперь Наденька?

– При чем тут Наденька? – Девушка глядела на него остолбенело. – Нажралась ханки, кольнула не ту дозу, ну и откинулась. Обычный исход для наркоманки. Кстати, если бы вы ей не потакали… – Алиса прикусила язычок, но было поздно.

– Значит, полагаешь, я виноват в ее смерти?

– Косвенно, да, нельзя под них стелиться. Если с ними по-хорошему, они наглеют еще больше. Эти твари понимают только оплеухи. Завтра принесу последнюю работу Спенсера. Он хоть американец, но пишет дельные вещи. Во всяком случае, в области геронтологии один из самых авторитетных специалистов. Проблемы старческого слабоумия он рассматривает в увязке как раз с сексуальной активностью…

– Аля, ты меня убиваешь.

– Чем?

– Раньше ты не была такой бессердечной. Ладно, не жалеешь Цыпочку, но ведь Надя была твоей подругой. Как же можно!

Алиса изобразила крайнее изумление, но ответить не успела: позвонили в дверь. Девушка пошла открывать, ядовито заметив:

– Кто-то из ваших монашек вернулся с работы. Радуйтесь, господин благодетель.

Она ошиблась. Через минуту привела на кухню двух рослых молодых людей в одинаковых дубленках. Виновато заметила:

– Говорят, по делу, Михаил Львович. Не надо было пускать, да? Я в глазок не посмотрела, они и вперлись.

– Кто вы? – спросил Михаил Львович. Он насторожился, но не слишком. Бандитов он не боялся. За ним, пусть пенсионером, до сих пор стоял грозный авторитет могущественных карательных структур. Если бы не это, как бы он, одинокий старик, уцелел в четырехкомнатных хоромах? Наехать на него могли разве что какие-нибудь отморозки.

Один из молодых людей, а это был Коломеец, откашлялся и изрек с печальным видом:

– Извините за поздний визит, господин Трунов, дело действительно срочное. Не могли бы вы уделить нам…

– Слушаю вас.

– Хотелось бы поговорить тет-а-тет.

Алиса возмущенно фыркнула и плюхнулась на стул.

– От этой девочки у меня секретов нет.

– Она вам кем приходится? – вежливо поинтересовался Валенок. – Домработница или приживалка?

– Заткни пасть, – рявкнула Алиса, одарив Мику уничтожающим взглядом. – А то сейчас узнаешь, какая я приживалка.

– Ух ты! – восхитился Валенок. – Голосина как у Пугачихи. Девушка, я не хотел вас обидеть.

– Мы к вам по рекомендации господина Скороходова, – сказал Коломеец. – Вам что-нибудь говорит это имя?

Это имя, разумеется, говорило Михаилу Львовичу о многом. Один из лидеров московской правящей элиты, прожженный жучила. Начинал еще совсем желторотым мальчишкой в команде Ельцина. Выдвинулся как ловкий организатор пропагандистских шоу. В частности, это он, кажется, водил Бориса по районным поликлиникам и возил в троллейбусе, когда тот боролся с привилегиями. Демократ первого, самого чистого разлива. Личных дел Трунов с ним никогда не имел. Зато прекрасно помнил его супругу, с которой пересекался на столичных тусовках. Очаровательнейшая дама. Полная тайных страстей. Невостребованная. Однако на ту пору, дико вспомнить, женщины мало интересовали Трунова.

– Слушаю вас, – повторил Михаил Львович. Жека улыбнулся Алисе, улыбка эта напоминала гримасу хирурга, с какой он обращается к больному перед тем, как сообщить роковой диагноз.

– Не судите строго, мисс, но речь идет о третьих лицах, поэтому мы не имеем права…

– Если вы пришли выклянчивать деньги под какую-нибудь аферу, зря стараетесь, – предупредила Алиса. – Михаил Львович, увы, нищий.

– Ладно, малышка, – сказал Трунов. – Уж раз ты их пустила…

Он проводил их в свой кабинет, предварительно попросив снять верхнюю одежду. Кабинет давно не был тем местом, где он когда-то работал. Скорее напоминал гостиничный номер: диван, раскладушка и два надувных матраса на полу. Хозяин извинился за беспорядок, усадил гостей в кресла, уселся и сам.

– Так что вам угодно? Кстати, хотелось бы все же знать, кто вы такие?

Коломеец назвал себя и Валенка по имени-отчеству, а дальше без перехода выдал такое, от чего у Михаила Львовича внезапно засосало под ложечкой. Молодым людям требовалась информация, касающаяся одного из могущественных российских магнатов, Станислава Ильича Желудева, ни больше ни меньше. Причем понятно, какого свойства. Молодой человек, назвавшийся Евгением Потаповичем, высказал свою просьбу с таким видом, словно речь шла о десятке взаймы до понедельника. Справившись с шоком, Михаил Львович спросил:

– Вас прислал господин Скороходов?

– Так мы не говорили, – ответил Коломеец. – Я сказал, у нас от него рекомендация.

– Очень хорошо. Значит, я могу ему позвонить, и он подтвердит?

– Позвонить, конечно, можете, но Егор Антонович отопрется. Вы же знаете, какие они там все конспираторы.

– Да, – согласился Трунов. – Они все конспираторы. А вы, выходит, действуете в открытую. И зачем вам это понадобилось, разрешите узнать?

– Мы – предприниматели, – напомнил Коломеец. – Господин Желудев нас немного кинул. Ищем средства, чтобы оказать на него давление.

– Понятно. – Михаил Львович задумался, пожевал губами. Потянулся за сигаретой. Разумеется, он не поверил ни единому слову, но чем-то гости ему понравились. Придя с дичайшей просьбой, они отнюдь не выглядели полоумными. Возможно, их следовало предостеречь, спасти от самих себя.

– А если я скажу, что у меня нет того, что вам нужно?

На сей раз ответил Валенок.

– Без информации мы отсюда не уйдем, – сказал он как-то задушевно.

– Угроза? – одними глазами улыбнулся Трунов.

– Констатация, – уточнил Коломеец. – У нас нет выбора. Слишком многое поставлено на карту.

– Давайте говорить откровенно, милые юноши. Даже будь у вас на руках самый убийственный компромат на многоуважаемого Станислава Ильича, вы не сможете его использовать. Неужто не понимаете? У вас нет ни единого шанса.

Гости переглянулись, и на мгновение Трунов испытал к ним жалость, как если бы вернулись из Америки родные сыновья и попросили у него политического убежища. Коломеец сказал:

– Конечно, вы по-своему правы, Михаил Львович. Однако наверняка среди деяний товарища Желудя есть такие, которые он предпочел бы скрыть от внимания благодарной общественности.

– Красиво излагаете, юноша, – оценил Трунов. – Конечно, есть и такие. Все дело в том, кто предложил ему товар. С вами он не станет говорить. Это, наверное, обидно для вас, но это так.

– Не о том толкуем, – вдруг занервничал Валенок. – Время теряем. Евгений Потапович не сказал главного. Мы готовы заплатить за ваши сведения.

– Даже так? – Михаил Львович все-таки закурил. – И сколько же?

– В пределах разумного, – ответил Коломеец. – Допустим, тысячу американских долларов.

Трунов поперхнулся дымом.

– Круто, ничего не скажешь. Почему не тысячу рублей?

Наступила нехорошая пауза, и Михаил Львович поспешил смягчить свою шутку:

– Не знаю, что вы задумали, да меня это и не касается. Хуже, что я вас не знаю. Вижу, вы энергичные, интеллигентные ребята, но кто вы на самом деле? Какая у вас цель? Ведь вы хотите получить сведения, которые могут стоить мне головы. Господин Желудев подергает за свои ниточки, и самые опытные профессионалы тут же возьмут след. И выйдут на меня. Это неизбежно. Мальчики, поймите, на таких, как он, сегодня работает все государство. Именно государство обеспечивает им безопасность и комфорт. Все законы подстроены под них. Какой мне резон совать голову в петлю? Назовите хоть один. При этом за тысячу долларов. Согласен, деньги немалые, но, боюсь, при складывающейся ситуации я их не успею потратить.

– Убедили, – сказал Коломеец. – Пять тысяч, но это предел.

– А резон? Почему я должен ввязываться в чужие, опасные игры?

– Если вы честный человек, он у вас есть, Михаил Львович. Вы же честный человек?

– Надеюсь… Хотя, полагаю, Станислав Ильич о себе точно такого же мнения… Чем он вам все-таки так досадил, Евгений… Потапович?

Жека взглянул на Валенка, тот важно кивнул:

– Ничего особенного, Михаил Львович. У нашего друга невесту похитил. Убил ее отца. Поджег дом. Пустяки. Шалости олигарха, которому чуть-чуть прищемили мозоль. Но для нашего друга это важно, он любит эту девушку, если понимаете, о чем речь.