Текст книги "Принцесса Анита и ее возлюбленный"

Автор книги: Анатолий Афанасьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)

– Сведущие люди рассказывали. А в романах об этом не пишут, вот что странно.

Заметила шрам у него за ухом и бурую вмятину пониже ключицы с неровными краями. Раньше этого не было. Потрогала пальцем плотный бугорок. Смертная тоска на мгновение сковала ее грудь, даже в глазах потемнело и солнце в занавесках подернулось черной каймой.

– Не будет нам счастья, Никитушка. Мы с тобой обреченные.

Никита поудобнее подложил ей руку под голову:

– Рассказывай, мне интересно. Я соскучился по твоим глупостям. Почему обреченные?

Глядя в потолок, монотонным голосом Анита открыла горестные обстоятельства своего положения. Все без утайки. И про поджог, и про заново данное Станиславу Ильичу слово.

– Мне деваться некуда. Если с папой что-нибудь случится…

Для Никиты все, что рассказала Анита, не было новостью. Общую картину он так себе и представлял, детали не имели значения. У него было достаточно времени, чтобы все обдумать и свести концы с концами. Около трех месяцев никто не давал гроша ломаного за его жизнь. Жека с Валенком вытащили его из квартиры, в сущности, бездыханного и отвезли не в больницу, а в Старый Крым, к знаменитому знахарю-татарину, родственнику Равиля. Там его выхаживали. Старый Муса Джаваев оговорил странное условие: если поднимет парня, тот останется с ним еще на год. Жека с Валенком поручились, что так и будет, но Никита, когда начал потихоньку передвигаться, заново учась ходить, сумел внушить знахарю, что условие для него неприемлемо. Хотя готов отслужить любым другим способом. Муса Джаваев огорчился, но не настаивал. Никита в горячке, в бреду наговорил много такого, из чего старик понял, что столкнулся с редчайшим случаем любовного помешательства. Так оно и было. В своих мучительных потусторонних скитаниях, длившихся целую вечность, Никита часто встречался с принцессой и, конечно, только благодаря этому не подох.

– Хоть знаешь, что лежишь с покойником? – спросил он.

– Еще бы, – отозвалась Анита, немного оживившись. – Станислав Ильич привез фотографии. Жутко смотреть. И тебя похоронили?

– Конечно, – с гордостью ответил Никита. – Правда, я там не был, но говорят, похороны получились отличные. Многие плакали. Я даже не ожидал. Валенок чуть башку не разбил о надгробие. Так переживал. Понимаешь, к чему веду?

– Не совсем…

– Веду я к тому, что покойника никто не ищет. Покойник никому не нужен. Процент с него не слупишь, наказать уже нельзя. Покойник автоматически освобождается от всех земных долгов. Если тебя, к примеру, похоронят, Желудь враз успокоится. И самолюбие у него не будет страдать, что отобрали игрушку.

Анита приподнялась на локте, пригляделась к возлюбленному. То, что увидела – сияющая улыбка, добрые глаза, – внушило ей некоторое беспокойство.

– Дорогой, тебе вредно заниматься любовью. Ты сразу начинаешь заговариваться.

– Устроить это нетрудно. Дорожная авария, пустой гробик, служба в костеле… Все обойдется не больше чем в штуку.

– Я православная, – уточнила Анита.

– Тем более… С православными нынче вообще разговор короткий. Их у нас дома по миллиону в год вырубают. И никто пока не спохватился. Наоборот, переживаем мощный экономический подъем.

– Ой! – Анита взглянула на ручные часики, встрепенулась, куда-то ринулась с кровати.

– Не спеши, – удержал Никита. – Мы ничего толком не обсудили. Какая машина, где? Кто будет за баранкой? Кто даст медицинское заключение? Вопросов много, нельзя так сразу. Нужна тщательная подготовка. Наобум такие вещи не делают.

– Остроумно. – Анита уже натягивала юбку. – Ой, опаздываю! Кшися в кондитерской ждет. Как же время так пролетело?

– Кшися, кто такая?

– Ясновидящая. Подружка моя. Она у нас работает. Если бы не она, я бы не знала, что ты живой.

– Кому еще про меня говорила?

– Что живой, никому.

– И не надо говорить. Особенно мадам. Ее Желудь с потрохами купил.

– Знаю. Все равно ее люблю, она несчастная женщина.

– На свете много несчастных, всех не пережалеешь. Потянул ее за руку, опрокинул на кровать. Анита слабо сопротивлялась, попискивала утробно, но недолго.

В кондитерскую опоздала на два часа, но Кшися ее дождалась. Сидела за столиком, ковыряла серебряной ложечкой в пустой вазочке от мороженого. Ей одного взгляда хватило, чтобы понять, что произошло с принцессой. Укорять не стала, протянула с завистью:

– Матка боска! Вот мы так когда-то с Янеком как начнем кувыркаться, глянь – уж темно на дворе.

Анита упала на стул:

– Сил не осталось. Заметно, да?

– Чего ж не заметно, на утопленницу похожа. Не думала, что панночка на такое способная.

Анита обиделась:

– Кшиська, не смотри на меня как на шлюху. Не смей. У нас все по-другому.

– У всех по-другому, – мудро заметила ясновидящая. – Кофе будешь пить? Да чего я спрашиваю…

Сбегала к стойке, принесла две большие чашки и тарелку с пирожными. Одну чашку, без сливок, поставила перед принцессой. Анита, обижаясь, сделала два-три быстрых глотка.

– Изумительный кофе. Видишь, какая густая пенка?

– Он надолго приехал?

– Насовсем, – беззаботно ответила Анита с набитым пирожным ртом. – Сказал, без меня не может.

– А ты?

– Что я? Я как он.

– А этот, московский пузан?

– Что – пузан? Он сам по себе. Напишу, что опять передумала. Пусть утрется. Кшиська, ты о чем говоришь? Что же, по-твоему, я с одним сплю, за другого замуж пойду? Пусть я развратная, но не до такой же степени.

Кшися оторопело следила, как принцесса, всегда такая деликатная, выдержанная, культурная, с жадностью поглощает эклеры, громко прихлебывая кофе. Вытерла салфеткой ее замасленный подбородок.

– Матка боска! – повторила в отчаянии.

– Ой, не надо! – возмутилась Анита. – Что ты каркаешь как вещунья? Хочешь, чтобы я с тобой вместе каркала? Какой в этом толк.

– Я не каркаю. – У Кшиси глаза увлажнились. – Но чувствую, чувствую… Скоро прольется чья-то кровь.

5

Газета «Свободная Варшава», декабрь 200… года.

Статья известного журналиста Яна Пучика «Давайте не расслабляться».

«…Похоже, русские никогда не оставят нас в покое. Пусть их присутствие не так назойливо, как в прежние времена, но вряд ли хоть один крупный коррупционный скандал в столице обходится без их прямого или косвенного участия. Дотошный читатель вправе спросить, какая связь между вышесказанным и трагической гибелью молодой русской скрипачки под колесами микроавтобуса «мицубиси», скрывшегося с места происшествия? Действительно, на первый взгляд связи нет никакой. Но только на первый взгляд… Как мы узнали из конфиденциальных источников, Анна Нестерова, дочь профессора-историка Ивана Нестерова, отпрыска родовитой фамилии, эмигрировавшей из России в 20-х годах XX века, была помолвлена с неким российским миллионером Станиславом Желудевым, фигурой печально известной в бизнес-кругах, уже дважды объявлявшимся в розыск по линии Интерпола, но оба раза с непостижимой ловкостью, присущей, кстати, всей нынешней олигархии, переводившим криминальный конфликт в область политики и таким образом избегавшим уголовного преследования. Недавно господин Желудев в очередной раз побывал в Варшаве, где, естественно, чувствует себя как дома. Логично предположить, что между ним и его невестой произошла размолвка и неразумная девица, проще говоря, дала ему от ворот поворот. Такое предположение подтверждают два красноречивых факта: ночной поджог дома Нестеровых в Зомбках, случившийся буквально следом за визитом жениха, и поспешный отъезд миллионера в Давос якобы по коммерческой надобности. А еще через несколько дней погибла и сама невеста, причем при весьма туманных обстоятельствах. Около семи вечера Анна Нестерова вышла из аптеки на улице Крестовского, и промчавшийся мимо «мицубиси» с заляпанными грязью номерами, по свидетельствам очевидцев, буквально размазал ее по стене и скрылся в неизвестном направлении. Вероятно, способный к логическому размышлению читатель сам сделает выводы, в отличие от работников прокуратуры, которые во всех преступлениях, связанных с русской мафией, ведут себя как нерадивые школьники: невинно моргают глазками и бормочут что-то абсолютно невразумительное… По поводу этого происшествия хочется сказать еще вот что. Разумеется, мы выражаем соболезнования несчастному отцу (кстати, хорошо бы выяснить, почему у него до сих пор французское гражданство?), но заодно, нам кажется, мы вправе задать риторический вопрос, на который вот уже столько лет не можем получить ответа: до каких пор наш мирный город будет служить удобной площадкой для бандитских разборок чужеземцев? Кто защитит чересчур благодушных варшавян от продолжающей экспансии насилия со стороны обезумевшего «русского брата»?..»

Иван Федорович читал заметку с тяжелым чувством, какое охватывает нормального человека при столкновении со случаем внезапного умственного расстройства. Родилось это чувство не сию минуту, оно преследовало его уже несколько дней. Он лишь не мог точно определить, кто сошел с ума – все окружающие либо он сам. Затея с исчезновением дочери, обставленная в традициях голливудского боевика, сперва, когда он услышал о ней от Аниты, сама по себе показалась ему бредовой, о чем он сразу сказал, но она сумела его убедить. Чему не приходилось особенно удивляться. Он сам склонялся к мысли, что обыкновенными средствами от московского жениха не избавиться, а ночной пожар убедил его в том, что для достижения цели Желудев способен на все. Экзотический выход из положения, предложенный Анитой, вернее, ее другом Никитой, о котором Иван Федорович пока знал лишь то, что он возлюбленный дочери, назначенный ей небесами, был плох не своим экстремизмом (Иван Федорович способен был принять и не такое, коли речь шла о безопасности дочери), а возможными последствиями. Мистификация неизбежно влекла за собой огромные перемены в ее жизни, ломала все планы на будущее, погружала ее судьбу в неизвестность и прочее, прочее, но, когда он высказал свои опасения девочке, та ответила просто и четко:

– Хорошо, папочка, что ты можешь предложить взамен?

– Может быть, мы преувеличиваем опасность?

– Скорее преуменьшаем. Хочешь проверить? Прошу тебя, поговори с Никитой.

Проверять Иван Федорович не захотел и от встречи с новым женихом отказался. Он не принимал участия в подготовке инсценировки, хотя пришлось разориться на пять тысяч долларов на организационные расходы (больше всех почему-то слупил медэксперт, давший фальшивое заключение о смерти, – полторы тысячи), зато пожилая женщина и студент университета, выступавшие свидетелями наезда, взяли всего по сотне на нос.

Никита управился со всеми проблемами за три дня, постоянно поддерживая телефонную связь с Анитой, из дома она больше не выходила. Самым трудным оказалось удержать в неведении Софью Борисовну. Ведьминым чутьем она сразу уловила, что в доме готовится что-то важное, во что ее не хотят посвящать. С напором подступила к графу, но Иван Федорович, всегда предельно учтивый, на сей раз отвечал неопределенно и своим невнятным мычанием чуть не довел ее до истерики. Последнюю попытку она сделала, набросившись на него в библиотеке, в его святая святых.

– Прошу прощения, граф, – грозно заявила с порога. – Хотелось бы все-таки знать, что происходит?

– О чем вы, душа моя? – Иван Федорович с неохотой оторвался от замечательной монографии по палеонтологии профессора Вильгельма Штауфера.

– Кажется, я не давала повода считать меня идиоткой? Или я ошибаюсь?

– Что с вами, Софи? Кто вас считает идиоткой?

– Со мной, слава господу, ничего, а вот что с принцессой? Почему она опять отказывается ехать в Вену? Мы что, уже так разбогатели? Нас уже не пугает неустойка?

– Ах, вот вы о чем. – Иван Федорович старался не смотреть в пылающие гневные очи мадам. Когда она устраивала подобные семейные сцены, он каждый раз мысленно хвалил себя за то, что не переступил роковую черту в их отношениях, хотя в свое время, спустя год после смерти Барбары, было близко к тому, очень близко. – Но ведь Анечка немного больна? Или нет?

– Именно или нет. Чем же она, с вашего позволения, изволила приболеть? Надеюсь, ничего серьезного?

– Нет-нет, вряд ли… Почему бы вам, Софи, не спросить у нее самой. Насколько мне известно, у вас нет тайн друг от друга.

– Представьте себе, спрашивала. – Софья Борисовна расположилась на диване в позе отдыхающей львицы, сунула в рот пахитоску. Иван Федорович кинулся к ней с зажигалкой, дама милостиво кивнула, но прикурила от своей. – Да, спрашивала, представьте себе, даже предлагала помощь, но наткнулась, мягко говоря, на хамство.

– О-о!

– Я не осуждаю девочку, в ее положении любая может сорваться, но приличия остаются приличиями. Я не могу позволить…

– Хорошо, Софи, сегодня же поговорю с ней.

– Ни в коем случае! – Софья Борисовна искренне всполошилась. – Вы же знаете Аниту. Она замкнется и будет еще хуже… Хорошо, оставим в стороне концерты и то, что она совершенно перестала заниматься, но что означает ее бесконечная болтовня по телефону? Прежде она никогда не была такой трещоткой. При этом стоит мне появиться, она тут же бросает трубку. С кем она разговаривает? Вы в курсе, граф? Или вас, как отца, это не интересует?

– Может быть, с подругами? Знаете, девичьи секреты и все такое.

– Иван Федорович! Прошу вас, будьте откровенны. Вы мне не доверяете? Если так, то чем это вызвано? Имею я право знать?

– Как можно, Софи! – Не привыкший к вранью Иван Федорович покраснел. – Вы прекрасно знаете, я давно считаю вас членом нашей семьи.

– Спасибо и на этом… – Софья Борисовна сменила тон, поняв, что прямым наскоком ничего не добьется. – Есть еще проблема, граф. Мне кажется, эта сумасбродная полячка дурно на нее влияет. Их ночные посиделки не доведут до добра. Вы ведь в курсе, чем они занимаются?

– Нет, а чем?

– Общаются с духами. Ни больше ни меньше.

– Милая Софи, но это пустое. Девочки развлекаются как умеют.

– Возможно. Но если принять во внимание, в каком и без того состоянии психика принцессы, Кшисю следует убрать из дома. Нечего ей тут околачиваться.

– Нет, на это Аня никогда не согласится.

– Что значит, Аня не согласится? В конце концов, кто в доме хозяин – вы или она?

– Конечно, она. – Иван Федорович смиренно улыбался. – Разве вы до сих пор не заметили?

После такого признания Софье Борисовне оставалось только горделиво удалиться…

В пятницу, когда Иван Федорович прилег вздремнуть перед обедом, Анита зашла попрощаться. Вошла в дорожном костюме, он сразу все понял. Сердце зажало в тиски.

– Уже?!

– Да, папа… – Ей вдруг захотелось забраться к нему на колени, как много лет назад. Вот был бы номер. Вместо этого опустилась на коврик у его ног. – Не надо грустить. Мы ненадолго расстаемся. Потом, ты всегда знаешь, как меня найти.

В выражении ее лица, знакомого ему до последней черточки, не было и тени сомнения. В отличие от него, она была уверена, что поступает правильно.

– Наверное, котенок, я должен испытывать глубокое чувство вины, – произнес он негромко. – Отец, не сумевший защитить дочь, отпускающий ее неизвестно с кем…

– Папа!

– Подожди, девочка, не суетись… Послушай никчемного старого папочку… Так вот, я ничего подобного не испытываю – ни вины, ни сожаления. Я все думал, почему так? Ведь я люблю тебя больше всего на свете, ты все, что у меня есть, за что стоит цепляться, – и такое страшное событие, а я вроде бы спокоен, вроде бы принимаю происходящее как естественный порядок вещей. Как понять? А объяснение самое простое, и оно единственное: мы и не заметили, как мир превратился в театр абсурда, в нем сместились все прежние понятия и ценности, и мы, его несчастные актеры, дожившие до апокалипсиса, даже те, кто внутренне протестовал, в конце концов смирились с этим, приняли новый уклад, новые правила сосуществования людей как неизбежное зло, с которым бессмысленно бороться. Как бороться с карой Господней, тем более что она заслуженная?

– Папа, все, что ты говоришь, важно, интересно, но мне пора. У Никиты все просчитано до минуты.

Тиски, замкнувшие сердце, сжались до предела, но Иван Федорович встал, нарядился в длиннополый халат, туго затянул пояс.

– Давай повторим. Если все закончится благополучно, ты уже завтра позвонишь из Ниццы, так?

– По факсу, папа. Ровно в десять вечера. Условленным кодом. Чтобы никто не догадался.

– Что ж, поиграем в шпиончиков, даже забавно. Ты хорошо запомнила, кто такой Максимиллиан де Аршак?

– Да, мой троюродный дядя, князь Черкизов Егорий Александрович.

– Надеюсь, и он не забыл, кто он такой… Кажется, все остальное обговорили?.. – Иван Федорович стоял посреди комнаты растерянный и унылый, покачивался, как от ветра.

Анита бросилась к нему на грудь:

– Папочка, родной, не надо так. Ну соберись… Сам же сказал – забавно. Давай смотреть на это как на приключение. Пройдет время, вспомним и посмеемся.

– Ты мужественная девочка, я горжусь тобой… Но… Ты действительно любишь этого мальчика?

– Папа, он не мальчик… Ты тоже полюбишь его, когда узнаешь… Прощай, папочка! Не ходи за мной, это подозрительно.

Дверь закрылась тихо, и Иван Федорович вынужден был присесть на стул, сжимая грудь руками.

Кшися ждала внизу, уже в шубке и с хозяйственной сумкой в руке. Но просто так ускользнуть из дома им не удалось. Налетела откуда-то всполошенная Софья Борисовна.

– Куда это вы в такой мороз?

– За покупками, – весело отозвалась Анита. – Папа просил кое-что купить. Хотите с нами?

– Но ведь ты, кажется, хвораешь?

– Выздоравливаю… Свежий воздух только на пользу.

– И когда вернешься?

– Туда и обратно. К ужину буду дома.

Софья Борисовна не успела больше ничего спросить, девушки выбежали на улицу. Смеясь, на виду у шпиков, один из которых привычно пощелкал фотоаппаратом, уселись в «шкоду». Анита припарковала машину за квартал от аптеки, Кшисю высадила еще раньше. Попрощались по-деловому.

– Приглядывай за папой, – попросила Анита. – На тебя только могу надеяться.

– Не волнуйся. – У ясновидящей в глазах светился восторг и упоение. – Ах, как хорошо, как славно!

– Что славно?

– Яночка, ты такая смелая, почему я не такая…

– Будешь смелая, когда хвост прищемят.

Дальше все прошло как по писаному. Никита оказался гениальным организатором дорожных происшествий. Ровно в половине шестого промчался мимо нее на микроавтобусе «мицубиси», и она с криком упала на подмороженный асфальт. Лежать мертвой пришлось недолго, замерзнуть не успела. Даже зеваки не успели собраться, кроме двух-трех, нанятых за деньги. Никита вернулся с каким-то крепко подпитым мужичком и с носилками. Шепнул ей на ухо:

– Умница! Только не переиграй.

Ее положили на носилки, подняли и запихнули в фургон с эмблемой Красного Креста на борту. Бедовый журналист, отснявший на пленку живописный труп девушки на тротуаре и поместивший его в вечерней газете, взял за работу 250 баксов. В фургоне, на ходу, когда Никита разрешил ей воскреснуть, Анита первым делом поинтересовалась, как она, в его представлении, могла переиграть?

– Я за себя опасался, – признался Никита. – Уж больно хотелось тебя пощекотать. Представляешь?

6

Выстроившиеся друг дружке в затылок белые коттеджи на Лазурном берегу. Стиль смешанный: ампир, барокко, современные вкрапления. Ажурные изгороди из металлокерамики, стрельчатые окна. Подъездные аллеи вроде выпавших из собачьей пасти бледно-розовых языков. Нарядные, как торты, коробки гаражей. Из каждого окна можно рукой дотянуться до сонно посапывающего, поседевшего к декабрю Средиземного моря. Один из коттеджей принадлежал де Аршаку, бывшему князю Черкизову, спивающемуся в полном одиночестве господину неопределенной наружности. У него в гостях Анита и ее возлюбленный провели счастливейшие дни своей жизни.

Добрались сюда ранним утром на такси, поселок еще спал, укрытый голубоватым, теплым небесным пологом, и оба на миг оторопели, одинаково им померещилось: не вернулись ли по ошибке в Ялту, в город первого свидания? Хорошее предзнаменование.

Хозяина долго не могли добудиться, колотили и в дверь, и в окна и уж было решили, что его нет дома, начали рассуждать, что делать дальше, как внезапно одно из окон распахнулось и в проеме возникла бородатая фигура в тельняшке, с растрепанной головой и осоловелым ликом. Старик хитро прищурился и произнес на чистейшем русском языке:

– Чего зря ломитесь, ребятки, дверь-то открыта.

Так, через окно, познакомились с князем Черкизовым.

Чуть позже сидели на просторной кухне в лазоревых тонах за завтраком, состоящим из водки, пива, круга подкопченного сыра и каравая белого хлеба с обгорелыми боками. Весь первый день у них не было уверенности, что князь принимает их за тех, кто они есть на самом деле. Он никак не мог запомнить их имена, Аниту упорно называл «мисс Франция», к Никите обращался более длинно – «мой маленький сиракузский друг». Украдкой они даже поспорили. Никита полагал, что у хозяина натуральная белая горячка, Анита возмущенно уверяла, что князь просто дурачится. Впоследствии выяснилось, что оба ошибались. Ближе к вечеру, когда князь после долгого похмельного сна чуточку протрезвел, он открыл им правду. Оказалось, что, как и они, Егорий Александрович принадлежит к подпольной террористической организации «Свободная Европа» и вынужден соблюдать строжайшую конспирацию. Сообщив это, князь попросил «маленького сиракузского друга» выглянуть в окно и проверить, не собралась ли толпа. Никита, даже не выглядывая, ответил, что нет, не собралась.

– Отлично, – обрадовался князь. – Значит, мы их сбили со следа. По этому поводу, друзья мои, не грех пропустить по рюмашке. Но все же не следует терять бдительность. Они вполне могут прятаться в кустах.

– Егорий Александрович, вы опасаетесь кого-то конкретно или вообще? – впадая в заговорщический тон, поинтересовался Никита.

– Понимаю подтекст вашего замечания, мой маленький сиракузский друг, – благодушно улыбнулся князь. – Вероятно, полагаете, старый пьянчужка малость свихнулся. Уверяю, это не так. Кстати, мисс, ваш дражайший родитель тоже считал меня ненормальным, но почему-то, когда понадобилась помощь, обратился именно ко мне. Он ведь у вас, кажется, по роду занятий садовник?

– Скорее историк.

– Ах да, припоминаю… О-хо-хо, грехи наши тяжкие. Вместо того чтобы просто жить, предпочитаем ковыряться в окаменелом дерьме. Один из печальнейших, неоспоримых признаков генетического вырождения… Интеллектуальная некромания…

Вечером, набродившись по побережью, зашли перекусить в пиццерию с пугающим названием «Циклоп». Заведение располагалось в плывущем по камням изящном паруснике с растекающейся по бортам иллюминацией. Праздничное электрическое многоцветье периодически складывалось в изображения фантастических блюд: то это был громадный кусок мяса с лопающимися на нем пузырьками жира, то акулья башка с засунутой в пасть гвоздикой, то длинные гирлянды экзотических фруктов… Однако внутри все оказалось обыденно: несколько столиков, стойка бара, интимное освещение, немногочисленная публика, негромкая музыка откуда-то из-под потолочных стропил. Они заказали бутылку красного вина и фирменную пиццу тоже под названием «Циклоп», занявшую половину стола. Утомленные долгой прогулкой, с жадностью набросились на еду, испытывая жутковатое чувство, что у них один рот на двоих. Вторые сутки они были погружены в то таинственное состояние, когда мужчина и женщина, сосредоточась друг на друге, фактически перестают замечать окружающий мир, но при этом все ощущения приобретают невероятную остроту. Кто испытал подобное на себе, тому не надо объяснять, как это болезненно, а непосвященный все равно не поймет, о чем речь. На Востоке таких, поглощенных друг другом людей называют очарованными странниками, их не трогают, стараются обойти стороной, чтобы не подцепить невзначай анонимный вирус любви.

Разговаривают они обычно так же, как остальные, более или менее нормальные люди, хотя их легко отличить по глазам, в которых тлеют угольки отрешенности, как у наркоманов.

Утолив голод, Никита вернулся к животрепещущей теме: что все-таки собой представляет князь Черкизов и могут ли они считать себя в безопасности, укрывшись у него. Днем Анита отвечала утвердительно, но неохотно, а сейчас, разомлевшая от чудовищной пиццы-циклопа и двух бокалов вина, углубилась в воспоминания. Она помнила, как много лет назад дядя Макс (Егорий Александрович) приезжал к ним в гости в Зомбки. Ей было не больше шести-семи лет, но громадный человек с челюстью крокодила, вдруг поднявший ее с пола и швырнувший к потолку, запечатлелся в ее памяти как одно из жутковатых, неповторимых видений детства наравне с черным мужиком-землекопом, долгие годы являвшимся к ней во сне. История князя или, точнее, та ее часть, которая часто обсуждалась в их доме, была такова. Отпрыск знаменитого рода Черкизовых, эмигрировавших после революции частично во Францию, частично в Канаду, с юности отличался строптивым, чудаковатым нравом, сделавшим его имя притчей во языцех в эмигрантских кругах. Он гусарствовал и колобродил по всей Европе, становясь непременным участником большинства великосветских скандалов, вплоть до пятидесятых годов, до внезапной женитьбы на бедной французской девушке Жанне де Аршак, чьи родители держали небольшой цветочный магазин на улице Красных зорь, который вскоре пришлось заложить за долги. Жанна была одной из шести сестер де Аршак, и, по слухам, князь подобрал ее на Пляс-Пигаль, поселил в своем загородном поместье сперва в качестве наложницы, но так ею увлекся, что не прошло и года, как сочетался с ней законным браком, освященным по католическому обряду. С этого момента Егорий Александрович резко изменил беспутный образ жизни, начав с того, что отказался от наследственной фамилии и отныне именовал себя не иначе как маркиз Максимиллиан де Аршак. Благонравная идиллия супружества продолжалась около пяти лет и многочисленные родичи князя, заинтересованные в его судьбе, возносили хвалу Господу за то, что наставил повесу на путь истинный, хотя лишил попутно ума. Новоиспеченный маркиз и его законная супруга, успевшая за это время закончить медицинский коллеж, достигли столь высоких степеней духовного самосовершенствования, что якобы намеревались отбыть в одну из африканских стран с миссионерской целью, но тут произошел неожиданный срыв. Гром грянул с ясного неба, как это часто бывает в жизни, особенно с русскими людьми. Влюбленные супруги тихо-мирно ужинали в ресторане на Монмартре и о чем-то негромко заспорили (по полицейскому протоколу, выясняли, по чьей вине у них нет детей), постепенно разгорячились, и красавица Жанна, обладавшая, как выяснилось на следствии, вспыльчивым нравом, ткнула мужа вилкой в шею, после чего Максимиллиан-Егорий схватил со стола бутылку «Мадам Клико» урожая 1948 года и обрушил на голову супруги с такой силой, что та и пикнуть не успела, как померла. Перед тем как нанести роковой удар, князь произнес загадочную фразу, ставшую впоследствии основанием для психиатрической экспертизы. Бешено сверкая глазами, он выкрикнул:

– Раскольников старуху убил, а уж тебя, потаскуху, пришибу как комара!

После пятилетнего заключения князь на какое-то время вернулся к прежним занятиям, пил, буйствовал, путешествовал по свету, навестил однажды и книгочея Нестерова в его польском захолустье, пока наконец не осел под Ниццей в этом благословенном уголке, куда их с Никитой занесла судьба.

– Но я не сказала главного, – спохватилась Анита, вглядевшись в задумчивое лицо суженого. – Получается, будто это какой-то никчемный, пустой человечишка, но это вовсе не так. Егорий Александрович благороднейшая личность, он много страдал, но никогда никого не предал и умеет держать свое слово. Он человек чести, истинный дворянин.

Впервые услышав от Аниты намек на ее происхождение, Никита отреагировал довольно пренебрежительно:

– Если все дворяне были такими благородными, многое понятно.

– Что тебе понятно, Никитушка?

– Ну, революция и все прочее… Ладно, я в этом не силен. Вопрос в другом, может, он нас не выдаст по доброй воле, но уж больно выпивоха.

– Папа сказал, с ним никто не знается. Он же убийца. Его соседи побаиваются.

– Папа откуда знает?

– Что ты, Никитушка, у эмигрантов связи между собой никогда не прерываются. Один из способов поддержания национального самосознания. Для изгнанников это очень важно. Может быть, важнее всего. Самые лучшие, самые талантливые из них только тем и занимались всю жизнь, что доказывали России, как много она потеряла в их лице. Это во всем проявлялось, в картинах, книгах, музыке.

– Наверное, ты имеешь в виду стариков? Дедов и прадедов? У вас-то должно быть все иначе.

– Не совсем. – В улыбке Аниты мелькнула то ли тревога, то ли сожаление. – Нас, Никитушка, с детства учили не забывать, что мы русские. Ох, это все так сложно, не понимаю, почему мы об этом заговорили?

– Потому, что кончается на «у», – глубокомысленно заметил Никита. – Еще чего-нибудь хочешь? Может, кофейку? Или мороженого?

– Спать хочу, милый. Только спать.

Егорий Александрович бродил по двору в длинном черном пальто, с непокрытой головой. Увидев их, зашумел:

– Где только шляетесь, молодежь? Я ужин приготовил, жду, ни пимши ни емши.

Трудно было определить, в какой он степени опьянения, но на ногах держался твердо, хотя, вешая пальто, опрокинул ящик для обуви и чуть не загремел на пол: Никита успел подхватить его за плечи. Уселись на кухне, как утром. Да и ужин, приготовленный хозяином, мало чем отличался от завтрака: водка, вино, сыр.

Добавился, правда, солидный брус говядины, запеченный в духовке, но уже остывший. Анита объяснила, что они уже поели, налопались пиццей, чуть не лопнули, Егорий Александрович и слушать не хотел. Торопясь, дрожащей рукой наплескал водки в хрустальные бокалы. Бубнил уныло:

– На голодный желудок ложиться вредно, что мы, не запорожцы, что ли?

От первой рюмки взор его прояснился, он повеселел и начал с пристрастием допытываться у Никиты, кто он такой, будто заново знакомился.

– Извини, сынок, у тебя имя есть христианское?

– Никита, – представился маленький сиракузский друг. – А это Анна Ивановна.

– Про эту я помню, – отмахнулся старик. – А ведь ты, Никита, не из России ли матушки к нам пожаловал?

– Оттуда.

– Во! – обрадовался князь и поспешно разлил по второй себе и Никите. Анита к рюмке не притронулась, клевала носом. – Мы, конечно, газеты читаем и телевизор смотрим, но это все пропаганда. Ты, сынок, из самого пекла прибыл. Оповести старика, что там у вас на самом деле происходит?

Пришлось Никите собираться с мыслями.

– Оккупация, Егорий Александрович. Новое татаро-монгольское нашествие. Но народ доволен. Все торгуют, кто с голода не помер. Бизнес кругом процветает.

Князь погрозил пальцем:

– Шутки со мной не шути, сиракузец. Прямо говори: выстоит Русь на сей раз либо рассыплется в прах?