Текст книги "Неоконченный полет (сборник)"

Автор книги: Анатолий Хорунжий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Без меня, значит... Конспирация, значит... – произнес он медленно.

Кузьмич, зажав карандаш, испуганно посматривал то на одного, то на другого. Дмитрий ждал, что будет дальше.

– Встать! – рявкнул во весь могучий голос Кум. – Кто я вам, командир или нет?

Все, кроме Дмитрия, не спеша поднялись.

– Дело в том... – начал Дмитрий.

– Встать! – закричал Кум, и все заметили, как лютая белизна разлилась по его лицу и он занес руку куда-то за спину. Дмитрий встал. Кум подошел к нему, пригибаясь, словно крадучись.

– Вот так мне давно надо было с тобой разговаривать. Социал-демократию разводишь?.. Не учитываешь, значит, ничего человеческого. Тебя спасли, за тебя кровь проливали, жертвы понесли, а ты еще и недовольный. Командир тебе неугодный. Собрания желаешь, чтобы снять командира, затоптать, это дело, другого, а самому вылезть наверх. Я даю согласие на собрание! И увидим, кому оно, это дело, выйдет боком. Увидим!

– Давайте посмотрим, – густым грудным голосом сказал Дмитрий. – У нас, товарищ командир, идет собрание партийно-комсомольской группы, которую мы только что создали. Вы входите в нее, и прошу вас присутствовать. Садитесь, товарищи.

Кума бросило в пот, как после быстрой ходьбы. Что же ему делать дальше? Почему он этого не обдумал?

Для того чтобы кого-то за что-то отчитать, Кум непременно вызывал его в свою землянку. И сейчас он подумал было прервать собрание и увести Дмитрия к себе. Но Дмитрий мог и не пойти. Тогда Кум еще раз окинул всех угрожающим взглядом, который, между прочим, уже не произвел никакого впечатления даже на Кузьмича, и, круто развернувшись к двери, сказал:

– Приказываю всем идти за мной!

– Что же, пойдемте, товарищи... Собрание считаем незаконченным.

Кузьмич сложил бумаги. Когда все молча вышли, он три раза дунул на коптилку, пока наконец не погасил ее.

Была глубокая темная ночь. Где-то неподалеку, в оврагах, гулко шумели вешние воды.

Весна пришла

1

А между тем зима кончилась. Она ничего не решила, не прояснила в том, во что дочь и мать всматривались жадным, вопрошающим взглядом. Да, это была тяжелая, суровая зима, она только усложнила события. На душе становилось легче, но это только от того, что она кончалась, что дело шло к весне – поре тепла и светлых надежд.

Вот уже заиграли по балкам и оврагам воды, закурилась паром земля у порогов, протоптаны первые стежки у заборов.

Пришла пора, когда молодым не сидится дома, тянет на солнце, на простор, хочется даже после работы утомить себя игрой, беганьем, шутками. В один из таких теплых лунных вечеров, когда на просохших дорожках и в парке было людно и весело, над Лебединым загудели самолеты. Ударили зенитки. Вспышки орудийных залпов закрыли небо. Дым пополз по улицам. Грохот войны навис над городишком.

Самолеты, видимо, сделали один заход, чтобы прицелиться, засечь, где стоят зенитки. Гул затих, пальба прекратилась. Но через несколько минут вдруг нахлынул с высоты рев моторов, и тут же засвистели бомбы.

Один за другим потрясали воздух страшные взрывы.

Как стекло под ударом железа, рассыпался на мелкие осколки покой степного задонского городка. Вспыхнули его домишки, встало над ним зарево... Ревели беспрерывно самолеты, гудели, стучали на ухабах автомашины, убегали люди, то там, то здесь были слышны плач, стенания, неугомонно лаяли напуганные собаки.

Утром даже солнцу не узнать было Лебединого.

В тот же день люди начали покидать городок. Сигналом к этому послужило перебазирование авиационной части. Все знали, что летчики продвигались ближе к фронту, но они ведь оставляли квартиры, где пребывали, покидали город, и жители восприняли это как плохой знак. Первыми повалили на станцию с узлами и детишками эвакуированные, те, кто уже испытал, что такое жизнь в прифронтовой полосе. За ними потянулось местное население.

Наступал вечер, такой же, как и вчера, тихий, ласковый, лунный, но люди боялись его. Одни торопились на поезд, чтобы уехать отсюда насовсем, другие шли на ближние хутора, чтобы провести там хотя бы ночь. Благостная тишина и лунный свет были связаны теперь в сознании людей с ужасами бомбардировок, поэтому, кто мог, тот покидал местечко, хотя бы на время.

В тот же день, как раз перед заходом солнца, напротив дома Троновых остановилась грузовая машина. На ящиках и чемоданах сидело несколько человек. Когда из кабины выскочил Антон, они, шутя, советовали ему, как быстрее всего можно попрощаться с любимой.

– Задержишься – оставим.

– Ему не будет хуже... С такой пампушечкой!

– Пусть на дорожку даст нам чего-нибудь крепенького, Антоша!

– Он для себя никак не выпросит лакомства, не то что для всех!

Мужчины хохотали.

2

Зоя и мать укладывали в старый ящик одежду, домашние вещи, намереваясь вынести самое ценное к яме. Вначале они не узнали Антона, снаряженного в дорогу.

– Я к вам на одну минутку. Добрый вечер! – Он пожал обеим руки и в замешательстве остановился среди беспорядочно разбросанных, расставленных повсюду вещей. Зоя покраснела, потому что догадывалась: Антон будет говорить о чем-то с ней. Ирина Протасовна удивленно поглядывала то на дочь, то на Антона и приветливо улыбалась.

– Ирина Протасовна! – декламационно провозгласил Антон. – У вашего дома ждет меня машина, я уезжаю из Лебединого... И возможно, навсегда...

Ирина Протасовна догадалась, о чем пойдет речь, и тоже стушевалась.

– Я шел к вам с намерением просить Зою ехать со мной... То есть, с нашей частью. Но в вашем доме, при вас, я не осмеливаюсь просить об этом. Вы не разрешите ей оставить вас.

– Без меня никуда она не уедет из Лебединого, – сказала Ирина Протасовна, еще более теряясь перед горячим взглядом Антона, потому что она вспомнила сейчас положение Зои и то, что она, мать, еще совсем недавно намеревалась побыстрее выдать дочь за кого-нибудь замуж.

– Зоя бы служила в нашей части, я бы все устроил так, что... Вы меня знаете, Ирина Протасовна. Ваша воля, конечно, сильнее моего желания. Но я люблю вашу дочь и говорю вам об этом, как матери. Я бы желал, чтобы она считала меня своим мужем. Я никогда не забуду ее, ваш дом, ваш край... – Его голос дрожал от неподдельного глубокого чувства, глаза блестели от волнения.

Мать посмотрела на Зою, заметила, как вспыхнуло розовым пламенем ее ухо, которое выглядывало из-под прядки волос, и опять подумала о ее положении. Ирине Протасовне стало жаль дочь – она стояла перед ней, как провинившаяся девчушка, вина которой была совсем пустяковой. Мать чувствовала, как дочь задыхается, как бьется ее сердце.

Зоя сгорала от стыда. Она стояла, наклонив голову. Антон между тем смотрел на ее круглую головку, розовые щеки, белую шею и переживал настоящие муки любовного расставания. В эту минуту он уже почувствовал, что ему окончательно отказано словами матери и безмолвием Зои. Он не мог дольше стоять перед ними, но выйти вот так, чужим, у него тоже не хватало сил. Он дрожащими руками откинул полы куртки, достал из потайного кармана толстую тетрадь и, подавая ее Зое, сказал уже уверенней и по-прежнему растроганно:

– Зоенька, вот мой дневник. В нем вся моя душа и... мой уральский адрес. Береги – мы с тобой еще встретимся. Я навсегда запомню ваш дом. Если придется вам ехать на восток – езжайте прямо в мое село.

Разговор уже терял свою напряженность; сигнал машины за окном пришелся очень кстати. Антон артистично, красивым жестом руки обнял Зою, которая так и стояла перед ящиком, не сменив позы, чмокнул ее в щеку, затем, перешагнув через кучу одежды, сваленной на полу, торопливо ткнулся губами в висок Ирины Протасовны и, вконец уничтоженный их холодностью, выбежал из комнаты.

Зоя не успела обуться, чтобы выйти за ним. Она только подошла к окну и помахала рукой в сторону машины, наполненной людьми.

Грузовик скрылся за поворотом.

Зоя и мать продолжали перебирать и укладывать вещи. Натыкаясь на какую-нибудь вещь Дмитрия, Зоя цепенела, молча разглядывала ее, пока мать с руганью не набросилась на нее:

– Что окаменела? Дура набитая...

Свою и Дмитриеву одежду Зоя старалась укладывать в отдельный чемодан.

Ирина Протасовна оживилась, разговорилась. Она долго и пристрастно нахваливала Антона.

На следующую ночь Лебединое бомбили еще сильнее. Троновы до утра просидели в укрытии. Зоя решила, что утром оставит свой дом, свой городишко, поедет куда глаза глядят, только бы не слышать воя бомб. В ту страшную ночь она по-настоящему почувствовала себя матерью.

Утром она пошла в последний раз попрощаться с Лебединым. Проходя мимо халупы часовщика, Зоя услышала, как ее кто-то окликнул. Оглянулась – ее позвал к себе горбун. Зоя подошла к нему.

Мастерская была наполовину разрушена, окно вырвано вместе с рамой, жестяные часы-вывеска валялись возле дверей.

Горбун подождал, пока Зоя подошла совсем близко.

– Ты, если не ошибаюсь, Тронова будешь? – пристально посмотрел на нее горбун черными, немигающими глазами.

– Да, – ответила Зоя.

– Я тебя помню еще первоклассницей. Слышал я, слышал и про твоего верного. Не стыдись, не надо. Я всегда любовался вами, когда вы проходили мимо моего окна. Теперь, глянь, и мою будку шарахнуло... Я хочу сделать тебе приятное. Пойдем со мной в эту развалину, дочка.

Зоя настороженно, с недоверием пошла за ним. Потолок хатенки осыпался. Стол, сейфик, стулья, деревянные футляры от часов, которые перекошенно висели на стене, валялись на полу. Все было завалено глиной.

Горбун открыл сейфик, вынул оттуда большие круглые часы, встряхнул их, приложил к уху и, подавая их Зое, сказал:

– Эти часы оставил мне лейтенант, твой муж. Сейчас отремонтировать их невозможно, но после войны они еще послужат. Их механизм достоин того, чтобы сохранить. Возьми, дочка.

– Я ничего про это не знала... Вы не ошибаетесь? – заколебалась Зоя.

– О, моя память позволяла мне брать одновременно по тридцать часов разных фирм от незнакомых мне людей. У этого летчика были умные и добрые глаза. Я помню его и не хочу быть перед ним виноватым. Пусть тебе этот сувенир принесет счастье.

На глазах Зои показались слезы.

Выйдя из мастерской, она пошла дальше.

На улице то там, то тут торчали обломки разрушенных, сгоревших домов. Держа в руке часы, Зоя думала о Дмитрии, вспоминала дни, когда они вдвоем бродили здесь вечерами.

Шла и шла в степь, разговаривала сама с собой, клялась сама себе...

«Рожу дитя, где бы ни довелось; буду ждать, сколько бы ни пришлось... Буду разыскивать по всей стране, по всему свету. Пока не увижу своими глазами его могилу... Пока не покажу ее своему ребенку...»

В тот день немецкие войска начали наступление в этом районе. Лебединое через несколько часов стало прифронтовым населенным пунктом.

Зоя уговаривала мать ехать за Волгу. Ирина Протасовна отказалась. Пререкались, пока не поссорились, пока не разрыдались, и Зоя среди ночи ушла из дому. На платформе товарного поезда, ночью, среди таких же, как и сама, с одним чемоданом в руках, в легком стареньком пальтишке, без крошки хлеба, поехала она на восток тяжелым путем, который уже проложили тысячи и тысячи эвакуированных.

Выстрел среди ночи

1

Четвертый час стоит Сергей на посту, и некому его подменить. Да разве только его? Есть пост и при въезде в табор, за лозами и камышами. И там стоит часовой, и его не сменили в положенное время. И в землянках не топится, и лошадей не поили. Когда Сергей проходит мимо, лошади поворачивают к нему головы, неспокойно позвякивая цепочками.

В расстегнутом кожушке, в шапке набекрень, в намокших сапогах, с автоматом, Сергей прохаживается по сухой, утоптанной дорожке возле землянок, затем сворачивает к лошадям, что чернеют и отдалении в сумраке, затем снова возвращается. Остановившись, он отчетливо слышит, как бурлит и клокочет вода в овраге.

Если бы там, дальше, не стоял еще один часовой, Сергей подольше бы задерживался здесь, но от одной мысли, что там, в глухомани, есть человек, который всматривается, прислушивается к ночи, Сергея охватывает волнение, и он задерживается на краю утоптанной дорожки лишь настолько, чтоб подумать про часового, послушать, как шумит вода, и на минутку помечтать о Белице, об Оксане...

Но только на минуту. Его тянет назад, к той землянке, где четвертый час гудит собрание. Сергей не имеет права застаиваться возле открытых настежь дверей, из которых, словно из подземелья, бьет розоватый свет вперемешку с табачным дымом. Шумный, возбужденный разговор не утихает ни на миг. Приближаясь сюда, Сергей обо всем забывает и ловит каждое слово, сказанное там. Он связывает услышанное с тем, что узнал минут десять назад, ему порой хочется самому слиться с толпой, которая стоит у входа в землянку, сказать и свое слово, А здесь, возле землянки, он видит прежде всего полоску утоптанной земли, на которую падает свет из окошка, и проходит дальше, переполненный тоской, тревогой и бурными предчувствиями.

Спор, который идет в тесной землянке, близок ему, по-своему понятен.

– Мы с вами собрались тогда, когда, как никогда, стоит перед нами вопрос дисциплины в нашем отряде...

Кум уже охрип, выступал он, кажется, в третий раз. Сергею слушать его неинтересно. Еще совсем недавно юноша стоял перед командиром отряда с замиранием сердца, засматривался на него, как на героя, любил его, гордился его поручениями, а сейчас он почему-то кажется Сергею смешным. Кум смешно ходит, смешно говорит. И почему он не утвердил предложения напасть на аэродром? Сергей на него очень рассердился за это. Он просто ненавидел Кума. Только боялся кому-нибудь признаться в этом. Когда Сергей слышал, как кто-либо из старших жестоко поносит Кума, ему было его жалко; где-то в глубине души еще жила привязанность к нему, к тому, кто долго владел его воображением, мыслями. Образ командира теперь заслонил собой Дмитрий.

– Ха-ха! – засмеялся Сергей. – «Тогда, когда, как никогда...» – Не торопясь, прошел дальше. – Сейчас все решится.

Вчера партгруппа постановила послушать отчет командира на собрании отряда с одной целью: если он не откажется от своей «лежачей тактики», назначить командиром кого-то другого.

Вот уже Сергей возвращается назад. В землянке хрипит тот же голос:

– Заярный толкает нас, товарищи, на борьбу маневренную, чтобы, значит, сегодня тут, завтра там. Мы же на практике убедились, что для этого у нас еще не созрели условия, повторяю – не созрели. Я, это дело, заявляю авторитетно. Заярный сегодня в отряде, а завтра он пойдет к линии фронта, а то и куда-нибудь на чердак, нам, это дело, неизвестно, а Хуторской отряд на моей персональной ответственности перед партией. И я заявляю авторитетно – мы никуда не пойдем из своего района. У нас немцы не бесчинствуют, и мы, это дело, выполняем свою функцию.

– Не бесчинствуют, только хлебушко потихоньку увозят...

– И девушек вылавливают да в Германию угоняют...

– Да замолчи ты! Мало там галдежа без тебя.

Это сказал один из стоявших в двери. Сергей спохватился и пошел дальше. Опять тишина вокруг. Только вода шумит и шумит... «В Белице, видать, тоже речка вышла из берегов, может, и мостик затопило, – думает Сергей. – Ни пройти, ни проехать. Не скоро спадут снеговые воды. Не скоро сбудется и то, что намечают Дмитрий и Бондарь, не скоро. Если бы Дмитрия поставили командиром, все бы пошло быстрее. Ого! Тогда бы...»

Сергей энергично поворачивается и быстрее, нежели до сих пор, шагает к землянкам. Ему представляется какой-то грандиозный бой, он видит себя среди взрывов и пламени... Вот он бежит вперед и стреляет, стреляет. Ему и вправду стало жарко, словно волна теплого воздуха вдруг охватила его. Теперь ему показалось, что в землянке уже совершилось самое важное, желанное, но он еще не знает об этом. Сергей почти бегом торопится услышать, что там...

– Идти во главе коллектива – значит жить для людей, именно для них, потому что они отдают себя великой цели. Вы, товарищ Кум, извините за прямоту, не идете во главе отряда, а отсиживаетесь в тихом закутке с подлой мыслью: сохранить себя, тихонько прожить, пока другие гибнут за наше дело, за наш народ.

Сергей налег на чьи-то плечи, слушал, словно от жажды пил холодную воду.

– Вы же сами, сказали своим верным друзьям в минуту откровенности, что в этой войне старайся сберечь самого себя, а о народе не беспокойся: он, мол, никуда не денется и тебя не закроет от пули. Ну-ка, товарищи, если бы все исходили из такой философии, где бы уже были сегодня захватчики? А сидеть месяцами в лесу, объедать села, оборонять только самих себя, разве это не кумовская философия на деле: «Вы меня не трогайте, и я вас не трону»?..

– Правильно говоришь!

– Режь дальше!

– Если бы наши летчики знали, – продолжал горячо Дмитрий, – что целый взвод советских бойцов живет себе тихо-мирно в лесу, рядом с гитлеровским аэродромом, и словно бы не слышит его, не видит...

– Они бы шуганули нас!

– Кинули бы пилюльку прицельно.

– И поделом! – подхватил Дмитрий. – Вы, товарищ Кум, говорите, что крупные операции против оккупантов нам не под силу. Да, конечно, если не увеличить наш отряд. Со временем мы так разленимся, что будем просить крестьян, чтобы и дровишек нам привезли, и борщ сварили. А почему вы не хотите принимать в отряд надежных людей? Мы сегодня встретили у леса одного человека, там, возле обгоревшего танка, вы знаете. Человек отвинчивал гайки, выбивал болты – мельницу ремонтирует в Белице, что ли.

Сергей спустился на ступеньку ниже. Неужели Дмитрий будет рассказывать всю эту историю? Они сегодня втроем, третьим был Шевцов, ходили по опушке леса и наткнулись на незнакомца. Он действительно что-то клепал возле танка. Дмитрий подозвал его и хорошенько пристыдил, еще и пригрозил за то, что он, такой здоровяк, отсиживается дома. Тот испугался и выложил все, что было на душе. Оказывается, он приходил в Хуторской отряд и просил взять его, но командир по-дружески посоветовал ему не покидать дом. Кум уговорил этого человека быть связным между ним и его семьей, которая находится в соседнем районе. Дмитрий не поверил этому, еще и прикрикнул на него за то, что тот, стараясь выкрутиться, пустил в ход такую ложь. Тогда человек достал из кармана письмо-треугольничек и сказал, что эта бумажка может подтвердить его правоту. Дмитрий взял в руки письмо и не стерпел – прочел вслух. Кумов стиль узнать было легко. Вожак хуторских партизан уведомлял свою жену, что в отряде появились подстрекатели против него, Кума, и что, если так пойдет и дальше, вскоре вообще уйдет из табора. Ждите, мол... Дмитрий сложил листик и сунул в карман. Неизвестный начал просить, чтобы вернули письмо. Дмитрий поинтересовался, где он живет, и заверил, что ему не надо бояться, что его защитят, когда потребуется. И вот теперь Дмитрий рассказывает об этом партизанам. Неужели читает письмо? Да, читает. Слушают – никто не пошевельнется. Дмитрий умолк на минутку, затем в тишине каким-то новым, мужественным голосом промолвил:

– Я знаю, товарищи, что среди нас есть сторонники линии нашего командира. Возможно, и после этого письма они будут защищать прежнюю линию. Но я коммунист и скажу со всей партийной прямотой: говоря языком политики, такие люди, как наш командир, достойны лишь одного имени: изменник!

Сергей в страхе отступил назад, вверх? Ему показалось, что он слишком долго стоит здесь. Слова Дмитрия, пристрастные и суровые, напомнили ему о его обязанностях. Он успел сделать всего несколько шагов, как сзади глухо прозвучал выстрел. Сергей как-то машинально взял, автомат наперевес и присел. Вокруг, как и раньше, было тихо. В землянке поднялся галдеж. Сергей метнулся туда. Навстречу выбегали люди.

– Порешить его на месте!

– Пропустите Кузьмича!

– На своего поднял руку, выродок!

У Сергея похолодело в груди. «Неужели Кум?.. Неужели Дмитрия?» Он протиснулся в дверь. Люди столпились у стола. Кто-то тяжело стонал. Сергей протолкался в круг. Дмитрий лежал на сдвинутых скамейках. Партизаны склонились над ним. Лицо Дмитрия было бледным, сухими губами он жадно ловил воздух и горячечным взглядом метался по закуренному потолку, по фигурам людей, словно что-то искал и никак не мог найти. Сергей подступил еще ближе и увидел вдруг, что гимнастерка Дмитрия на груди и на правом плече была мокрой, черной. Сергей почувствовал, как жалость сдавила ему горло.

– Вот так учат нас, простаков, – сказал кто-то рядом.

– Теперь и мы кое-кого научим, – сразу же ответил ему голос другого.

Сергей повернулся на голос и увидел Бондаря.

Дмитрия взяли несколько пар рук, перенесли к теплой стене. Вытянувшийся, он казался больше, длиннее. Его бледность резко подчеркивалась смоляно-черной бородой и усами.

Поднесли поближе коптилку, светя Кузьмичу. Дмитрий закрыл глаза, начал дышать еще чаще.

– Отстранитесь, дайте больше воздуха, – сказал Кузьмич расстегивая окровавленную гимнастерку лейтенанта.

Открыли дверь – повеяло свежестью.

– Сережа... Алексей... вы здесь?

Оголенная широкая грудь высоко поднималась и падала. Кровь текла из раны под руку.

– Дмитрий! – закричал Сергей и тут же закрыл рукой рот, глаза, все лицо. Зарыдал.

Наклонился и отошел. Поднялся по ступенькам наверх.

«Как же так, как? – жгла мысль. – За что?»

Кто-то пробежал мимо него к землянке. Сергей двинулся по стежке. Во тьме толпились партизаны.

– Куда его?

– На месте! Куда же...

– Браточки, хлопцы, у меня же детки... Войдите в их положение. -

– Стреляй гада!

– Браточ!..

Бах!

– Не падай, я нервы твои проверяю. Самосудом партизаны не расправляются.

– Мы тебе отпустим законную пулю.

Кто-то взял из рук Сергея автомат и сказал:

– Иди спать.

Сергей стоял, прислонясь к стволу дубка. Шумело в голове, стреляло в ушах.

«И мы кое-кого научим», – опять кто-то повторил, или это Сергею послышалось. Он встряхнулся, в единый миг охватил мысленно все, что происходило вокруг, и решительной поступью пошел в землянку.

Там было еще теснее. Дмитрий, забинтованный, укрытый шинелью, совсем белый, лежал с неподвижным взглядом. В ногах стояли истоптанные унты. Голенище одного из них было рваным. Бондарь держал в руках партийный билет лейтенанта и какую-то фотокарточку. Дмитрий никогда не показывал ее Сергею.

Дмитрий пошевелил головой, поднял взгляд на Бондаря.

– Жжет мне грудь, ребята...

Кузьмич наклонился над ним:

– Успокойся. Потерпи немного.

В землянку вошло еще несколько человек.

– Где вы его?.. – спросил Бондарь.

– Связали руки... Стоит под стражей.

– Расстрелять! – крикнул один из вошедших.

– Нет, ребята, нет, – отозвался Дмитрий. – У кого нет силы в словах... тот хватается за оружие. Пусть кровью своей искупает... Пошлите в бой. Жжет меня, братишки... В больницу бы, в село...

Угнетенные, безмолвные стояли партизаны.

– Кого же командиром, товарищи? – спросил после паузы Бондарь. Никто не ответил.

– Возьмись ты, – проговорил Шевцов скорбным голосом.

– Давай командуй, Алексей!

– Тебе доверяем.

У Бондаря над глазами собралось бугристое надбровье; провел рукой по лбу и не осмеливался поднять глаза на присутствующих, которые смотрели на него.

– Я что... разве только при вашем дружном согласии, товарищи. Я бы, конечно, все по-новому. Как мне представляется.

– Кто за то, чтобы Алексей Бондарь отныне был командиром нашего отряда, прошу голосовать, – обратился Шевцов.

Поднялись руки. На дворе протяжно заржал конь. Это было так неожиданно, что какой-то миг никто не обронил ни звука, не шевельнулся. О чем-то совсем ином, далеком от происходящего здесь напомнило ржание голодного коня. Даже Дмитрий повел своими помутневшими глазами в сторону двери, словно ожидал чьего-то прихода.

– Я подчиняюсь вашей воле, – тихо и хмуро промолвил Бондарь. – Клянусь быть беспощадным к немецким оккупантам и изменникам нашей Родины. Больше ничего не скажу. Слушайте мой приказ. Нарожный Сергей, Шевцов Василий и Кузьмич – вам немедленно везти раненого в ближнее село... Сейчас, ночью... Где у тебя есть близко родственники, Сергей?

Дмитрий простонал и судорожно вытянулся, откинув голову.

– Льда бы мне на грудь, льда...

– Иди запрягай лошадей! – приказал Бондарь Сергею.

Тот стоял у порога, думал, как провезти Дмитрия и к кому.

– Запрягай, Сережа, – ласково промолвил Бондарь, приблизясь к юноше. – Куда есть дорога, кого хорошо знаешь, туда и пробирайтесь.

Сергей глянул своими быстрыми глазами в темные, непроглядные, словно ночь, глаза Бондаря. По искоркам, которые в них заметил, по насупленному надбровью угадал, как много силы и мужества таится в этом человеке, и сам проникся его энергией.

Бондарь положил руку Сергею на плечо:

– Иди.

Сергей бегом подался по ступенькам.

Шевцов направился было за ним, но Бондарь остановил его у двери.

– Что мы с тем, подлюгой? – прошептал у самого уха Бондарь, ловя взгляд Шевцова.

– Прикончить на людях, и все! – рубанул рукой Шевцов, глядя из-под белых бровей сухими обжигающими глазами.

Бондарь отвел глаза в сторону, опустил голову. Дмитрий застонал снова. Бондарь посмотрел на него, затем кинул взгляд себе под ноги:

– Решить – последняя мера... Человек же, отец, муж... Верно? И как же своего... Понимаешь?

– Он стрелял во всех нас, а мы все в него! – голос Шевцова кипел гневом, даже срывался.

– Распекли его сильно. Одумается он – покается.

– Правдой, но не ложью доняли! А впрочем, смотри сам, ты теперь командир.

Шевцов решительно пошел дальше. Бондарь не торопясь поднялся по ступенькам за ним.

На дворе стояла густая темнота, пропитанная сырым, липким туманом. Бондарь слушал, как хлопцы выводили, понукая, лошадей, как лошади звучно чавкали копытами в грязи. А за этими близкими звуками где-то дальше вставал стеной неумолкающий шум весеннего половодья.