Текст книги "Озёрное чудо"

Автор книги: Анатолий Байбородин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

XIV

Широкая, хоть пляши и хороводь, гладко, под пасхальное яйцо, крашенная кухня; вдоль стены, на кривых, огрузлых лапах – лавка, прозываемая ленивкой; и скраюшку на лавке, под божницей, пряла шерсть сухонькая старушка с небесно-голубыми, слезливыми очами; дымчатая кудель примотана к гребню прялки, резной, с меркнущей во мгле долгого жития, чудной росписью: древо жизни, где среди листвы и тусклокрасных яблок – диковинная птица, полногрудая, с девьим, глазастым ликом. Живая нитка текла, вилась из высохших, восковых пальцев старухи, кои она смачивала на губах, и вместе с ниткой заметно глазу утолщалась, кружась, веретёшка приплясывающая на бабкином колене.

У порога скинув кирзовые сапоги, пройдя в серых вязаных носках по свежеокрашенным половицам, Степан взревел глухой старухе:

– Здорово, мать! Как жись молодая?..

Старуха, косо глянув на Степана влажно-голубыми глазами, осудительно покачала головой и, поплевав на пальцы, потянула сизоватую дымчатую шерсть; потом, зажав коленями веретёшку, прищуристо, настороженно вгляделась в гостя.

– Тёща моя, – пояснил Степан и пропел игриво: – В роще моей пел соловей, спать не давал тёще моей. В рощу пойду, сгоню соловья – спи спокойно, тёща моя…

Над старухой, словно нимб, тускло светящий из сумрака, – угловая, резная божница, по-деревенски украшенная бумажными розами и золотистой, серебристой чайной упаковкой. На божнице – иконы, и тихий, закатный свет из окошка, вдруг оживший тенистый угол, призрачно переливался на меркнущих иконных досках, высвечивая лики Царя Небесного и Царицы Небесной, чудотворного Николы Угодника, Алексия – Божия человека, святой мученицы Параскевы Пятницы, святителя Иннокентия Иркутского. У изножья икон мостились печатные образки – может, ангелы-хранители былых богомольных родичей, а по краям божницы – складни медного литья.

Игорю неожиданно увиделось: старуха, отрешенная от иску-сительного мира, похожа на его бабку Христинью Андриевскую из обредевшего села Абакумово.

– А ты, Наталья, приготовься, редактора привёз, – Степан похлопал жену по мягкой спине, и жёнушка…повыше мужика на голову… обернула от жаркого печного устья взопревшее, красное, негаданно моложавое лицо и раздраженно глянула на хозяина. – Редактора, говорю, привёз. Интервью будет брать, приготовься, подчепурись, глаза подмажь, а то, чего доброго, забракует.

Игорь поморщился на Степановы шутки-прибаутки.

– Не буровь кого попало! – осадила мужика тётка Наталья и беспокойно, отчуждённо покосилась на гостя. – Проходите, присаживайтесь. Ой, да не разувайтесь…

Не подумавши, для красного гостеприимного словца ляпнула: не разувайтесь, – по эдакому, словно лакированному, зоревому полу, в носках-то ходить боязно; а посему, разувшись вслед за Степаном, гость присел на лавку. Хоть и смутно, по далёкой жизни в районном селе, но всё же припомнил тётку Наталью, коя, вроде, и не постарела. Как уж они со Степаном сыскали друг друга, как сжились, бог весть: кубанская казачка Наталья – краса белая, дебелая, и забайкальский казак Степан – пень корявый, казачьи ноги колесом, на голову пониже рослой жены.

И вспомнилось с улыбкой… В Сосново-Озёрске, оглядев свой дом, стемневший, смельчавший, Игорь постоял возле уваровской избы – толстобрёвной хоромины, что, несмотря на добрые лета, так и не счернела венцами, молодо посвечивала смолистой желтизной. Ныне в избе хозяйничал Степанов старший сын, многодетный – ребятишки мал мала меньше, что вкалывал в совхозе комбайнёром.

Вернувшись с фронта, Степан ухватился за топор, подался в плотники и, будучи бригадиром, полдеревни домов поставил, а заодно и семье хоромину срубил и дивными кружевами нарядил. Строил с размахом, с умыслом о большом приплоде, а так оно и вышло: к трём довоенным трёх послевоенных настрогал. Дело нехитрое… А потом, когда чада разбрелись по белу свету, когда в озёрном краю осели лишь два сына и малая дочь, вдруг, одарив избой старшего сына, махнул на рыбацкую заимку, куда его, заядлого рыбака-любителя, сманили бригадирить.

Игорю вдруг помянулось, как однажды вечером сидел Степан под резными окнами величавой хоромины и горько плакал, рукавом размазывая хмельные слёзы по плоскому, бурому лицу. Поджидая тогдашнего приятеля Петьку – послевоенного ува-ровского сынка, Игорюха присел на лавку подле Степана, который и поплакался парнишке.

Степан о ту пору годом да родом губы винцом марал, а тут выпил с плотниками – по четырем углам новостройную избу обмывали, и тётка Наталья, смолоду широкая, дебелая, возьми да и угости мужика скалкой, которой тесто раскатывала. А потом, смолоду винопивцев на дух не перенося, вытолкала взашей: де, ночуй в стайке с коровами. Вот Степан и плакал обиженно: «Ну, с коровами дак с коровами, а почо бить?!» Игорёху рассмешило: баба мужика отбуцкала. Упаси Бог, мать его голос бы на отца повысила, не говоря уж о том, чтобы руку поднять; так глянет!., гвоздём к стене пригвоздит.

Чтобы не обидеть соседа, парнишка силком сдерживал смех, распирающий щеки, хотя уже и не впервой видел плачущего Степана, и вырешил: половая тряпка, не мужик. Но помнится, однажды в школу позвали фронтового разведчика, кавалера орденов Славы трёх степеней, – считай Героя, и какое вышло диво, когда тем кавалером оказался Степан Уваров, вдоль и поперёк прошедший фронт и даже проползший на брюхе. А ведь сроду не заикался, и при орденах не хаживал… А на школьной встрече с кавалером Игорюху подивило: столь фрицев, добывая языка, скрутил, приволок в окопы, и столь саморучно удушил и вырезал, а от бабы своей оборониться не мог, когда она его, выпившего, поколачивала и гнала спать по теплу на сеновал, по зиме – в коровью стайку, где мужик и ночевал в жердевых яслях на сене, слушая сокрушенные вздохи коровы.

Побои и обиды Степан переносил без горечи: яко дитё малое всплакнёт, и дальше с Натальей полюбовно живут, хлеб жуют, ино и посаливают. Шутит: «Прости меня, мила, что меня била!.. утрудилась, надсадилась…» Ох, верно сказано: милые бранятся – тешатся. Бывало, на тёплую Пасху Христову либо на Троицу, в избе ли, в ограде ли накроют белой скатертью широкий стол, выставят щедрое угощение, и когда гости отпочуются, чем Бог послал, обнимет забайкальский казак Степан свою кубанскую казачку Наталью-красу, русую косу, и так голосисто, душевно поют, что соседские жёнки, со светлой завистью обмерев у распахнутых калиток, слезьми уливаются.

 
Ай, запрягу я тройку борзых,
Тёмно-карих лошадей, ай-да ей,
и помчуся-а я в ночь морозную,
Прямо к лю-у… к любушке-е своей…
И помчуся-а я в ночь морозную,
Прямо, прямо к лю-у… к любушке своей.
По привычке кони знают,
Где сударушка живёт…
 

«Ишь как браво поют, – помнится, завидливо вздыхала Игорева мать, запуганная отцом, – и живут душа в душу. Жалеет Стёпа Наталью…»

А в школе, стыдливо сжимаясь от восторженных ребячьих глаз, Степан растерялся; балагуристый, баешный, а в прина-родье, словно язык проглотил, неохотно, однозначно отвечая учительнице; развеселил фронтовика лишь смелый вопрос школяра, которого он с трудом разглядел за партой: «А вы Гитлера видали? Баушка говорела: Гитлер с рогами, с копытами и с хвостом…» «Во, во, во!.. Верно!.. С рогами, с копытами, с хвостом… Мы на его могилу осиновый кол забили – нечисть, дак…» И уж кто хитромудрый надумал…сам директор, поди… но зазвали Степана с гармонью, и, коль тот не ведал, что и говорить о войне, попросили сыграть и спеть. «Тогда пляшите…» Крылато метнулись пальцы гармониста по ладам и басам… замерли… и запела гармонь нежно:

 
Если бы гармошка умела
Всё говорить не тая!
Русая девушка в кофточке белой,
Где ж ты, ромашка моя?..
 

Попросили фронтовое спеть и сыграть: де, малы ребята про ромашки слушать, и Степан согласился, но, перебирая в памяти песни военного лихолетья, вдруг удивился: во всякой, что помянулась, любимая жена ли, девушка является. Махнув рукой, тихонько заиграл, запел, сронив седеющий чуб на меха:

 
…«Не осуждай меня, Прасковья,
Что я пришел к тебе такой.
Хотел я выпить за здоровье,
А пить пришлось за упокой».
И пил солдат из медной кружки
Вино с печалью пополам…
 

Похоже, Степан спохватился: ох, напрасно пел ребятишкам про солдата, который на могиле жены пил горькую со слезами, рано им, и чтобы дохнуло порохом в ребячьи души, вспомнил боевую песнь:

 
…И врага ненавистного,
Крепче бьет паренёк.
За Советскую Родину,
За родной огонёк…
 

Видимо, пожилые учителя помнили, что по молодости…до войны еще… Степан играл на гармони, пел и плясал на клубной сцене, но, когда исподтишка обвенчался с Натальей, та посидела на репетиции, ревниво глядя, как бравые клубные девахи кружатся возле гармониста, и встала поперёк: «Я или клуб?., выбирай?..» Выбрал Наталью, стали петь в застольях на пару.

Отыграл Степан школьникам, и те читали наизусть стихи о героизме русского солдата, о советской родине; читали без запинки, от зубов отскакивало, а фронтовик горевал, что его ребята учатся через пень колоду. Потом семиклассник Игорь Гантимуров… круглый пятерочник, гордость Яравнинского района… притомил народ странным стихом собственного сочинения: де, стали люди помирать от глада и хлада, от тяжких недугов, и тогда сели на земь инопланетяне с рогами – антенны, торчащие из башки, – умных погрузили на корабль и увезли в дивные и богатые инопланетные края, а дураки остались помирать на Земле. Не глянулся Степану гантимуровский стих, но порадовал башковитый малый из бурятского улуса, восславивший Яравну в певучем и нежном стихе:

 
О, Яравна!
Размах твоих крыльев широк.
Мускулистые ноги изменят
Диковатой и резвой косуле,
Пожелавшей тебя обежать.
Тайны дебрей твоих неприступны,
в гордой шири степей и лесов
каждый камень и лист
здесь на духе отчизны настоян…
 

Степан прослезился, слушая малого, и снова погоревал о своих ребятах: палкой не заставишь стих выучить, восемь классов со слезами кончат и – быкам хвосты крутить, либо на рыбалке сопли на кулак мотать, либо уж по его пути топором махать; одна надежда на дочь Лену, хотя, опять же, девка – отрезанный ломоть.

XV

Степан, обращаясь к жене, вдруг шлепнул себя по беспамятному лбу:

– А ты, мать, доспела парень-то чьих будет? Не признаёшь?

Тётка Наталья, выуживая тарелки, ложки, вилки из похожего на хозяйку, дородного, застеклённого буфета, опять тревожно глянула на гостя влажно-синими глазами, но промолчала.

– Дак кого же их нонче признаш – все на єдину колодку, все лохматые, – засмеялся Степан. – Не признала?

– В памяти пока. Чо же не признала, чай в соседях жили. Чьих?.. Гантимуровых, Льва Борисыча… Видать породу… – Хозяйка прищуристо и быстро глянула на парня.

– А мы, Натаха, из города вместе ехали… Ишь вымахал-то, оглобля. С нашей Ленкой женихался, помнишь, мать?

– Ты, отец, однако, зарядил нынче, – веселый шибко, балабонишь[40]40
  Балабонить – болтать чепуху.


[Закрыть] чо попало, балабон.

– Во-во, старый Мазай разболтался в сарае…

Примостившись на краю лавки, гость сидел прямо, скованно, в неловком, тягучем и тревожном молчании. Старуха, исшарив гостя слезливыми глазами, что небесно светились из глубоких, сумеречных глазниц, воткнула веретёшку в кудель и, подпирая рукой поясницу, с охами и вздохами взнялась с лавки, подхватила прялку и, согнутая в вечном поклоне, пошаркала в запечный куток. После невнятного шепотка занавеска, за которой утаилась старуха, отмахнулась, из кутка вышла до времени покрасневшая, здоровая девица в коротко, по-городскому выше колен, подрубленном платье.

– Лена, здравствуй, – зачарованно пробормотал Игорь, на что девушка, пуще заалев, испуганно кивнула головой.

– Ты, паря, пока сиди, – засуетился Степан. – А я на живу ногу, мухой в лавку слётаю.

Степан подхватился и уметелил; следом тронулась и дочь, но возле порога её перехватила мать и стала наказывать, чтобы накормила чушек и шла доить корову.

Случается, время так украсит либо ухайдакает былого знакомца, что встретишь через дюжину лет и не признаешь. Но Игорь сразу узрел в нынешней Елене давнишнюю деревенскую Ленку, пугливо замирающую на зелёной травяной постели в нарошечной семейной избе, куда в потёмки заглядывал сквозь черемуховую листву бледно-жёлтый опечаленный месяц: таким же детским, вроде, и обереглось лицо, выпавшее от светлой матери: белое, круглое, с утопленным в щеках мелким носом, с удивленно и наивно хлопающими, влажно-синими глазами, кои… неожиданно… ныне укрыли толстостёклые очки. Да, с лица дева мало поменялась, но когда парень глянул ниже – глянул воровато и жадно, то чуть не свистнул от дивья: под платьем, туго натянув ситец, томилась и рвалась на волю зрелая-перезрелая плоть, какую нагуливают лишь благополучно отрожавшие, здоровенные бабы, отчего Игорю померещилось, будто детскую подсолнуховую головушку насильно прилепили к матёрой бабьей стати. Спохватившись, что смотрит дольше и цепче для случайного, мимолётного взгляда, да ещё и туда, куда смотреть заказано всякому Якову, всякому встречному-поперечному, Игорь силком перевёл взгляд на игриво выпиленную фанерную рамку, крашенную в чёрный цвет, тесно залепленную вянущими карточками.

– …Так что, дорогуша, давай разворачивайся, нечего прохлаждаться, – наказывала мать. – И не забывай, в детсаду надо пол помыть.

– Да ладно, вымою, – досадливо махнула дочь нависающей над глазами русой чёлкой и, сводя круглые плечи, пытаясь хоть эдак утаить круто вызревший бабий цвет, скользнула в закуток, откуда вышла в линялой обдергайке, похожей на древний пиджак с отцовского плеча. У порога прихватив подойник, вышла из дома. А Игорь ещё долго отряхивал с себя липкое, горячее наваждение, усмирял взыгравшее грешное воображение.

С шумом, смехом вкатился хозяин, вывернул из брюк бутылку «белой» и смачно припечатал к столешнице.

– От, ядрёнов корень, а!., едва выпросил. Уперлась рогом…

– Продавщица-то? – довольно улыбнулась тётка Наталья.

– Но… Нету и всё, и хоть башку об прилавок расшиби. Талдычит, как заведенная: «Директор запретил водкой торговать…»

– От оно и браво, а то запились. Пора старух просить, чтоб заговорили: свинья и то водку не пьёт, а помои жрёт. Так и ты, раб Божий, водку не пей, через нее не болей… Сенокос, погожие дни, а их гульба. Сёдни гуляшки, завтра гуляшки – пойдешь без рубашки.

– Но ты, Наталья, тоже лишнее-то не присбирывай. Запились… Корреспондент на ус намотает, а потом прославит, век не отмоешься. Запились… – Степан обернулся к гостю и пояснил картину. – У нас, паря, директор новый… Хотя какой новый?! – механик бывший… Сам браво пил… и пил, и за уши лил, а тепери-чи с пьяными воюет. Увидит, паря, зашибёт. Ага… Ну, зимой на неводе не запретишь – для сугрева. А летом, когда сенокос, упаси Бог… Пока, говорит, покос не кончите, чтобы в лавке и не пахло этой заразой. А нам нонче на сено большой план отпустили… А главное, паря, как учует?.. Вроде глаза и уши по кустам… Тре-тиводни мужики на покосе по стопке хлопнули, по другой налили… А уж смеркалось… Прилетел на газике, чисто коршун, а с им и «чёрный воронок»[41]41
  «Чёрный воронок» – милицейская машина.


[Закрыть]. Разорался: «Счас нажрётесь до поросячьего визга, а утром вас колуном не разбудишь!.. Столь греби лежит, а они сабантуй[42]42
  Сабантуй – праздник.


[Закрыть]   устроили! А если задожжит?.. Сгноите сено…» Но чо, паря, какие бутылки мужики заначили, нашёл и расхлестал, а бригадир вякнул, дак и плюху схлопотал. Погрузили мужиков в «чёрный воронок» и в кутузку упёрли. А утром, чуть свет, на том же «воронке» привезли, и пришлось им под конвоем сено косить. Как ишо наш Миха с имя не угодил… А лягавый по-хаживат, под черёмухой в тенёчке полёживат – стережёт, чтоб не волынили, чтоб не убёгли… А-а-а, во ишо чо… Да-а, паренёк нездешний…прошлый год подчалил, непутёвый… дак чо, Баклан[43]43
  Баклан – большая чайка, а на жаргоне – непутёвый, хулиган.


[Закрыть], учудил: сосновскую шалашовку на покос приволок.

– Эко, браво! – покачала головой хозяйка. – Добрые люди сено косить, а Баклан по кустам блудить.

– Во-во, – согласился Степан, – директор с Бакланом зараз и шалашовку в «чёрный воронок» впихнул. Баклан захарахорил-ся, директор и его отпотчевал…

– За мужа страдает, – усмехнулся Игорь, – жена декабриста…

– Какой муж?! – осердился Степан. – Женить бы его, паря, не на красной девице, на рябиновой вице. Тюрьма по ём денно и нощно плачет. Муж… А та… девкой баегона в подоле принесла, а кто крыл кобылу, пойди разбери, ежли гуляла налево и направо. Не то беда, что рано родила, а то беда, что поздно обвенчалась… Короче, мужики в собачнике[44]44
  Собачник – общая камера в милиции.


[Закрыть] ночевали… Но отчебучил, дак отчебучил наш директор… Оно, чо греха таить, любят наши рыбаки поархидачить[45]45
  Архидачить – пить архи, то есть водку.


[Закрыть] – попить винца с хлебцем, но и пашут как проклятые… Не-е, шибко уж крепко директор гайки стал закручивать, как бы резьба не сорвалась. Взял и бригадиру по сусалам[46]46
  Сусала – скулы.


[Закрыть] дал… Ладно, Баклану – архаровец, а бригадиру зачем прилюдно авторитет ронять?! Стращать стращай, а рукам волю не давай. Можно, паря, и добрым словом…

– Да, круто ваш директор порядки наводит, – согласился Игорь. – Но, может, и прав: дома пей, а на работе-то зачем?!

– Оно и верно, время молиться, время трудиться, время веселиться. Но дак чо с рыбаков возьмёшь, коль привадились к заразе. Горбатого могила исправит… Вот, паря, зимой неводить пойдём, как на ветру да на морозе не выпить новой раз. А потом мешочники прибегут за рыбой, и у каждого бутылка, а то и две…

Вспомнил Игорь: случалось, отец, прибегая на газике к рыбакам, брал Игорюху, и тот очарованно следил, как из широкой ярдани…а может, иордани… ползли по льду крылья невода, где изумрудно светились водоросли, где, отплескав хвостами, смерзались щуки, окуни и чебаки. Кидали рыбаки мелюзгу в иордань и нашёптывали: «Идите, рыба и малая рыбица, в мой матёр невод, широкую мотню…» Окуней, чебаков и щурят из крыльев суетливо подбирали мешочники, загодя сунув рыбакам огненное пойло. Потом в зеленоватой, мутной пучине, вымётывая воду из ярдани, являлась мотня, кишащая рыбой, кою мужики, гремя смерзшимися брезентовыми плащами, черпали саками и кидали в санные короба. А уж в сумерках заиндевелые кони попрут добычу на заимские склады.

– Такая, бляха муха, жись пошла, что без бутылки, без дуды ноги ходят не туды. Но ты пей, да дело разумей… В ранешне время, помню, свободно стояла та же водка, хоть пей, хоть за уши лей, а не пили. Не пили, паря. По великим праздничкам, разве что…

– Зато ноне сплошные праздники: либо поднесеньев день, либо перенесение порток с одного на другой гвоздок, – проворчала тётка Наталья.

– Некогда было архидачить, – семьи большие, хозяйство, да и боялись. Это чтоб пьяный посередь дня по селу шатался, боже упаси. А теперь-то, однако, выпрягся народ из дуги, за волю взялся… А в досельну пору и за малые грехи пороли… Помню, в станице…я же, паря, казак… помню, сойдутся казаки у соборной избы, – вроде, малый круг. Спереди гуртятся старички-станичники. Атаман выйдет на крыльцо, подбоченится: «Но чё, старики, кого ноне пороть будем?..» – «А Ваньку Беклемишева…» – «Чо опять утварил?». «Бабу поколачиват. Выпьет паря, и за кулаки хвататца. Но это полбеды, беда – заречную землю запустошил. А на пашне хлеб наполовину осыпался… Однако, атаман, надо Ваньку земляникой потчевать…» Земляника?.. А за обиженную землю штаны спустить и плетей всыпать. Хошь мы, паря, и не пахотные мужики, а казаки, но землей не попускались, хлебушек сеяли. И казаков, что мужиков, поугощали, бывало, земляникой. Мой-то отец землянику не получал, а его братанник четырежды штаны спускал. А с полсотни земляник получишь, так с месяц не присядешь… Помню…смех и грех… станичник атаману плачется: «Гриньку бы, паря, поучить…» – «За какие такие грехи?..» – «Девку мою ко греху склонял…» – «Дак склонил?..» – «Не склонил, я его оглоблей поучил, да чуть, паря, не убил…» Ох, старый Мазай разболтался в сарае…

– Ты, старый Мазай, пойди-ка да покажи: пусть парень с дороги умоется, – велела хозяйка.

Игорь умылся подле крыльца, из медного рукомойника, прилаженного к раскидистой берёзе, и утёрся райски и петушино расшитым полотенцем, картинно свисающим с бельевой верёвки. Степан, стянув пропотевшую рубаху и майку, омывшись до пояса, прошёл в горницу, где натянул белую рубаху, отчего ещё темнее смотрелось его степное, плоское лицо, забуревшее в зной, обветренное в озёрных штормах.

Гость мимолетно глянул в горницу, где над семейной кроватью с горой подушек красовались два портрета в резных рамах: Наталья с уложенной венцом русой косой, в темно-вишневом платье с кружевным воротником, Степан в чёрном пиджаке, белой сорочке с подрисованным галстуком; и при его кондовом деревенском лице эдакая начальственная справа выглядела седелкой на корове. Над круглым столом, укрытым клетчатой скатертью, висел абажур с кистями, похожий на малиновый парашют. В горнице Игорь высмотрел и две приоткрытые двери, сшитые из крашенных половиц, ведущие в комнаты, где, похоже, обитали брат с сестрой. Просторную хоромину срубил бывший плотницкий, ныне рыбачий бригадир Степан Уваров.

Тут… лёгок на помине… в дом вошёл Мишка, такой же, как отец, чёрный, кряжистый увалень, что так колюче, неприязненно осмотрел Игоря с ног до головы, когда тот вышагнул из городского автобуса вслед за девчушками-пэтэушницами.

Парень раскачисто, медвежало, прошёл в горницу, мельком, но хватко глянув на гостя из-под лохматых, сросшихся бровей. Да-а-а, эдакому битюгу под горячу руку не суйся, зашибёт. Что комара прихлопнет.

– Миху помнишь? – Степан кивнул головой в сторону горницы, куда прокосолапил рано заматеревший парень.

– Помню немного, – отозвался Игорь. – Но тогда он еще пешком под стол ходил.

– А ноне – бык, пахать можно. Моряк… Моряк – с печки бряк, растянулся как червяк… Миха! – Степан окликнул сына. – Куда лыжи навострил?

– К рыбакам поеду на Красну горку.

– Смотри там у меня! – отец погрозил кулаком. – Шибко не пей. А то вам же как надо: пить, пока шапка не слетить… Шары зальёте, опять начнёте друг друга мутузить, на кулаках таскать. Ты почо Баклана изметелил?

– Кого изметелил?! О народ, а! Наврёт, глазом не моргнёт… Дал по шее, чтоб девкам не грубил.

– А вроде, не разлей вода.

– Учу свободу любить.

– Учитель… Как бы самого Баклан не выучил. Крученый-верченый… Домахаешься, паря, ножичек из-за голяшки вынет… Ему терять некого, смалу обвык нары протирать… Без драки-то нельзя? Не всё, паря, кулаком, ино бы и добрым словцом…

– Чья бы корова мычала, твоя бы молчала, – фыркнула хозяйка на мужевы слова. – Самому вон гостинец в городе поднесли. Ишь как глаз-то засветили, можно в потёмках без фонаря бродить.

– Сено всё сгребли? – пропустив мимо ушей попрёк, ворчливо спросил отец.

– Малеха осталось. Догребём завтра.

– Во-во, завтра они догребут… А дождь зарядит?! Ильин день на носу.

– Авось не зарядит.

– Во-во, держись за авось, поколе не сорвалось… Тебе че, Илья телеграмму с небес отбил: не зарядит… Старики говаривали: до Ильи в сене пуд меду, после пуд навозу. Не зарядит…

– Ну ладно, батя, я пошёл.

– Иди, да смотрите там у меня, чтоб все было тихо.