Текст книги "НАУЧНАЯ ФАНТАСТИКА - ОСОБЫЙ РОД ИСКУССТВА"

Автор книги: Анатолий Бритиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 25 страниц)

Как говорит писатель Альтов, герой научной фантастики "светит по принципу Луны – отраженным светом стоящих за этим героем идей... В реалистическом романе можно сочно написать героя – и он будет жить. А в романе фантастическом самое блестящее реалистическое описание еще не делает героя – героем" (из письма Е.Брандису). Подразумевается не нравственная величина персонажа, а выпуклость изображения. Если подсчитать, продолжает Альтов, число "строк, отданных раскрытию характера и обрисовке Мвена Маса, то – уверен – Мвен окажется позади Дар Ветра и всех суперкрасавиц. Но спросите... у 10 человек: кто им запомнился в этом романе? И минимум 8 человек назовут прежде всего Мвена Маса. За ним – чрезвычайно интересные идеи. "Я поэт, тем и интересен". Герой фантастического романа "тем и интересен", что светит (или не светит – и тогда не интересен) фантастическими идеями".

Дело, конечно, не в числе строк, а в качестве, но вот это-то качество и создается прежде всего изяществом, оригинальностью и человечностью фантастических идей, "стоящих за спиной" героя. Отберите, говорит Альтов, у капитана Немо его "Наутилус" – и он потеряет девять десятых своего обаяния. Потому что чудесный корабль как техническая мысль неотделим от социального протеста, от трагического одиночества и всей романтичной личности этого борца за свободу. Вот в каком смысле "отражаемая" героем фантастическая идея – опорный момент его художественно-психологической характеристики. Персонаж всегда выступает в свете эстетического, философского и т.д. контекста научно-фантастической идеи, а она есть научный (или квазинаучный) тезис, т.е. обособлен от личности героя. Здесь дело и в стилистике (научная лексика менее индивидуальна, чем бытовая), и в композиции (переадресовка изложения фантастической идеи герою или автору мало что меняет в ней самой), и во всем, из чего состоит художественная ткань.

С ефремовским Мвеном Масом, например, связана центральная гиотеза "Туманности Андромеды" – Великое Кольцо, вобравшая многие другие космогонические и социально-этические идеи писателя. Неодолимое пространство препятствует расширению галактического братства. Мвену Масу мучительно ждать, пока наука постепенно, шаг за шагом подойдет к проблеме преодоления пространства, и он решается на опасный эксперимент. Попытка пробить мгновенный канал к братьям в туманности Андромеды повлекла человеческие жертвы, тем не менее мотивы эксперимента не только благородны, но и высокогуманны.

Фантастическая идея нуль-пространства освещает Мвена Маса и как человека, причем человека именно той далекой эпохи – очень близкого нам и все же очень непохожего. Вокруг него завязывается сложный узел моральных проблем. Пур Хисс расценил нетерпеливость Мвена как низменное желание обессмертить себя; сам же виновник отправляется в добровольное изгнание на Остров Забвения и т.д. Отсюда возникает фантастическая идея другого плана: "Мы, – говорит Мвен Мас, – по-прежнему живем на цепи разума (подразумевая, очевидно, что эта цепь не удержала, а скорее толкнула его на опасный опыт, – А.Б.), – интеллектуальная сторона у нас ушла вперед, а эмоциональная отстала... О ней надо позаботиться, чтобы не ей требовалась цепь разума, а подчас разуму – ее цепь". Мощный интеллект потребовал "могучего тела, полного жизненной энергии, но это же тело порождает сильные эмоции" (с.79). Так возникает противоречие, и оно дает новый толчок развитию человека. Дело не только в воспитании чувств, но и в каком-то более тонком взаимодействии эмоций с рассудком. Необходимо будет, полагает Ефремов, поднять разум чувств до высоты интеллекта, возможно, – вернуться (на новом, конечно, уровне) к синкретическому восприятию мира, которое было свойственно нашим предкам.

Психологический контекст романа переходит в фантастическую идею и наоборот.

Люди у Ефремова несколько националистичны не только потому, что автор не преодолел элементов научного стиля, перенасытил психологические характеристики логизмом понятий, язык героев – терминами, но и потому, что без всего этого просто было не обойтись. Сами люди другие – и потому фантаст должен был писать их иной кистью.

Представление героев "Туманности Андромеды" об идеальной личности более глубокое и требовательное, чем у нас. Они приветливы и в то же время сдержанно-рассудочны, – видимо, оттого, что сознают недостаточную по сравнению со своим идеалом культуру своего духа. Они как бы выверяют свой внутренний мир, прежде чем обнаружить его перед другими. "Заведующий внешними станциями (Дар Ветер, – А.Б.) ничем не выразил своих переживаний – считалось неприличным обнаруживать их в его годы" (с. 13). А его молодой помощник "порозовел от усилий оставаться бесстрастным. Он с юношеским пылом сочувствовал своему начальнику, быть может, сознавая, что сам когда-то пройдет через радости и горе большой работы и большой ответственности" (с. 13).

Молодой человек жалел ученого, вынужденного расстаться с работой, в которой был смысл жизни. Но жалость – унижает заключенным в ней сомнением в способности человека преодолеть трудную полосу жизни. В таком сочувствии – доля заботы и о себе (со мной тоже может случиться такое), а ведь глубочайший коллективизм проник в самые тонкие человеческие отношения. С отмиранием социального антагонизма изменится мироощущение и, так сказать, самоощущение личности.

Не принято, например, даже дать почувствовать другому, что восхищаются его личными качествами. Помощник Дар Ветра, преклоняющийся (как мы бы сказали) перед большим ученым, стоял тем не менее перед ним "в свободной позе, с гордой осанкой" (с. 13). Здесь Ефремову, может быть, не хватило красок, но мысль сама по себе примечательна. Поза помощника Дар Ветра – это, употребляя выражение А.Толстого, "внутренний жест" психологии равенства, которая стала уже инстинктом. Люди будут в равной мере далеки и от нарочитой экспрессии самоутверждения, и от рабского желания стушеваться. Молодому человеку и в голову не придет, что его почитание может быть как-то внешне выражено, а если бы и пришло – Ветер его не понял бы. Для обоих слишком высока ценность личности, чтобы как-то оттенять разницу в положении друг друга.

Самолюбие перестанет быть движущей силой да и изменится по своей природе. Когда почти все будут одинаково сильны разумом и сотрутся различия между "высоким" и "низким" занятием, когда каждое дело станет одинаково почитаемым (ибо исчезнут непроизводительные профессии и всякий труд будет высокотворческим), "положение" будет зависеть только от целеустремленности личности, т.е. мерилом значительности человека станет в конечном счете его собственная духовная гармония.

Опрометчивость Мвена Маса формально поставила его недалеко от Бета Лона. Оба добивались открыть способ "внепространственного" преодоления пространства, оба стали виновниками человеческих жертв. Но если Бет Лон пренебрегал жизнями из холодной научной любознательности, то Мвен Мас одержим страстью завоевать пространство для человека. И общественность скорей склонна извинить проступок, руководимый благородными побуждениями, чем попытку Пур Хисса раскопать в действиях Мвена корыстное желание прославиться.

Как видим, психологическая канва романа вобрала целую систему социально-философских прогнозов о типе личности и человеческих отношениях при коммунизме. Логизм этих прогнозов неизбежно сказался на художественной структуре психологического анализа. Когда Мвен Мас сопоставляет себя с Бетом Лоном, индивидуально окрашенное переживание сразу же уступает место полупублицистическому тезису автора: Мвен с горечью думал, "Не принадлежит ли он к категории "быков"... "Бык" – это сильный и энергичный, но совершенно безжалостный... человек" (с.92). Несчастья человечества в прошлом усугублялись "такими людьми, провозглашавшими себя в разных обличьях единственно знающими истину, считавшими себя вправе подавлять все несогласные с ними мнения, искоренять иные образы мышления и жизни. С тех пор человечество избегало малейшего признака абсолютности во мнениях, желаниях и вкусах и стало более всего опасаться "быков"" (с.92).

Индивидуальные переживания развернуты через обобщение, и Ефремов как художник идет преимущественно этим дедуктивным путем.

Мвена толкнула на опрометчивый эксперимент кипучая африканская кровь. Наделяя героя повышенной эмоциональностью, автор развивает определенную социально-биологическую концепцию. Коммунистический мир, полагает Ефремов, свободно раскроет в индивидуальной личности психическую наследственность рас и народов. Эрг Hoop, как можно судить по фамилии, потомок норманнов – морских бродяг. Его профессия звездолетчика – и от природной жажды странствий, давшей так много человечеству в познании мира. Через профессию будущего и "вечную" национальную особенность Ефремов типизирует исторически преображенную благородную общечеловеческую потребность.

В противоположность Ноору заведующий станциями галактической связи Дар Ветер – человек Земли. (Между прочим, это различие создает дилемму для Веды Конг: она любила Эрга Ноора, но так и не смогла разделить его цыганской страсти к путешествиям). Спокойная выдержка обуздывает увлекающуюся натуру Ветра. В превосходном волевом сплаве этого героя Ефремов сосредоточил не только свой идеал гармонического душевного баланса, но в какой-то мере и свойства русского национального характера (Дар Ветер ведет родословную от русского народа), таящего под нордической холодностью южную пламенность. В красавице-танцовщице Чаре Нанди подчеркнут артистизм афро-индийских народов, и так далее.

Художественный принцип индивидуализации – типизации заключает в себе ефремовскую социально-биологическую концепцию человека. Галерея героев "Туманности Андромеды" как бы подсказывает возможный путь духовного расцвета человечества. Каждая раса, каждый народ отдадут Человеку будущего свое природное богатство, сотнями тысячелетий закрепленное в наследственности, стало быть, наиболее прочное и рациональное, – такова мысль Ефремова. Каждый тип в "Туманности Андромеды" – проекция в будущее какого-то национального качества, общечеловеческой склонности или идеи. Вот какой смысл укрупненности, обобщенности индивидуального в героях романа.

Принцип – отчетливо противоположный беляевскому. Александр Беляев старался подчеркнуть индивидуально-личное: на "таких личных элементах и держится вся ткань художественной характеристики, только в... смешении личного и "служебного" и возможно придать реальный характер миру фантастическому".[316]316
  А Беляев – Аргонавты Вселенной, [Рец.]. // Дет. литература, 1939, №5, с.55.


[Закрыть] Служебным Беляев называл отношение персонажа к научному материалу. Ему приходилось отстаивать личное у редакторов, вытравлявших «всякую» психологию, как им казалось, в пользу научного содержания. Однако уже он создавал лучшие свои образы не по принципу механической смеси, но органически сплавляя лично человеческое с научно-фантастической идеей. Жабры Ихтиандра – это и его душевная драма (оторванность человека-рыбы от людей). Трагедия отделенной от тела головы профессора Доуэля – последствие преступно использованной научной идеи.

Что же касается человека будущего, то Беляев ставил перед собой ограниченную задачу: больше художественную, чем идейную. Он хотел показать людей ближайшего завтра и справедливо полагал, что они "будут больше напоминать современников, чем людей будущего".[317]317
  Там же.


[Закрыть] В одном романе он поставил целью показать многообразие их вкусов: никаких стандартов в быту; одни изображены любителями «ультрамодернизированной домашней обстановки – мебели и пр., другие – любителями старинной мебели».[318]318
  А.Беляев – Иллюстрация в НФ. // Дет. литература, 1939, №1, с.62.


[Закрыть]

При самом беглом чтении романов 60-х годов о коммунизме (напомним хотя бы "Возвращение" А. и Б.Стругацких или "Люди как боги" С.Снегова) обнаруживаешь, что вкусы людей будущего стали крупней, что интересы сместились в более серьезную, более творческую сферу.

Произошло упрощение материальных бытовых потребностей, – на примере которых Беляев пытался проследить расцвет индивидуальности, и, наоборот, усложнились и выросли потребности духовные. Весь багаж ефремовского Дара Ветра при переезде на новое место умещается в небольшом ящике. Он слишком занят более важными вещами. Но самое главное: если каждый везде будет обеспечен всем необходимым, не обязательно художественно уникальным, но красивым своей рациональностью, то отпадет нужда обрастать излишним. Когда станут легкодоступны все художественные богатства человечества, отомрет потребность в домашнем музее, в "индивидуально" загроможденной квартире, подобной той, которой обременил своего героя Ян Ларри в повести "Страна счастливых". А ведь эта книга даже немножко аскетична на фоне других утопий 20-30-х годов...

С тех пор изменилось мироотношение человека. Расчетливей стало представление об изобилии. Чтобы материальных благ хватило на всех, их не следует транжирить на необязательные прихоти. Возможно, потребуется поэтому именно стандарт – в бытовом обиходе. Ефремов предусматривает целую эпоху Упрощения Вещей. А для украшения женщин драгоценные камни у него привозят даже с Венеры. Предмет расточительной роскоши стал символом тонкого чувства изящного и эллинского поклонения женской привлекательности. Потребность в красоте стала значить для людей слишком много, поэтому ее культивируют наряду с противоположной – скромностью в жилье, бытовой обстановке. В некоторых утопических романах 20-х годов предполагалась физическая и псиическая нивелировка мужчин и женщин. Драгоценные фаанты на шее прекрасной Веды Конг – одна из многих деталей, которыми в "Туманноси Андромеды" подчеркнута противоположная мысль: подлинное равенство с мужчиной в делах и трудах нисколько не помешает подруге мужчины еще больше быть женщиной.

Рационалистические и чуть ли не скуповатые, герои "Туманности Андромеды" на самом деле – проекция в будущее той диалектики души, которую в зародыше наблюдал еще Беляев: "Эта глубина переживаний и вместе с тем способность быстро переключить свое внимание на другое, сосредоточить все свои душевные силы на одном предмете...".[319]319
  Цит. по: Сб.: Капитан звездолета. // Калининград: 1962, с.39.


[Закрыть] Ефремову удалось спроецировать эту диалектику в будущее, потому что за десятилетия она вызрела, и читатель больше подготовлен воспринять ее. Беляева беспокоило ведь, что человек будущего, «с огромным самообладаниием, умением сдерживать себя», может показаться читателю «бесчувственным, бездушным, холодным, не вызывающим симпатий».[320]320
  А.Беляев – Создадим советскую НФ. // Дет. литература, 1938, №15-16, с.8.


[Закрыть]

Беляев унаследовал жюль-верновский принцип: наделять героев "немногими, иногда двумя-тремя черточками (будь то рассеянность, вспыльчивость, флегматичность и т.п.)".[321]321
  А.Беляев – Арктания. [Рец.]. //Дет. литература, 1938, №18-19, с.69.


[Закрыть] Для Ефремова этот путь был непригоден. Он не знал, какой будет через тысячу лет флегматичность, сохранится ли рассеянность и т.д. Он вообще отказался брать прототипом живой индивидуальный характер своего современника. Он пошел не по пути «упрощения» реальной человеческой индивидуальности, а путем научного конструирования новых человеческих типов.

В качестве "индивидуальных" черточек своих героев автор "Туманности Андромеды" предлагает нам грани своей концепции человека, дочти каждая существенная индивидуальная деталь олицетворяет то или иное предположение о типе человека будущего. В галерее ефремовских типов как бы рассредоточен комплекс научно отобранных душевных и физических свойств, которые, по мнению автора, осуществятся в далеком завтра. В качестве индивидуального выступают, таким образом, элементы "стоящей за героем" социально-фантастической идеи или, наоборот, та или иная мысль о человеке будущего превращается в индивидуальную характеристику персонажа. Образ человека у Ефремова научно достоверней, а потому и социально содержательней.

Вот в каком смысле ефремовские герои светят отраженным светом фантастических идей и как в них осуществляется предложенная Альтовым "формула" персонажа фантастического романа: "плюс свет отраженных идей". "Свет идеи" разлит во всей художественно-психологической структуре образа. Вот в каком отношении образ человека в "Туманности Андромеды" – больше идея типа, чем художественный тип. Подобно другим элементам формы в современной фантастике, при изображении человека принцип бытовой реалистической литературы "жизнь в форме жизни" модифицируется как "мысль в форме мысли".

Образ человека будущего не исчерпывает проблему героя научной фантастики, но является ключевым, поскольку вся научная фантастика в той или иной мере устремлена в будущее. Научно организованный мир коммунизма будет миром ученых. Не случайно человек науки – самое типичное лицо советского фантастического романа. Академик Н.Семенов писал: "В условиях социалистического общества работа ученого наиболее близко подходит к тому виду труда, который будет характерен для труда всех людей при коммунизме. Ведь труд ученого является источником наслаждения. Каждый ученый стремится максимально "дать по способностям". Истинного ученого его труд привлекает сам по себе – вне зависимости от вознаграждения"[322]322
  Н.Семенов – Годы, которых не забыть. (Из воспоминаний и раздумий). / Сб.: Пути в незнаемое. // М: Сов. пис., 1960, с.484.


[Закрыть] и т.д. Образы героев «Туманности Андромеды» – проекция в будущее этой реальности.

10

Пройдет время, и ефремовская концепция человека будущего устареет. Но время не отменит главного – переданной в романе мысли о движении, развитии идеала человека. Вот это движение и вливает жизненность в ефремовские "схемы".

Схематические персонажи старых романов о будущем проигрывали в сопоставлении с героями реалистического романа не столько бледностью изображения, сколько доктринерской застылостью вложенного в них идеала. Человек будущего рисовался в соответствии с чаяниями современников. А ведь сами чаянья менялись в изменяющемся мире. В середине XX в. скорость перемен невероятно возросла. Это даже дало повод утверждать, что научная фантастика не "отражает будущее", а просто "повторяет в особой форме то же самое настоящее".[323]323
  Р. Подольный – Это не предсказания. / Сб.: Антология фантастических р-зов английских и американских писателей. БСФ в 15-ти тт., т. 10. // М.: Мол. гвардия, 1967, с.8. (Курсив, мой, – А.Б.).


[Закрыть] Т.е., перефразируя известную ошибочную формулу, любое предвиденье – не более чем опрокинутая в будущее современность. И поэтому, «когда писателя критикуют за то, что так, как у него, никогда не будет, эта критика не по адресу».[324]324
  Там же, с.6.


[Закрыть]

Этот отказ от критерия фантазии неоснователен. Если невозможно в самом деле определить будущее – как то, чего еще не было – то ведь как раз научная фантазия должна отразить в представлениях людей реальные тенденции жизни. И беда не в том, что мы в чем-то ошибемся. Гораздо хуже, когда нас заранее ограничивают механической канонизацией настоящего. Тогда действительно не приходится говорить о сколько-нибудь достоверном прогнозировании. Одно дело, когда А.Беляев искал «формулу» человека будущего, и другое, когда Стругацкие принципиально переносят в XXII век нашего современника, никак не обосновывая, почему, собственно, сохранятся, пусть и в недалеком будущем, те или иные наши «милые слабости» (впрочем, порой вовсе не такие уж милые). Разве прием повторения настоящего не влечет за собой концепцию круговращения жизни?

Мы стоим на том, что обязаны усовершенствовать этот мир для человека. Разумеется, никакое гениальное воображение не способно в точности угадать, как будет на самом деле. Но диалектически мыслящий фантаст может и должен дать почувствовать неизбежность эволюции идеала. Вот это ощущение и необычайно важно в "Туманности Андромеды". Оно уже нравственно настраивает на то, что мир не идет по кругу (вспомним "Королевский парк" Куприна), но поднимается по спирали. О спирали диалектического развития говорят в «Празднике Весны» Олигера. У Ефремова идея развития и возвышения жизни реализована в концепции человека. И эта концепция начисто лишена идиллического прекраснодушия, тень которого можно заметить и на иных утопических страницах братьев Стругацких, писателей в общем-то мало сентиментальных. В «Туманности Андромеды» появилась – впервые, вероятно, в советской социальной фантастике – суровая аскетическая интонация, и она в известном смысле программна.

Утопический роман как часть социалистической литературы видел в науке и технике средство облегчить общественно обязательный труд, чтобы личность могла свободно развиваться. Общественное производство рассматривалось как антитеза индивиду, ибо проклятье механического труда в самом деле было препятствием на пути возвращения человека к своей человеческой сущности. Занятия науками и искусствами, в которых совершенствуется личность, предусматривались факультативно, в дополнение к производству. Когда же стало ясно, что наука превращается в непосредственно производительную силу и что в будущем большинство населения, вероятно, займется научно-творческим трудом, общественный труд стал мыслиться и главным полем совершенствования человека. Тенденция научно-технического прогресса как бы пошла навстречу устремлению индивида. Но это отнюдь не приблизило воспетое утопистами идиллическое существование. Напротив, идеал стал драматичней и суровей.

Наука (и это можно сказать о любом большом творчестве), по словам И.П.Павлова, требует от человека всей жизни. Напряженное творчество не позволяет безнаказанно выключаться. Предельная сосредоточенность и известная специализация – реальная перспектива нашего будущего. На место предполагавшегося старой утопией сведения к минимуму общественно обязательного труда выдвигается противоположный идеал – максималистская потребность в неустанном горении.

Но эта потребность столько же исходит от общества, сколько и от самой личности. Общество ожидает от каждого подвижничества, ибо от горения творческой мысли непосредственно зависит сумма благ (и не только материальных). Но и каждого будет удовлетворять только подвиг творчества, ибо в нем человек будет становиться Человеком. Современная специализация – это не замыкание в узких рамках, но работа над единой проблемой нескольких наук. Овладение несколькими профессиями потребует интеграции знаний. Прежде же разносторонность человека предусматривалась лишь с точки зрения внутренних интересов личности. Социализм создал перспективу включения индивидуального расцвета человека в объективную закономерность прогресса.

Ефремов показывает, что все это дастся не легко и не просто. За радость творчества, за духовный свой расцвет большие ученые платят у него коротким веком. Никакое искусство медицины не убережет от самосожжения. Как видим, даже удовлетворение самой благородной потребности может создать драматическую ситуацию. Не все смогут выдержать напряженную жизнь большого мира. Временно отходит от своей работы Дар Ветер. Для слабых отведен Остров Забвения. Сюда удаляется Мвен Мас. Ведь он тоже проявил слабость. Прогресс цивилизации предъявляет людям такие высокие интеллектуально-нравственные и физические требования, что это, возможно, поведет к перестройке нашей биологической природы. Ефремов – энтузиаст этой идеи. Но он предупреждает что не все дары прогресса человек примет, чтобы остаться человеком.

Пересоздавая мир согласно своему идеалу, мы поднимаем и сам идеал. Мы вливаем в него новое содержание, но и сберегаем нечто неизменное. В ефремовской концепции человека с большой убедительностью выступает диалектика вечного обновления неизменно гуманистической цели коммунизма.