Текст книги "НАУЧНАЯ ФАНТАСТИКА - ОСОБЫЙ РОД ИСКУССТВА"

Автор книги: Анатолий Бритиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 25 страниц)

Эту точку зрения разделяет и сходно аргументирует американский фантаст Ч.Оливер.[301]301
  Ч.Оливер – Ветер времени. // М.: Мир, 1965, с.91.


[Закрыть] Один из крупнейших астрофизиков нашего времени, автор оригинальной космогонической теории и тоже писатель-фантаст Ф.Хойл в 1964г. в своих научно-популярных лекциях «Человек и Вселенная. О людях и Галактиках» отстаивал идею, тождественную Великому Кольцу. Он тоже считает, что в сходных условиях мыслящие формы жизни должны быть сходны.

Сторонники какой-нибудь мыслящей плесени скажут: в бесконечности космоса может быть всякое. Но Земля ведь тоже часть космоса, а она свидетельствует, что даже расходящиеся ветви эволюции "вверху", в своих высших формах, обнаруживают подобие. Еще А.Богданов, врач по образованию, объясняя человекоподобие своих марсиан, обращал внимание на поразительное сходство устройства глаза спрута и человека – высших представителей абсолютно разных ветвей животного мира. Сходство тем удивительней, что происхождение органов зрения у головоногих, естественно, совершенно иное, "настолько иное, что даже соответственные слои тканей зрительного аппарата расположены у них в обратном порядке...".[302]302
  А.Богданов – Красная звезда: Роман-утопия. // Пг.: 1918, с.41.


[Закрыть] Сила приспособляемости вгоняет эволюцию в сходные формы. «Между враждебными жизни силами космоса, – поясняет Ефремов, – есть лишь узкие коридоры, которые использует жизнь, и эти коридоры строго определяют ее облик» (с.459). Вот почему Ефремов убежден в человекоподобии инопланетян.

Скажут: пусть так, но какое это дает преимущество художнику? Разве на примере нуль-пространства Ефремов не продемонстрировал, сколь важна свобода фантастического воображения? Совершенно верно: в иных случаях необходима замена буквальной научной правды правдоподобием. Но в других столь же плодотворно строгое следование правде. Нет единого рецепта для любой темы. И, в частности, потому, что фантазия зависит не только от внутренних законов научного материала, абстрагированных от человека, но и от художественно-гуманистической задачи искусства. Своеобразие же фантастики Ефремова в том, что и этический и эстетический критерий человека, и фантастическое правдоподобие не оторваны от научной правды, но являются ее развитием. Разрыв здесь чреват серьезными просчетами, хотя они и не всегда на поверхности.

В "Солярисе" С.Лема океан чужой планеты являет собой ее гигантский мозг – истинный кладезь загадок для ученых. В странном его поведении прорисовывается жуткая доброта – если не бесчеловечная, то надчеловеческая. Сам, изучая внутренний мир своих исследователей, одиноких на чужой планете, океан-мозг материализует и присылает им в "живом" виде их самые мучительные воспоминания. Одному из землян он материализовал давно и трагически покончившую с собой возлюбленную. Во всем живая – и все-таки муляж, она в конце концов убеждается, что ее никогда не полюбят человеческой любовью, как любили подлинную Хари, И вновь уходит из жизни. Но любили ли Хари, если та по воскрешении снова предпочла смерть?

Под текстом, глухо – трагедия полумуляжа, который не захотел смириться со своей неполноценностью. Трагедия, несомненно, гуманистическая, и она обусловлена правдоподобной фантастической посылкой. Но в целом гуманизм повести противоречив.

Ведь на поверхности – доброта мозга, равная бесчеловечному любопытству одиночки. И примечательно, что Лем здесь во всем логиичен, – исключая первоначальную фантастическую посылку. Жуткая "доброта" мозга-океана естественна для разума, который развился, не зная никого, кроме себя. Но такой монстр даже предположительно, немыслим. Для высокого развития интеллекта (а может быть, и вообще для любого интеллектуального уровня) необходимо разнообразие среды, – говорит Ефремов. Разумные реакции дельфинов, возможно, застыли в силу сравнительного однообразия водной стихии. Для мозга же – океана средой является он сам, – т.е. величайшее, чудовищное однообразие. Это и определяет внесоциальность его морали, но это-то и невозможно, ибо мораль – непременно социальна, результат общения. Воображение фантаста, покинув коридор, по которому природа поднимается от энтропии к человеку и, стало быть, к человечности, породило очень абстрактную психологическую игру.

Во всяком случае, для Ефремова эта тонкая ускользающая грань – между неодушевленной материей и человечным (а не только человеческим) духом необычайно важна.

В "Сердце Змеи" Ефремов не по произволу выбрал фторуглеродный вариант жизни. Фтор обеспечивает достаточно высокий энергетизм соединений, без чего невозможен обмен веществ. Но фтор – и менее распространенный элемент, чем кислород. Фторная жизнь поэтому должна быть более редкой. Отсюда коллизии одиночества "фторного" человечества. И отсюда же прекрасный порыв героини "Сердца Змеи": она подала мысль заменить путем воздействия на наследственность фторную основу кислородной. Чтобы "фторные" имели счастье дышать с братьями по разуму одним воздухом. Интересная биохимическая гипотеза здесь внутренне заключает гуманистичный психологизм, а может быть, как раз гуманистический замысел и привел к правдоподобной фантастической посылке.

В принципе допускают замещение в молекуле белка одних элементов другими. При этом организм должен приобрести необычайные свойства. В одном из рассказов А.Днепрова углерод замещен кремнием. Пища – тоже преобразованная органика, "кремниевые" растения и животные. Варварская переделка людей была произведена недобитыми фашистами с тем, чтобы превратить несчастных в послушное и неуязвимое орудие. Тело "кремниевых", плотное как камень, не берут пули. Ненавидя преступных хозяев, они вынуждены рабски повиноваться. Ведь даже жажду они могут утолить лишь едкой щелочью и в обычных условиях обречены на гибель.

Ефремов столь же логично развертывает психологические коллизии из своей биохимической посылки. Даже детали внешности, отличающие чужих от землян, восходят к химизму их природы и различию условий на их планете. Противники ефремовского "геоцентризма", изобретая самые химерические формы жизни, мало заботятся об этом внутреннем соответствии системы образов естественнонаучному постулату. И дело не только в том, что такое соответствие – залог художественной цельности художественного произведения. Самое существенное, что естественнонаучная точка зрения Ефремова и его единомышленников-"геоцентристов" развертывается в гуманистической системе идей. В "Сердце Змеи" различие подобного и подобие биологически различного разума объединено человечностью чувств. Абсолютное же несходство может дать пищу только рассудку. Фантастические посылки Ефремова и Днепрова, так сказать, внутренне эмоциональны и гуманистичны, здесь драма и трагедия – эти сильнейшие пружины искусства – таятся в исходной фантастической идее.

При столкновении же абсолютно чуждых форм жизни вообще трудно нащупать какое-то социальное взаимодействие и такой важный искусстве путь от головы к сердцу. Хищность кристаллических чудовищ в повести Гамильтона "Сокровище громовой луны" можно объяснить характерным для американской фантастики мотивом непримиримой борьбы за существование. Но и у советского фантаста В.Савченко, далекого от идеологии "джунглей", встреча людей с механическими разумными ракетками в рассказе "Вторая экспедиция на Странную планету" сведена всего-навсего к распознаванию разумных проявлений в том, что сперва показалось машиной.

7

В повести "Баллада о звездах" Альтов и Журавлева ставят под сомнение Великое Кольцо, ибо, говорят они, "связь между мирами – это не только технические трудности, как думал романист": "очень нелегко найти какие-то точки соприкосновения"[303]303
  Г.Альтов, В.Журавлева – Баллада о звездах. / Сб.: Золотой лотос. // М.: Мол. гвардия, 1961, с. 70.


[Закрыть] с иным разумом. Герой «Баллады» стоял рядом с чужим существом, они разговаривали – и не понимали друг друга. Из того, что инопланетяне внешне напоминали людей, он сделал вывод, что их духовный мир «повторяет то, что характерно для человека. Это была ошибка».[304]304
  Там же.


[Закрыть] Авторы этой ошибки, однако, сами Альтов с Журавлевой. Мысль Ефремова совсем другая. В «Сердце Змеи» он писал: «Не может быть никаких „иных“, совсем непохожих мышлений», потому что «мышление следует законам мироздания, которые едины повсюду» (246), Не вследствие физического подобия разумных существ, но в силу отражения в любом сознании единых законов природы.

И это не единственный промах авторов "Баллады". Трогательно изобразив непонимание между землянином и "прозрачными", они под конец показали, что чужие все-таки... поняли. И даже условились о помощи, несмотря на то, что кровавые страницы нашей истории, увиденные на киноэкране, не вязались в их сознании с мирными намерениями посланца Земли. У "прозрачных" не только те же руки, ноги, голова, зрение, но и грусть и радость человеческие. Разве что в шахматы играют лучше да чувства их изощренней. Выдвинув свое, "оригинальное": совсем не такие, Альтов с Журавлевой все-таки пришли к "рутинному", ефремовскому: почти такие. Не помогла и ссылка на высказывание В.И.Ленина в воспоминаниях А.Е.Магарама. Ленин говорит о различии восприятия в специфических условиях иных планет: "Возможно, что... разумные существа воспринимают мир другими чувствами".[305]305
  А.Е.Магарам – Об обитаемости миров. Из воспоминаний о В.И.Ленине. // Наука и жизнь, 1960, №4, с.59.


[Закрыть] А у авторов «Баллады о звездах» это превратилось в различное понимание мира, «чуть-чуть» иначе.

Тезис о непонимании взят был из допущения, что развитие разума на каждой планете идет "своими путями".[306]306
  Г.Альтов, В.Журавлева – Баллада о звездах, с.70.


[Закрыть] Ефремов же полагает, что, несмотря на другие формы эволюции, разум, чем глубже он осваивает законы природы и общества, тем ближе – именно через эти законы – любому другому разуму. На низшей ступени инопланетные логики могут расходиться, на высшей же «никакого непонимания между мыслящими существами быть не может» (с.246), потому что «мысль, где бы она ни появлялась, неизбежно будет иметь в своей основе математическую и диалектическую логику» (с.246), везде единую в силу единства законов мироздания.

«Там равна сила естества», – говорил еще М.Ломоносов (в оде «Вечернее размышление о божием величестве»). Сперва эта идея имела буквально геоцентрический и антропоцентрический смысл – когда весь мир представляли подобием расположенного в центре «домашнего очага» человечества. Ефремов, однако, не Вселенную рассматривает через призму уникального феномена человека, но в человеке и человечестве отмечает универсально вселенский феномен разума. Преодоление наивного геоцентризма – это включение нас – с нашей логикой и моралью – во всеобщий закон мироздания.

Законы Вселенной проявляются в нашем мире точно так же, как и в незнакомых мирах. Вот почему по духовному облику земного человечества мы можем делать достаточно достоверные предположения о другом разуме. Что касается морали (и нравственности, и этики), все дело здесь в уровне социального сознания, а не в оттенках, создаваемых «расовыми» особенностями. Планетные морали поднимаются к галактической, подобно тому как в своей социальной эволюции национальные сознания сливаются в общечеловеческое. У разумной жизни просто нет иного пути духовного развития, иной путь – инволюция.

Начиная с "Великой Дуги" Ефремов не устает повторять, что разум поднимается к высшему расцвету, лишь преодолевая разобщенность. История человечества – история борьбы за объединение людей и народов. В человеке и человечестве, по-видимому, многое случайно для космоса. Но это – не случайное, это – неумолимый закон целесообразности. Не благие пожелания, не отвлеченные моральные ценности, но железная жизненная необходимость заставила земной разум проделать мучительный путь к социалистическому строю. Разум, как известно, – явление непременно общественное. Общество же, как показывает эволюция независимо от развивавшихся земных цивилизаций, везде проходит сходные фазы. "Возможна, – говорит Ефремов в этой связи, – некая аналогия в становлении высших форм жизни и высших форм общества. Человек мог развиваться лишь в сравнительно стабильных... условиях окружающей природы... Так и высшая форма общества, которая смогла победить космос, строить звездолеты, проникнуть в бездонные глубины пространства, смогла все это дать только после всепланетной стабилизации... и уж, конечно, без катастрофических войн капитализма" (с.253).

Вот почему в космосе вероятней встреча не с чикагским гангстером, не с пентагоновским маньяком, а с существом объединенного мира Вот почему и оттуда, из Неведомого, и отсюда, с нашей Земли, устремятся навстречу друг другу подобные не только способностью мыслить, но и мыслящие, вероятней всего, по-коммунистически.

Правда, в "Туманности Андромеды" упоминается о случаях зверского употребления высших достижений культуры, о трагедии планеты Зирда в результате неосторожных опытов с расщепляющимися материалами. В "Сердце Змеи" упоминается о противоречии, когда людям уже открылось могущество овладения материей и космосом, но сознание еще отстает. В повести "Звездный человек" (1957) А.Полещук, объясняя появление космического авантюриста, напоминает о фашистах, тоже совмещавших высокую технику с низменной моралью. Г.Мартынов в "Гианэе" (1965) рассказывает о попытке уничтожить человечество с целью колонизировать Землю, а у С.Снегова в романе "Люди как боги" (1966-1967) вся Галактика ополчается против агрессивной цивилизации.

Тем не менее Ефремов и другие советские фантасты единодушны в том, что космический агрессор может быть разве что изгоем, отщепенцем, патологическим исключением. Примечательно, что Снегов объясняет агрессивность "зловредов" не извечно дурной природой разума, а тем, что могущество цивилизации возросло на разбое и угнетении. Но здесь же таился и ее закат. Логика борьбы поставила "зловредов" перед выбором: либо иной путь развития, либо уничтожение. Объединенные миры во главе с коммунистической Землей не ограничиваются военной победой: они решают оздоровить саму основу зашедшей в тупик цивилизации. О будущем братстве миров мечтали многие, начиная с Фламмариона и Брюсова. Циолковский полагал, что оно начнется с объединения своей планеты. Ефремов внес в эти мечты и гипотезы научное коммунистическое содержание. Автор "Туманности Андромеды" и "Сердца Змеи" далек от того, чтобы наделять жителей других планет моралью своего общества, как делают англо-американские фантасты. Для него мораль Великого Кольца – целесообразность, к которой неизбежно приходит любая разумная жизнь.

Ефремов выступает не как доктринер-моралист, а как ученый. С одной стороны, он обосновывает межпланетное взаимопонимание и сотрудничество "домашним" опытом человечеств, с другой – подкрепляет этот домысел аналогией с закономерностями естествознания, а они – всеобщи для Вселенной. Богданов в "Красной звезде", Толстой в "Аэлите" и многие современные советские фантасты решают проблему жизни-разума-общества, опираясь на отдельные элементы диалектического и исторического материализма. Ефремов впервые в мировой фантастике попытался объединить социальный подход с естественнонаучным, впервые обосновывает коммунистический дух будущего межпланетного братства миров на стыке законов социальной жизни с законами природы. Великое Кольцо является дальнейшим развитием идей Циолковского прежде всего в этом, гносеологическом смысле. В нем нет разрыва между "низом" и "верхом", диалектикой биологической жизни и общественной моралью.

Ефремов вовсе не пытается, как это нередко бывает, свести многосложные социальные явления к элементарным законам природы. Но он нащупывает аналогии и диалектический переход между наиболее общими законами социальной жизни и наиболее общими законами жизни биологической. Сила ефремовской фантастики в том, что эта интеграция вносит в его концепцию определенность как "вверху", так и "внизу". Не может быть никаких "иных" мышлений, абсолютно недоступных нашей логике, потому что любое сознание везде отражает законы природы. Но если так, то на высшей ступени любой отличающийся от нас разум не может не быть гуманным, иначе он уничтожит себя.

Эта определенность очень важна. В наше время релятивистские принципы естествознания случайно или умышленно, стихийно или сознательно распространяют порой на историю, на моральные и этические критерии, расшатывая тем самым идеал гуманизма и оптимизма.

У Ч.Оливера, солидарного с Ефремовым "внизу", в целесообразности человекоподобия разумных существ, тем не менее отсутствует какое бы то ни было взаимопритяжение инопланетных цивилизаций. В его романе "Ветер времени", опубликованном в один год с "Туманностью Андромеды", инопланетяне при всей гуманности остаются социально чужими человеку – равнодушными к судьбе человечества. Они не находят ничего лучше, как вновь заснуть в своем тайном убежище, чтобы дождаться, когда земная техника сможет им дать звездолет (их собственный разрушен), и они вернутся домой. Каждый за себя, один бог за всех...

8

Повесть "Сердце Змеи" была перепечатана в американском сборнике советской фантастики с предисловием А.Азимова. Известный американский ученый и писатель останавливается на полемике советского автора с рассказом американца М.Лейнстера "Первый контакт": "Ефремов повторяет содержание в некоторых деталях. Основная часть рассказа – встреча человеческих существ на космическом корабле с инопланетными существами. У американцев (в рассказе Лейнстера, – А.Б.) из взаимного недоверия (с чужими, – А.Б.) получается пат",[307]307
  Здесь и далее цитируется предисловие к изданию: More Soviet Science Fiction. With an Introduction by Isaac Asimov. Collier Books, N.Y.: 1962.


[Закрыть] т.е. безвыходное положение. Решение находят «в психологии хитрой бизнесменской практики»: чтобы не уничтожить друг друга, американцы обменялись с чужими кораблями и оружием.

Это – типично. В своем обзоре англо-американской фантастики английский писатель К.Эмис отмечает, что считается само собой разумеющимся право космических "исследователей" устраивать фактории везде где бы они ни пожелали.[308]308
  Kingsley Amis – New maps of Hell. N. Y.: 1966, p.93.


[Закрыть]

Азимов допускает, чтоб рассказы сборника могли специально подобрать, – чтобы "смутить нас и ослабить нашу волю". Тем не менее произведение Ефремова заставило его усомниться в мифе, будто советские люди "питаются идеями всеобщей ненависти". Азимов так излагает идею "Сердца Змеи": "Если коммунистическое общество будет продолжаться, то все хорошее и благородное в человеке будет развиваться и люди будут жить в любви и согласии. А, с другой стороны, Ефремов подчеркивает, что такое счастье невозможно при капитализме".

Азимов прав, отмечая действенность контраста этих, как он их называет, гамбитов: "если коммунизм будет продолжаться" и "если капитализм будет продолжаться". В фантастических решениях обнажается вполне реальная сущность противоположных доктрин. Этически Азимов сочувствует Ефремову, но вместе с тем ставит оба "если" на одну доску – на уровень умозрительной игры. Шахматная терминология как бы уравнивает оба гамбита. Мол, и благородный ефремовский, и низменный лейнстеровский варианты – одинаковой игры ума. Между тем бизнесменский пат у Лейнстера не только аморален, но и в конечном счете научно необоснован. Может ли существовать в далеком будущем строй, который уже сегодня обречен?

С другой стороны, в основе обратного ефремовского решения коллизии "Первого контакта" не только иной этический идеал, но и противоположная гносеологическая позиция. Герои "Сердца Змеи", надеются, что встреча в космосе будет дружественной, не по безотчетной доверчивости, но потому, что убеждены – на высшей ступени разум гуманен, и эта убежденность тщательно обоснована. Буржуазные фантасты переносят в космос техасские нравы не только в силу реакционной установки, но и потому, что мыслят капитализм и все связанное с ним вечным, и напрасно было бы искать здесь научных аргументов.

Даже когда американские писатели пытаются смотреть в будущее оптимистически, они не предлагают ничего, кроме своей субъективной веры. Заканчивая цитированное выше предисловие, Азимов выражает надежду: "Хочу верить, что советские граждане в самом деле желали бы видеть пришествие царства любви... Если бы только мы могли верить в то, что они хотят этого, и сами бы они поверили в то, что и мы хотим того же самого...". Чарльз Чаплин, касаясь альтернативы, которая сложилась для человека расщепившего атом: либо самоуничтожение, либо самообуздание, писал в автобиографии: "...я верю, что альтруизм в конце концов возобладает и добрая воля человечества восторжествует".[309]309
  Ч.Чаплин – Моя биография. // М.: Искусство, 1966, с.466.


[Закрыть] Эти слова могут быть девизом движения за мир. Но что значит верить – в наше время? Для интеллигентного человека? Для ученого?

Люди остро нуждаются в оптимизме. Но человечество сегодня слишком много знает, чтобы его устроил прекраснодушный, волюнтаристский оптимизм, ему надо утвердить свой оптимизм убежденностью, знанием противоречивых тенденций нашей эпохи. Это единственно приемлемая точка зрения.

Американскому писателю П.Андерсону, специализирующемуся на исторической фантастике, принадлежит рассказ "Прогресс". В нем изображена примитивная жизнь остатков человечества несколько столетий спустя после сокрушительной атомной войны. В статье "Будущее, его провозвестники и лжепророки" (Коммунист, 1964, №2) Е.Брандис и В.Дмитревский отметили, что мрачная концепция рассказа перекликается с пессимизмом буржуазных философов, проповедующих бессилие человека перед якобы неопределенным (и неопределимым!) ходом истории. В журнале "Fantasy and Science Fiction", напечатавшем подборку откликов американских фантастов на эту статью, Андерсон возразил: "Прогресс" – рассказ оптимистический, ибо "внушает ту мысль, что человек может пережить почти все, даже атомную войну, и вновь построить свое счастье".[310]310
  Здесь и далее высказывания П.Андерсона цитируются по журналу: Fantasy and Science Fiction, 1965, №10.


[Закрыть]

Показателен этот "оптимизм" посредством пессимизма, перекликающийся, кстати сказать, с псевдореволюционной оценкой оружия массового уничтожения как бумажного тигра. Для Андерсона, как и для Мао Цзе-дуна (которого писатель ставит на одну доску с К.Марксом и В.И.Лениным), не существует вопроса, во имя чего человеку надо пережить апокалипсическую катастрофу. Для него фатально равнозначны оба гамбита: "если атомная война будет" и "если атомной войны не будет". Подобно тому, как для Азимова тезис: "если коммунизм будет продолжаться" равноправен (с точки зрения игры ума) антитезису: "если капитализм будет продолжаться".

Разумеется, Андерсон приводит другое объяснение: "Наша научная фантастика, не ограниченная никакой догмой, говорит о многих мыслимых ситуациях, иные из которых приятны, иные нет. Какого-либо другого идеологического смысла наша фантастика не имеет".

Но этот-то смысл и существен: здесь и появляется "научный" релятивизм в оценке исторических тенденций, который не оставляет места нашей воле.

Андерсон не согласен с "марксистской догмой", что история носит "определенный характер" (будто она сама этого не доказала!) и что "в будущем она пойдет по одному пути", т.е. к коммунизму. На словах – свобода от догм, на деле, в выборе фантастической ситуации, – догма фатализма (в этом мы убедимся и в главе о повести А. и Б.Стругацких "Трудно быть богом"). На словах Андерсон "искренне надеется", что атомной войны не будет, на деле все-таки рисует ее возможные последствия, а не возможность устранить ее навсегда.

Примечательна одна полемическая обмолвка. Андерсон сожалеет, что марксизм-ленинизм в своем историческом детерминизме якобы догматизировал "теорию, гипотезу или благочестивое пожелание совершенствования человеческого рода". Можно было бы не придираться к этой оговорке, если бы уравнивание коммунистической доктрины с прекраснодушным провиденциализмом не было оборотной стороной попыток дискредитировать научный фундамент коммунистического учения о революционном преобразовании мира во имя человека. Приспешник Б.Голдуотера черносотенец Т.Мольнар призывает вообще разделаться с научной теорией, потому что она «является, по сути дела, позвоночником утопизма, а точнее мысли о том, что человечество должно... полностью взять под контроль свою судьбу».[311]311
  Цит. по: М.Ноюберри – Йеху: Сатирические памфлеты. // М: Изд. Мин. обороны СССР, 1966, с. 183.


[Закрыть] В этой философии проступает отчетливая политическая программа: «Наука ослабляет человека, обещая ему всяческие утопии, как марксизм, в котором основным тезисом является борьба с отчуждением, дабы вырвать человеческую судьбу из рук слепого случая».[312]312
  Там же, с.182.


[Закрыть] Ясно, о каком ослаблении человека идет речь.

Андерсон, который на словах отмежевывается от подобных "ястребов", на деле, в своей фантастике, мыслит человечество игрушкой случая и после этого уверяет, будто его фатализм и есть научная позиция. Социолог Э.Араб-оглы привел в статье о современной фантастике любопытное заявление писателя С.Сприля: "Американские промышленные тресты, лаборатории и управления национальной обороны находятся в постоянной и интимной связи с элитой научно-фантастической литературы".[313]313
  Э. Араб-Оглы – Светопреставление в космосе: Заметки социолога о современной фантастической литературе. // Вопросы философии, 1962, №3, с.112.


[Закрыть] Как видим, связь может быть весьма тонкой.

Наивный примитив так называемой космической оперы, – фантастического жанра, в свое время унаследовавшего идеологическую миссию колониального и полицейского романа, – сегодня теряет кредит в образованных слоях общества. Фантастику сейчас пишут ученые. Для интеллигенции. Значительную часть читателей американских научно-фантастических журналов составляют люди с высшим образованием.[314]314
  См.: П.Макманус – Рост НФ литературы. // Америка, [1961], №62, с.55.


[Закрыть] Многие из них – решительные противники американского милитаризма. Этой аудитории режет слух трубный клич космических флибустьеров. Нынче фантастика в Америке предпочитает нашептывать. К той мысли, что в космосе, как и на Земле, в будущем, как сегодня и вчера, неизбежны войны и социальное неравенство, читателя приучают исподволь. Используют зыбкость границ между фантазией научной и ненаучной, подменяют отчетливую тенденцию неопределенностью, полуправдой, умолчанием, прячут реакционность в якобы объективной равнозначности оптимистических и пессимистических вариантов будущего, с «научным» беспристрастием разыгрывают произвольные гамбиты на «шахматной доске» истории. Теория познания превращается в игру ума, где господствуют релятивизм и прагматизм.

Вот почему приобретает такую ценность тенденциозная определенность ефремовской концепции жизни-разума-общества.

Вторая мировая война укрепила социалистический лагерь. В то же время человечество оказалось перед ядерной угрозой. Задача писателя, взявшегося показать, что коммунизм придет, несмотря на опасность ядерной катастрофы, стала гораздо сложней. О.Хаксли в предсмертной антиутопии "Остров" утверждал, что коммунизму так или иначе суждено захлебнуться во враждебном океане. Ч.Оливер в своем в общем-то гуманистическом романе "Ветер времени" не верит, что человечество избежит самоуничтожения. Тысячу с лишним населенных планет обследовали пришельцы с чужой звездной системы, и везде одна картина. Оливер передает свое интуитивное ощущение опасности, висящей над нашей Землей. Вопрос, однако, в том, есть ли объективные факторы, которые позволили бы преодолеть эту опасность.

Советские фантасты стоят на той точке зрения, что космические Цивилизации, овладевая гигантскими разрушительными силами, видимо, везде проходят кризисную точку. "Если в этот момент сознание мыслящих существ не на высоте, – говорит герой романа Казанцева "Льды возвращаются", – они могут погубить себя. Но это так же исключительно редко в истории развития Разума Вселенной, как редко самоубийств среди людей".[315]315
  А.Казанцев – Льды возвращаются: Ф роман. //М.: Сов. Россия, 1964, с. 121.


[Закрыть]

Мы уже говорили, что Ефремов не ограничивается эмоциональным оптимизмом. Он убедительно обосновывает свою концепцию будущего, интегрируя земные факторы и космические гипотезы. Разум, говорит он, победит безумие потому, что сознание общности судьбы на планете побеждало в неисчислимых тысячелетиях прошлых войн и антагонизма между людьми (дилогия "Великая Дуга"); потому, что коллективизм разумных существ – закономерность не только внутрипланетная, но и вселенская ("Туманность Андромеды"); потому, наконец, что гуманистическая мораль – вершина той логики разума, которая едина повсюду ("Сердце Змеи").

Ефремов так бросает луч своей фантазии в космическую даль, что, отразившись от безмерно далеких галактик, он ярко освещает Землю у нас под ногами. Утверждение гуманного разума здесь, на нашей Земле, окрыляет надеждой, что предстоящая встреча с иной цивилизацией будет началом нового, галактического братства. А с другой стороны: если мы окружены мирами, неизбежно идущими к внутреннему согласию, и если мы – закономерная часть Вселенной, нет оснований считать, что наша Земля станет трагическим исключением. Если люди сделают все от них зависящее.

Ефремов не убаюкивает, нет. Трагической судьбой планеты Зирда он и предупреждает. Но он и утверждает, что нет фатальной неизбежности, что мы в ракетно-атомный век не зря возлагаем столько надежд на человеческий разум.

В "Туманности Андромеды" наметилась методологическая интеграция предупреждающей и утверждающей утопии (которую Ефремов осуществит и в идейно-жанровой структуре своей новой книги "Час Быка", 1969). Пафос ефремовской фантастики в этом смысле двуедин: писатель вселяет надежду, не тая опасности, и предупреждает, взывая к надежде и мечте. В своих фантастических идеях, частных и общих, конкретных и абстрактных, Ефремов удивительно чувствует диалектику человеческой природы, от индивида до общества. Критерий человека – неизменный внутренний ориентир его фантазии.

9

Герои "Туманности Андромеды" вызвали самые противоречивые толки. Одним понравилось в этой книге "отношение людей будущего к творческому труду, к обществу и друг к другу" (авиаконструктор О.Антонов), другие как раз это сочли наименее удачным. В самом деле: могут ли захватить воображение персонажи, которых нечетко различаешь, характеры мало индивидуализированные, личности суховатые и рационалистичные? Все это как будто в самом деле присуще ефремовским героям. Но – в ином качестве и в другом смысле.

Вспомним, что научная фантастика взывает к иной – более рационалистичной, чем бытовая художественная литература, сфере воображения; что эстетика фантастической идеи как бы преобладает над художественной формой и поэтому образ в фантастике "суше", "скелетней" с точки зрения обычной художественности. Герой научной фантастики в принципе не может быть измерен жизненной полнотой бытового изображения.

Герой научно-фантастического романа, так сказать, сверхромантичен: его "одна страсть" (в отличие от сложносплетения многих душевных свойств бытового персонажа) заострена к тому же обстоятельствами, более исключительными, чем в обычной романтике. И ни эта "одна страсть" не дает материала для многогранной обрисовки, ни обстоятельства не позволяют детализировать изгибы души. Ведь обстановка, в которой действует герой научной фантастики, требует не столько страсти, эмоций, сколько идей, интеллекта. Мужество решений звездолетчика – в мышлении ученого, характер развертывается в "приключениях мысли", а даже эмоционально окрашенная мысль не так индивидуальна, как чувство.