Текст книги "НАУЧНАЯ ФАНТАСТИКА - ОСОБЫЙ РОД ИСКУССТВА"

Автор книги: Анатолий Бритиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 25 страниц)

Тем не менее картина знания в середине века существенно иная, чем в начале. Дробление и размежевание – это на уровне фактов и частных закономерностей. Чем выше ветвится древо знания, тем мельче дробление наук, но тем тесней переплетаются самые отдаленные отрасли – по линии наиболее общих научных закономерностей. Здесь начинается подлинное взаимопонимание – и ученых разных специальностей, и человека и науки, и науки и общества. Процесс интеграции, включая взаимопроникание науки и социальной жизни, создает методологическую предпосылку целостной научно-фантастической концепции. "Случай из науки" чаще видится в единой системе научных проблем, завязанных в один узел с социальной жизнью.

Короткому рассказу не под силу охватить эту диалектику. Новеллы группируются в циклы. Можно вспомнить тематические циклы в книгах Варшавского "Молекулярное кафе" (1964), "Человек, который видел антимир" (1965), "Солнце заходит в Дономаге" (1966), в альтовских "Легендах о звездных капитанах", книге Михайлова "Люди и корабли", Войскунского и Лукодьянова "На перекрестках времени" (1964), в их же цикле "Жизнь и приключения Алексея Новикова, разведчика космоса" (1966), серии рассказов-гипотез Казанцева о пришельцах из космоса – список далеко не полный. Все это не механически сколочено, авторы водушевлены одной и той же темой, одной фантастической концепцией.

Сочетание остро направленного луча новеллы с развернутым веером цикла, цикла повестей с романом как бы соответствует двуединости современного знания – диалектике дифференциации и интеграции, нарастанию частичной информации и углублению генерализующих выводов. Где-то на среднем уровне – между частным тезисом и общенаучной закономерностью – возникает цикл новелл и рассказов.

В упоминавшемся письме к автору этой книги Альтов признавался, что задуманная совместно с Журавлевой "Баллада о звездах" "не хотела" ложиться в повесть: форма не вязалась с содержанием. "В конце концов мы сделали "Балладу", соединив три рассказа... если взять множество неудачных романов 50-60-х годов, закономерность можно проследить четко: романы и повести оказываются непомерно растянутыми (и потому безнадежно испорченными) рассказами". Например, "Лезвие бритвы" (1963) Ефремова. "Будь "Лезвие" цепью новелл, – замечает Альтов, – могла бы получиться очень сильная книга". Накал мысли в отдельных главах высок, но разные тезисы искусственно объединены под одной "крышей". Вероятно, кое-что было просто несоединимо в приключенческой канве "Лезвия". Автор вернулся к традиционной приключенческой основе, вероятно, потому, что не смог свести в единый замысел слишком разный научный материал.

В 60-е годы научно-фантастический сюжет обнаруживает более непосредственную зависимость от внутренней логики "приключений мысли" (насколько, разумеется, жанр вообще отражает характер научного материала, ибо на его природу оказывает воздействие и традиция литературных форм, и субъективная художническая установка, и многое другое). Сложные междужанровые объединения возникли в силу объективной необходимости привести форму фантастики в соответствие с необычайно расширившимся фронтом науки и усложнившейся картиной знания.

11

Научно-идеологический тезис эквивалентен короткому рассказу. Новое качество современного научного материала – комплексная проблематика на стыке наук, прямые выходы из естествознания и техники в гуманитарные области – ведет от новеллы-притчи (какими были, например, ранние кибернетические рассказы, к психологической повести, в которой более широко ставятся общечеловеческие аспекты науки.

Представьте себе, что возможности роботехники беспредельны. Можно создать биороботов-антропоидов, неотличимых от людей, Наделенных разумом и волей и творческим началом. И представим, что Настоящему Писателю дано будет материализовать своих героев в таких биороботов. Тогда они могут разыграть роман или пьесу так, что это будет до жути напоминать жизнь. Собственно, это и будет жизнь, ибо герои хотя и искусственные, но биологические существа: им не будет чуждо ничто человеческое. А когда пьеса подойдет к поставленной автором точке, сможет ли он, автор, отец, прекратить существование своего детища? Нет, – если это Настоящий Писатель.

Но и пускать в жизнь таких искусственных людей тоже запрещено. После окончания постановки их дематериализуют. И вот, чтобы спасти любимого героя, Настоящий Писатель меняется с ним ролями – уходит в фантастический искусственный мир, и его там дематериализуют. Герой же, обретший его разум и душу, занимает его место в жизни, и когда-нибудь ему придется сделать то, что сделал писатель...

Такова канва рассказа Ларионовой "Перебежчик". Тема гражданской этики художника (за которой встают и другие вопросы жизни) развернута не за счет объема, а умножением планов повествования, глубинным пересечением научно-фантастических и художественно-психологических координат. Сюжетообразующий принцип – приключения характера. Собственно фантастическая идея отходит на второй план. Иное соотношение, чем в философско-фантастическом романе типа "Туманности Андромеды", иная поэтика, чем в утопическом. Обобщенное "ефремовское" изображение внутреннего мира уступает вполне бытовой аналитической диалектике души. Впрочем, во многих социально-утопических романах и повестях 60-х годов философские идеи не столько выражены непосредственно в форме мысли, сколько раскрываются через «обычный» психологизм. Поэтика социальных мотивов сближает фантастический роман любой разновидности с реалистическим. Если в новелле типа «Перебежчика» психологизм сжат вокруг ударной кульминации, так называемой pointe (писатель узнаёт, что он всего лишь биоробот), то в романе развернут за счет обилия реалистических анализов.

Ларионова искусно сочетает тонкий психологический рисунок с детализированной фантастической обстановкой, из которой вырастают укрупненные символы. В романе "Леопард с вершины Килиманджаро" (1965) таким символом является машина, предсказывающая "судьбу". В этой фантазии не столь уж много вымысла. У каждого организма свой "запас прочности", свои индивидуальная "склонность" к несчастным случаям; не так уж невозможно счётнорешающее устройство, способное вычислить вероятный срок отмеренной человеку жизни. (У Ларионовой машина предсказывает с точностью до года.) Весь вопрос – для чего?

В талантливой повести современного японского фантаста Абэ Кобо есть такие строки: "Нет идеи опаснее, чем возведение предсказания в абсолют... Это же фашизм"; "...ценность машины-предсказателя в том.., что она дает возможность заблаговременно исключать... идиотские варианты будущего".[347]347
  К.Абэ – Четвертый ледниковый период. / БСФ в 15-ти тт., т.2. // М.: Мол. гвардия, 1965, с.166.


[Закрыть] Почти любая научная идея, если ее развивать, вырвав из контекста жизни, приводит к реакционному абсурду. Наука сама по себе вне нравственности. Злом или благом делает ее человек.

Предсказание у Ларионовой – символ парадоксальных превращений, претерпеваемых современным знанием. Человек никогда не откажется от своего творческого начала. В нашей власти лишь предъявить к себе высочайшую нравственную требовательность перед разверзаемой познанием бездной Неведомого. Ларионову интересует, как поведут себя люди располагающие всем, кроме возможности уйти от "судьбы". Конечно никого не обязывают справляться, когда состоятся его похороны. Но сильные духом не смогут оттолкнуть даже такое, горькое и трагическое знание, ибо завтра может быть поздно: незаконченным останется дело, в котором смысл жизни, на полуслове оборвется разговор, цена которого, быть может, больше, чем жизнь одного человека.

Художническое мироощущение Ларионовой в этом романе сформировалось не без воздействия Хемингуэя, поэта сурового мужества. Его рассказ "Снега Килиманджаро" открывается эпиграфом: "Почти у самой вершины... лежит иссохший мерзлый труп леопарда, что понадобилось леопарду на такой высоте, никто объяснить не может".[348]348
  Э.Хемингуэй – Избр. произведения в 2-х тт., т.2. // М.: Гослитиздат, 1959, с.287.


[Закрыть] Ларионова так истолковывает этот образ: «...леопард... был уже мертв, но он все еще полз, движимый той неукротимой волей к жизни, которой наделил его человек взамен попранного инстинкта смерти».[349]349
  О.Ларионова – Леопард с вершины Килиманджаро. / Альманах НФ. Вып.3. // М.: Здание, 1965, с.161.


[Закрыть] Художник вложил в изваяние Леопарда свой идеал мужества. Леопард «полз, чтобы жить, а не за тем, чтобы умереть».[350]350
  Там же, с. 115.


[Закрыть] Высеченная из камня фигурка Леопарда высится на сияющей вершине. Памятник Человеку. Тому, кто «идет легко и стремительно, как можно идти навстречу смерти, когда о ней совсем-совсем не думаешь, потому что главное – это успеть спасти кого-то другого». И великое Знание, принесенное машиной-предсказательницей, «Не имеет никакого значения»[351]351
  Там же, с. 161.


[Закрыть] в смысле страха смерти.

Несгибаемые герои Хемингуэя исключительны в мире, где в конце концов разрешено все. Ларионова создает лишь исключительную ситуацию, а испытывает в ней – величайшую самоотверженность и величайшее самоотречение. Эти качества Л.Леонов считает типичной нравственной координатой коммунистического человека.[352]352
  Л.Леонов – О писательском труде. // Знамя, 1961, №4, с. 185.


[Закрыть] Мысль романа та, что даже в самоограничении, которое может показаться жестоким, настоящий человек не растеряет ни радость жизни, ни товарищество, ни чистоту любви.

"Леопард с вершины Килиманджаро" прежде всего психологический роман. Здесь главное – установка на внутренний мир человека, хотя драматический сюжет, переносящий в необычные условия формулу Павла Корчагина: прожить жизнь так, чтобы не было мучительно стыдно за бесцельно прожитые годы, невозможен без фантастического предсказания судьбы. Сюжетообразующее начало здесь не традиционное действие и не новейшее "приключение мысли", а "приключение характера", фантастичен только фон. Научно-фантастический и реальный, нравственно-психологический комплексы раскрываются через внутренний мир. Укрупненное изображение человека соседствует с диалектикой души.

* * *

Идейно-психологическая установка современного фантастического романа подчас скрыта: "Под одним Солнцем" Невинского, "Второе нашествие марсиан", "Хищные вещи века" Стругацких; иногда обнажена: "Трудно быть богом" Стругацких, "Люди Приземелья" Михайлова; порой полемична: "Поединок с собой" Громовой и "Открытие себя" Савченко, о во всех случаях фантастико-психологический роман характерен обилием реалистического психологизма. Казалось, уж ироническая, пародийная повесть Шефнера "Девушка у обрыва, или Записки Ковригина" должна опираться на родственный фантастической поэтике гротеск (как в пародийно-фантастическом романе 20-х годов или современной пародийной новелле Варшавского). Но обычный реалистический психологизм оправдан здесь тем, что в центре "Записок Ковригина" – вечная коллизия Моцарта и Сальери, смягченная нравами XXIII в.

Автор хочет сказать, что и при коммунизме далеко не все смогут быть ефремовскими идеальными титанами. Однако Шефнер и не ниспровергает, не насмехается над собратьями-фантастами, как Стругацкие в сказке "Понедельник начинается в субботу". Он избрал юмор. Ограниченность, педантизм, самовлюбленность уживаются у Ковригина с добротой, искренностью, самоотверженностью. Характер почти реалистический. Юмористическая же интонация, вплетенная в воспоминания Ковригина о гениальном Светочеве, позволяет автору с серьезным видом говорить о таких кибернонсенсах, как сочинения АТИЛЛА – Автоматического Творящего импульсного Литературного Агрегата:

Здравствуй, здравствуй, кот Василий,

Как идут у вас дела?

Дети козлика спросили...

Зарыдала камбала.[353]353
  В.Шефнер – Девушка у обрыва. / В его кн.: Счастливый неудачник: Повести и Р-зы. // М.-Л.: Сов. пис., 1965, с.347.


[Закрыть]

Для поэта Шефнера фантастико-психологическое повествование – оболочка иронического взгляда на вещи, для врача и кибернетика Амосова, как и для Ларионовой, Савченко, Стругацких, – способ размышления над социальными и общечеловеческими проблемами науки. Роман Амосова «Записки из будущего» заставляет думать не столько об анабиозе, длительной консервации жизни на грани смерти (здесь почти нет фантастики, есть лишь очень трудная, но вполне научная задача). Сколько о смерти и бессмертии, о житейских отношениях в научном коллективе, о механизме мышления и этике эксперимента над человеком. Амосов полагает, что если у врача есть какая-то надежда продлить жизнь, то решать должен в конце концов тот, кто подвергается эксперименту, и никто другой. В дискуссионной статье по поводу пересадки мозга (головы) автор «Записок из будущего» писал: «Я не вижу в этом никакого кощунства, и если бы предложили мне, то согласился бы».[354]354
  Н.Амосов – Спорное и бесспорное. // Лит. газета, 1968, №8, с. 11.


[Закрыть]

Амосов считает, что современное естествознание в корне отличается от прошлого тем, что требует количественной (математической) характеристики явлений. Только таким путем возможно моделировать (воспроизводить) сложнейшее – жизнь. Амосов считает, что организм подобен машине, только несравненно более совершенной, чем существующие. Поэтому живое может быть смоделировано. Такая позиция исключает идеалистическую лазейку, таящуюся в утверждении, что никакая искусственная система никогда не сможет сравняться с человеком (выходит, что разум бессилен перед своей божественной тайной).

Амосов уверен, что совершенствование психофизиологических исследований, с использованием вычислительной техники, позволит создать точную модель личности. Но вместе с тем он допускает успешное моделирование без учета неизвестных особенностей организма, а среди них могут оказаться такие, без которых нет жизни, тем более – психической индивидуальности (сохранить которую заботился Геннадий Гор).

В "Записках из будущего" все эти философские вопросы не выделены в абстрактные категории идей-метафор (как у Гора, отчасти у Ефремова), они погружены в быт, в житейские отношения, взвешены на весах долга и чувства, честолюбия и самоотречения, бескорыстия и карьеризма обычных людей наших дней. Автор заставляет своих героев раскрываться в нравственном отношении к научной истине.

В этом плане весьма любопытный психологический документ – роман биолога профессора А.Студитского "Разум Вселенной" (1966). Здесь школа Т.Лысенко торжествует над сторонниками молекулярной биологии, так называемыми менделистами. Правда, в биологии получилось наоборот, но на то и фантастический роман. Здесь можно вознаградить своих сторонников заслугами, которые в действительности принадлежат противникам, а противников – выставить аракчеевыми в науке, "...меня так огорчает ваша нетерпимость, – увещевает профессор Панфилов "злодея" Брандта. – ...не отказывайте другим ученым в праве работать"[355]355
  А.Студитский – Разум Вселенной. Роман. // М.: Мол. гвардия, 1966, с.101. Далее ссылки на это издание в тексте.


[Закрыть] в ином направлении.

Правда, сам Студитский в свое время писал, что "менделевская генетика, евгеника, расизм и пропаганда империализма в настоящее время неотделимы... менделевская генетика не имеет права именовать себя наукой".[356]356
  А.Студитский – Мухолюбы – человеконенавистники. // Огонек, 1949, №11, с.16.


[Закрыть] Но, как мы уже выяснили, в фантастическом романе все может быть наоборот. Статья Студитского называлась «Мухолюбы – человеконенавистники». А в романе его единомышленник Панфилов источает мед и елей: «В переводе с греческого фамилия Панфилов означает Вселюбов... И мы должны быть Вселюбовыми и только Вселюбовыми, если мы действительно единомышленники в том главном, ради чего советские люди живут на свете» (с.310).

Как мы уже сказали, в "Разуме Вселенной" описана борьба двух научных направлений. Известно, что молекулярная биология много сделала для лечения лучевой болезни. Но общеизвестно и то, что ионизирующая радиация вызывает необратимые поломки аппарата наследственности. Невозможно предвидеть, как они скажутся через много поколений. А вот Панфилов упрекает своих научных противников, будто они утверждают "абсолютную беззащитность" (с.99) человека перед атомным оружием. Удастся или нет завтра найти противолучевую биологическую защиту, сегодня главная забота в том, чтобы ни в коем случае не допустить самой ядерной катастрофы. А, по Панфилову, "жизнь требует от нас решения... проблемы... приспособления к неожиданно возникшему вредоносному условию среды – ионизирующей радиации" (с. 101; курсив мой, – А.Б.), и это – даже «самая грандиозная проблема, когда-либо встававшая перед нашей наукой» (с.101). Не устранение вредоносных условий, а приспособление к ним!

Автор "не скрывает своих симпатий" к теории, по которой причина "всех явлений наследственности и развития живых тел в реакциях белка на воздействия условий жизни" (с.381). И для него неважно, что человек не просто белок, реагирующий на среду; вся сущность человека в том, что он сам может и должен приспособить условия жизни к своему "живому телу". Важно лишь доказать правоту своей биологической теории. Для этого Студитский заставляет американцев совершить оплошность в применении атомной энергии на земляных работах. Гибнет несколько миллионов человек. Но погибают они "не зря": уцелевшие дадут начало поколению, устойчивому к радиации. Ведь и в Хиросиме и Нагасаки "какая-то часть (населения, – А.Б.) осталась практически здоровой" (99). В рассказе П.Андерсона "Прогресс" (мы говорили о нем в главе "Великое Кольцо") тоже проводится идея, что человечество в силах пережить ядерную катастрофу. Но упаси нас бог от такого оптимизма.

В научной фантастике пренебрежение истиной всегда шло рука об руку с художественным эпигонством. В книге Студитского нет ни одного оригинального фантастического мотива. Картина падения Пицундского метеорита напоминает рассказ Журавлевой "Звездный камень", эпизоды расшифровки принесенной "метеоритом" инопланетной информации – повесть Мартынова "Наследство фаэтонцев", гипотеза о единстве основы жизни во Вселенной повторяет идеи Ефремова в "Звездных кораблях" и "Сердце Змеи" и т.д.

В среде ученых, пишут Емцев и Парнов в романе "Море Дирака", может быть, больше, чем в любой другой, "стремление к Истине стало потребностью",[357]357
  М.Емцев, Е.Парнов – Море Дирака: Фантастический роман. // М.: Мол. гвардия, 1967, с.281. Далее ссылки на это издание в тексте.


[Закрыть] знаменательной ныне для нашего общества в целом, Многие страницы этого фантастического романа посвящены жизни обычного научно-исследовательского института, знакомым нам всем изменениям в людях, последовавшим «за решительной революционной ломкой догматических норм жизни» (с.244-245). Коренной поворот нельзя проглядеть о нем вовремя напишут газеты. А вот для каждого человека поворотный пункт «наступает в разные сроки... Но чем скорее он наступит для всех, тем скорее будет расти и развиваться все общество» (с.245).

Не ахти какое открытие. Но, во-первых, психологизм старого научно-фантастического романа (Орловского, Беляева, Казанцева, Долгушина) редко наполнялся такой актуальной социальностью, и, во-вторых, отношение к научной истине, повседневное и глубоко личное, само по себе никогда еще не приобретало такого остросоциального смысла, ибо общество никогда так не зависело от науки.

Все это тем примечательней, что социально-психологическое повествование, в других произведениях ("Записки из будущего", "Леопард с вершины Килиманджаро", "Под одним Солнцем") составляющее основной массив, в "Море Дирака" – важнейшая часть сложной и противоречивой конструкции. Конфликт рыцарей науки с дельцами и карьеристами перемежается грандиозной аферой гитлеровцев с фальшивыми банкнотами. Тайна "черного ящика" – самосовершенствующейся, самопрограммирующейся электронной машины, воспроизводящей чуть ли не все, что можно представить (от денежных купюр до научных разработок), – переплетена с операцией ОБХСС, раскрывшей за преступлением мелких жуликов большое изобретение ученых-антифашистов.

Милиция, следствие, увлекательная интрига на первых порах обманывают и в романе Савченко "Открытие себя". Но очень скоро читатель всерьез задумывается о вещах, может быть, еще и немыслимых научно (дублирование организма, размножение искусственных биокопий человека!), тем не менее завязывающих сложный узел житейских и философских проблем. Для этой книги, написанной с большой страстью и драматизмом, гриф "научно-фантастический роман" приобретает полновесное, хотя и необычное значение. Фантастическая идея удвоения, утроения индивидуального "я" создает совершенно новые возможности психологического анализа. Каждый двойник идет своей дорогой, как бы реализуя варианты, заложенные в исходной личности (та же, что и у Геннадия Гора, мысль о неисчерпаемости внутреннего мира). В глубоко интимных коллизиях между копиями-двойниками (ведь это коллизии в известном смысле внутри одной и той же психики) извечные истины долга, совести, нравственности предстают в первозданной значительности и в то же время – под совершенно новыми углами зрения.

"Открытие себя", при всем драматизме, очень светлая книга. Роман проникнут убежденностью в благородстве разума. Ни о каком поединке с собой, кроме поединка на высотах интеллекта и нравственности, не может быть и речи. В романе Ариадны Громовой создание искусственных людей приводит к трагедии, к конфликту того же типа, что в романе Мэри Шелли "Франкенштейн": взбунтовавшиеся искусственные существа уничтожают своего создателя. Развязка по-своему оправдана. У Савченко и Громовой фантастические посылки разного плана. Но ведь и выбор зависел от различной идейно-нравственной оценки потенциала науки! Бунт заложен в негуманности, в конечном счете, научного замысла. У Савченко идея биокопии-двойника в принципе снимает антагонистический конфликт.

Произведения Савченко, Громовой, Амосова, Войскунского и Лукодьянова, Емцева и Парнова, Полещука, Днепрова, даже сатирические вещи Шефнера и Стругацких – романы о науке, о том, что, Эйнштейн назвал драмой идей. Фантастические допущения заостряют чисто человеческие аспекты этой драмы, и в ней самой сколько угодно динамики, остроты, занимательности. Тем не менее, пожалуй, только Амосов да Шефнер не подстегивают драму идей приключенческой остросюжетностью: писатели словно никак не могут поверить, что борьба идей высокодраматична сама по себе, без приключенческого допинга.

12

Уходя в интеллектуальные глубины, фантастический роман, казалось, прощался с внешней динамикой, но шло время, выходили новые книги, и "старая добрая традиция" как будто возрождалась. Ремесленные поделки, приспосабливаясь к новым научным темам и социальным мотивам, даже возросли числом. В "Торжестве жизни" (1953), "Властелине мира" (1957) и "Зубах дракона" (1960) Н.Дашкиева, в "Гриаде" (1959) А.Колпакова, "Шестом океане" (1961) Н.Гомолки, "Второй жизни" (1962), "Желтом облаке" (1963) В.Ванюшина, в романах для юношества плодовитого О.Бердника "Призрак идет по земле" (1962), "Пути титанов" (1962), "Катастрофа" (1963), "Путешествие в антимир" (1963), "Сердце Вселенной" (1963), "Подвиг Вайвасваты" (1965), можно найти весь непритязательный набор, еще в 20-х годы выработанный фантастами типа В.Гончарова: и сенсационные заголовки, и пустую фабульную интригу, и штампованные маски персонажей, и лубочный памфлет, и политическую "актуальность".

Вместе с тем к приключенческой фантастике возвращаются и серьезные романисты. После "Гостя из бездны" и "Каллисто", впитавших характерную для утопий стилистику описания и размышления, Мартынов пишет "Гианэю", напоминающую приключенческих "Звездоплавателей". Казанцев после описательного производственного "Мола "Северного"" строит сюжет романа "Льды возвращаются" на детективных положениях. Днепров после интеллектуальных памфлетов усиливает в "Голубом зареве" внимание к приключенческому действию. Даже Мееров, решительней других отказавшийся в "Сиреневом кристалле" от детективной сюжетности, сохранил приключенческий рисунок, хотя и не в прежних черно-белых тонах.

Отличие "Сиреневого кристалла" от "Защиты 240", "Гианэи" от "Звездоплавателей", романа "Льды возвращаются" от "Мола "Северного"" в том, что те же самые авторы, которые недавно тяготели к динамике положений, пытаются строить сюжет и как историю характера. Конечно, это еще заметней в психологических романах (Ларионовой, Савченко, Громовой, Амосова), но у вчерашних приключенцев – знаменательно. Характер заметно теснит персонаж-маску. Асквит в "Сиреневом кристалле" ведет себя в науке, как на бирже, – и в то же время это увлечённый, талантливый исследователь. Если в 50-е годы приключенцы (Томан, Студитский, Тушкан и др.) безуспешно пытались обогатить событийную занимательность элементами научной фантастики, то подлинное обогащение приключенческой фантастики пришло через психологизм.

В рассказе А.Беляева "Золотая гора" (1929) денежные воротилы послали американского журналиста взорвать советскую лабораторию, где было налажено превращение неблагородных металлов в золото. Близко сойдясь с нашими учеными, диверсант отказался от своего намерения. Он увидел новых людей, поглощенных высокой целью. Фантастическая тема метафорически переплеталась с социальной (облагораживание личности в чистой социальной среде), но психологически не была раскрыта. Не все здесь зависело от писателя. Должны были исторически вызреть идейно-психологические потенции намеченной Беляевым коллизии.

В середине XX в. на капиталистическом Западе, от Ватикана до Лэнгли (штаб-квартира американской разведки), кинулись искать идеи и кадры для так называемого морального перевооружения. Классические устои наших врагов – чистоган и насилие – сегодня лишь резче подчеркивают притягательность коммунистической доктрины. И вот понадобились интеллектуалы, которые объяснили бы "городу и миру" привлекательность буржуазного строя.

ЦРУ со своей стороны делает ставку на интеллигентного разведчика: традиционному герою плаща и кинжала все трудней вжиться в социалистическое общество. Этот план А.Даллеса справедливо назван был идиотским. В самом деле, действительно интеллигентному человеку, если он хочет быть последовательным, остается либо признать, что коммунизм осуществляет истинные идеалы человечества (которыми буржуазная демократия только спекулирует), либо отказаться от научно-беспристрастной оценки фактов.

Вот эта альтернатива и легла в основу психологических коллизий трех фантастических романов 60-х годов: "Пояса жизни" (1960) Забелина (Дени Уилкинс), "Льды возвращаются" Казанцева (Елена Шаховская), "Гианэи" Мартынова (Гианэя). Авторы переносят действие в будущее. В условиях коммунизма кризис "задумавшейся" личности "с того берега" достигает высокого накала.

Дени Уилкинс послан был внедриться в советскую экспедицию на Венеру, и ему это удалось. Но вскоре он понял, что его хозяин "недооценил силу этих самых коммунистических идей".[358]358
  И.Забелин – Пояс жизни: НФ роман. // М.: Географгиз, 1960, с. 162. Далее ссылки на это издание в тексте.


[Закрыть] Сперва Дени было «наплевать» на всякие идеи. Но Надя!.. А с ней – вся молодежная экспедиция. То, что потянуло Дени к Наде, в какой-то мере присуще им всем. Они летят, чтобы сделать пригодной для жизни бесплодную планету. Для его сына от Нади. Для внуков и правнуков. «Дени Уилкинсу стало даже как-то нехорошо при мысли, что он предает этих ребят» (с.178). Парня, который спас ему жизнь, рискуя своей («того, что ты сделал, я никогда не забуду», с.110). Всю эту Землю, на которой «до странности хорошие законы» (с. 110). «Нет, дело не в сентиментальности и даже не в чувстве благодарности. Но было в людях, с которыми два года жил и работал Дени Уилкинс, что-то очень здоровое, чистое и смелое – словно как-то иначе жили они и как-то иначе понимали жизнь» (с. 162).

Вот чем "они без денег подкупили Дени Уилкинса" (с. 190). И он выбросил за борт мину, которой должен был подорвать космический корабль.

Что же дальше? Покаяние? Молодая симпатия ко всему, что живет и цветет, помогла Дени Уилкинсу распознать привлекательность мира, которому он должен был нанести удар. Но войти в этот мир уже не хватило души, и Дени покончил с собой. Было ли тому причиной чувство ответственности за случайное убийство одного из новых товарищей, не давала ли покоя мысль о Наде и сыне (истина нанесла бы им незаживающую рану), или просто не вытравил в себе одинокого волка-супермена? Писатель предоставляет нам додумать самим. Психологический рисунок не завершен, в деталях грубоват. Но эта открытая концовка верно завершала правдиво намеченную коллизию.

У Казанцева в истории Елены Шаховской наоборот: уверенно и не без мастерства выписанные детали не создают в конце концов правды характера. Занятно следить за судьбой княгини по рождению, научной шпионки по воспитанию, разумеется, "загадочной колдуньи, злой волшебницы с добрыми глазами ангела и бесовскими, сводящими с ума линиями плеч, талии, бедер...".[359]359
  А.Казанцев – Льды возвращаются: Ф роман. // М.: Сов. Россия, 1964, с.96-97.


[Закрыть] Автор искусно проводит Элен с ее «линиями» меж всех сцилл и харибд. Она беременна от названного мужа своего Роя Бредли – продажного журналиста, затем – борца за мир и... президента демократических Соединенных Штатов (!). Но не уклоняется и от рискованного флирта с влюбленным в нее красавцем – физиком Буровым. Впрочем, под конец – теперь уже Леночка – возвращается к своему Рою.

Автору много раз удается перехитрить догадливого читателя. Внучка непримиримого врага Советской России, оказывается с самого начала была... тайной коммунисткой. И эту свою тайну Элен продолжала скрывать и тогда, когда по заданию американской разведки закрепилась в Советской России. Разыгрывала обе стороны одновременно. Зачем? "Моей горячей, набитой романтикой голове казалось, что подлинный подвиг – это бескорыстный, никому не известный, тайный".[360]360
  Там же.


[Закрыть] Бывает. А вот что уж, и отвага, и стойкость гениальной разведчицы мирно уживаются с этой бесконечной наивностью, авантюризмом, индивидуализмом, – такое случается только в бульварных романах.

У автора не остается выхода, кроме как разрубить запутанную паутину. Добрые ангелы из госбезопасности, оказывается, давно были в курсе передаваемой Элен дезинформации: они подключились к ее телепатиическому (!) каналу связи... Не зря рецензия на роман называлась "На грани пародии".[361]361
  Ф.Левин – На грани пародии. // Лит. Россия, 1965, 26 нояб., с. 16-17.


[Закрыть] Курьезная фантастика эквивалентна безвкусной героизации душевной изломанности. Личность, выламывающаяся из своей среды, вызывает уважение, когда душевный разлом идет по прямой. Прямой путь неотделим от силы убеждения и чистоты страстей, а без этого невозможно преодолеть воспитание, образ жизни, засасывающую привычку. Элен – тайная коммунистка, тайная даже от друзей – психологический нонсенс.

В романе "Гианэя" Мартынова история Гианэи – девушки из внеземного мира – сплетена не столь прихотливо, но в ней нет идейно-психологической безвкусицы, хотя эта опасность подстерегала Мартынова в большей мере. Гианэя высажена с космического корабля, который вскоре взорвался. Она появилась на космической станции землян в погребальном наряде под скафандром. Готовилась взойти на костер. Корабль ее соплеменников, изгнанных со своей планеты, пришел уничтожить человечество, чтобы колонизировать Землю. Гианэя отлично знала, как поступили бы они, как поступала инквизиция (читала раздобытые разведчиками средневековые испанские книги).

Все оказалось иначе. Ее приняли как друга. И хотя потом убедились, что чужая не говорит всей правды, не переменили своего отношения. На взорванном корабле только один был таким, как люди Земли, – Рийягейя. Он уничтожил себя и соплеменников, чтобы спасти Землю. Гианэя не понимала этой жертвы. Она плоть от плоти изгнанников-аристократов. Высокомерие ослепляет ее блестящий ум, как ослепило оно захватчиков. Зная Землю по средневековью, они и мысли не допускали, что человечество так скоро создает мощную культуру и совершенный социальный строй. Подвиг Рийягейи, конечно, уменьшил жертвы, но и без того Земля постояла бы за себя: "Общество, живущее дружной, сплоченной семьей, достигшее высоких вершин науки и техники, уже непобедимо".[362]362
  Г.Мартынов – Гианэя. // Л.: Дет. лит., 1965, с.239.


[Закрыть]