Текст книги "Может быть — завтра"

Автор книги: Анатолий Скачко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

ЧАСТЬ II. ГАЗ НАД МОСКВОЙ

В поисках защиты

День, который должен был стать для Москвы последним, выдался ясный и солнечный, один из тех дней, которыми дарит иногда на прощанье уходящая осень, и внешне ничем не обещал стать историческим не только для Москвы, но и для всего мира.

Утренние газеты не сообщали ничего нового о войне, и Москва, мало беспокоясь от грохота пушек на Западе, спокойно провела этот трудовой день и к вечеру так же спокойно зажглась огнями цветных лампочек, кино, клубов, театров и световых реклам.

Первые признаки тревоги родились на углу Тверской и Газетного, в здании Центрального телеграфа, в том зале, где принимались комбинированные радиотелефонограммы Москва – Варшава.

В половине седьмого вечера этот аппарат, безостановочно строчивший ленту сообщений, вдруг запутался, вспыхнул огнем тревожного сигнала о поломке и замолк.

В таких случаях связь моментально налаживалась окольным путем, но теперь ни на один провод Варшава не отвечала.

После долгих вызовов, военное радио Варшавы известило, что поломка серьезная, исправлена будет не раньше утра.

Для всякого, немного знакомого с состоянием технических средств, такой ответ был явно неправдоподобен; языку дипломатии, а особенно польской, доверия мало.

Сразу затрещали звонки Наркоминдела и других органов, тесно связанных с Западом и следящих за делами «добрых соседей».

Припомнился перерыв 1926 года, вызванный переворотом Пилсудского.

Чуткая государственная машина тревожно насторожилась. Но пока, кроме догадок, определенною ничего не было.

Особая наблюдательная станция сразу с момента перерыва взяла на себя тщательное наблюдение за иностранным радио.

Усиленные наряды слухачей методически щупали воздух, чтобы ни одна волна не проскочила незаметно мимо слуха.

Сначала радио не давало ничего интересного. Много часов в напряженных ушах звучали шалые фокстроты, патриотические речи и писк «морзе», передававший движение цен на биржах старого и нового света.

Уже в самом конце дежурства молодой, безусый парнишка, посаженный больше для практики наблюдать волну, на которой работала только одна маленькая станция Варшавы, вдруг прислушался, оглядывая аппарат. Наблюдаемая станция как-то странно прервала работу. Он хотел проверить настройку и не успел, замерев с протянутой рукой. В монотонную иностранную речь ворвались взволнованные русские слова. Спешным движением слухач рванул рубильник, включавший рупор.

Москва услышала.

Далекий взволнованный голос, огромное волнение умирающего человека за тысячи километров передавалось в город, волной тревоги ударяя по нервам.

Сразу телефонные провода перекинули этот голос одновременно в комнаты Кремля, в стены ОГПУ, в управление РККА, везде одинаково зажигая тревогу.

Тишина неизвестности кончилась. События понеслись с катастрофической быстротой, расширяясь, как круги по воде…

Десять секунд спустя голос, замолкший в рупоре громкоговорителей, возродился в проводах тревожных сигнальных аппаратов.

Две минуты спустя трель телефонных звонков приняла язык сигналов. Захваченные звонками дома, в театрах, в гостях, на лекциях, люди срочно вызывались в Кремль на экстренное собрание.

В восемь минут темные окна Андреевского зала во дворце загорелись огнями, и Совнарком перенес туда свое заседание для совместного обсуждения мер вместе с военными и общественными организациями Москвы.

На одиннадцатой минуте штаб воздух-охраны сообщил Управлению воздухсил, что он высылает первый заградительный отряд в 30 машин и по мере сбора летчиков будет высылать все возможные силы.

Огромные казармы гудели, как потревоженные ульи, и из ворот одна за другой выезжали, громыхая, батареи за город, на позиции.

На далеких окраинах на аэродромах блестели огни, скрипели ролики раскатываемых дверей ангаров. Запасные дежурные мотористы выкатывали машины, грудью налегая на плоскости.

В ночной темноте, под лучами прожекторов, звучно гудели моторы, и пулеметчики на ходу грузили железные круги обойм в люки кабин.

А высоко в небе, на аэродромных маяках ярко горели красно-желтые сигналы, понятные для всех: «Тревога. Срочный сбор на аэродром…»

Первые машины дежурной эскадрильи уже давно ушли в воздух, а город все еще жил прежней жизнью, смутно только ощущая нарастающую тревогу. Скрыть жуткую правду было необходимо, чтобы выработать хоть какие-нибудь меры против паники, гибельной для большого города.

Даже стены Андреевского зала, перевидевшие бесчисленное количество разных собраний, первый раз, наверное, вмещали такую возбужденную массу.

Официальное сообщение о том, что польский флот уже перелетел границу и приближается к Москве, было так неожиданно, что ошеломило многих, даже прошедших суровую школу войны.

Истина, превосходящая все самые фантастические слухи, взвинтила напряжение до крайности.

Многие, считавшие себя в безопасности за полумиллионом штыков Красной армии, не могли поверить, что теперь им самим придется бороться, защищая жизнь.

Но было много людей, которые не потеряли головы, которые ставили общие интересы выше собственного спасения и готовы были жертвовать всем ради них. Они не дали панике захлестнуть собрание, внесли порядок в это последнее, быть может, для многих заседание. Выразителем их коллективной воли стал секретарь Московского комитета тов. Зверев.

Среди шума и ненужных вопросов, когда, казалось, ничто но могло создать делового настроения в этом растерявшемся перед лицом смерти собрании, призванном спасти город, он встал, такой обыденный, негеройский, в своем сером потертом пиджаке поверх косоворотки, и громко, но без волнения, спокойно объявил, от лица президиума и 300 000 членов московской организаций партии, что они Москвы не покинут.

Под потоком простых, ясных слов собрание начало затихать, прислушиваться, ища спасения в его спокойствии.

Зверев тихо и спокойно, с мягким юмором, заявил, что вопрос первый – о спасении собственной личности – разрешен: спасенья нет.

Зверев тихо и спокойно заявил, что спасенья нет.

А теперь, когда все осуждены погибнуть, снимем этот вопрос с повестки дня и перейдем ко второму вопросу – о спасении города.

Маневр был смелый. Масса сразу почувствовала вождя, спаялась в одно целое. Момент растерянности прошел.

Но от этого еще более выяснилась страшная своей безысходностью правда.

Неслыханное в истории войн предательство, нападение из-за угла, лишало возможности защищаться от занесенного удара…

Советский Союз всегда ждал нападения и готовился к нему. Москву защищают десятки батарей, все дома снабжены газоубежищами, огромные аэродромы наполнены машинами авиаэскадрилий, но неожиданность удара лишает возможности использовать все самые тщательные приготовления. Артиллеристы не успеют достигнуть батарей, население – подготовиться к защите, когда польский флот уже появится над городом.

Но опускать руки все же было нельзя. Надо было принять срочные меры, попытаться спасти население трехмиллионного города, который, ничего еще не подозревая, жил обычной беспечной жизнью там, за стенами Кремля.

Первым и самым страшным шагом было объявить о случившемся, правдиво рассказать все так, чтобы не вызвать гибельной паники, и потом уже готовить город к борьбе…

«Флот нашей соседки Польши, еще вчера уверявшей в своем миролюбии, сегодня в 7 часов перелетел границу и сейчас находится на пути в Москву. Рост революционного движения на Западе, вызванный разорительной войной, заставил Францию нажать на Польшу, вынудив ее на эту авантюру. Разгром Советского Союза – это разгром всего революционного движения…»

Эти простые слова воззвания к населению были приняты и поняты всеми, но они требовали решительных действий, которые надо было продумать и провести в жизнь за оставшиеся 3–4 часа.

Задача почти невыполнимая, как выяснялось с каждым мгновением.

Наш воздушный флот, главная надежда, расположенный в большинстве на западной границе, был на земле, когда поляки незаметно прошли над ним. Догнать их теперь почти невозможно. На одну же свою защиту Москва никогда не рассчитывала, и сил у нее слишком мало, чтобы удержать врага.

Вторая надежда – химическая оборона, оказалась не менее призрачна.

Начальник химобороны, торопясь и волнуясь, так обрисовал положение.

– Сделано все, что можно, оборудованы убежища, население снабжено противогазами, но при больших размерах бомбежки это бесполезно. Мы верили в наш флот, что он не допустит, что придется бороться со случайными, малыми количествами газа. При больших дозах затравливания стойкость газов длится днями. Тогда город обречен на гибель.

Осталась артиллерия, но начальник ГАУ разрушил и эту шаткую надежду. Из практики маневров он вычислил ничтожность потерь противника от огня зенитных батарей, когда враг подходит на высоте 800 метров, прикрытый ночной тьмой.

Напрасно билось совещание, пытаясь найти где-либо помощь.

Казалось, что только случай может спасти от неизбежной смерти в ущельях улиц, от участи затравленных в подполье крыс…

И вот в такую минуту, когда многие уже думали, что выхода нет, это «чудо» пришло. Вернее, надежда на чудо. Пришло незаметно, из задних рядов, белой запиской, поданной комендантом в руки председателя.

«Делегация рабочих Института химической обороны просит сообщить, когда точно можно ждать врага над городом!»

Зал насторожился. Всех остро мучил вопрос: как можно отсрочить ту минуту, когда легкие раздует фосген и желтые нарывы иприта покроют тело, мучительно вытравляя жизнь из ее оболочки. Но прибывших, очевидно, интересовало не это. Пропущенные в зал, они прошли прямо к трибуне, эти четверо: трое, видно, с работы, перемазанные углем и маслом, четвертый в кургузом пиджачке, видимо, инженер.

Первый, широкоплечий, в синей прозодежде, широкими лямками переброшенной через плечи, не стесняясь, вышел на трибуну, в то время как двое других остались внизу, точно сторожа маленького инженера.

– Товарищи, – громко и четко прозвучал сильный голос. – В нашем положении все должно быть двинуто на защиту. Мы знаем это и потому пришли сюда от наших товарищей, рабочих завода при Институте химобороны. Они просили сообщить, что в стенах завода уже давно разрабатывается изобретение инженера Корнева по противогазовой защите городов. Оно должно помочь нам в этот момент.

Рабочий умолк, набирая в легкие воздух, чтобы опять перекрыть до дальних уголков огромное пространство зала. Выплески возгласов прервали секундную паузу.

– В чем же дело? Пускайте его скорее! Чего вы ждете! Спасайте Москву, товарищи!!!

Говорящий с трибуны поднял руку, туша волну выкриков.

– А в том дело, товарищи, что инженер Корнев боится применить его. Он считает, что изобретение не прошло еще стадии нужных опытов и может не дать результата. Он не решается выступать с незаконченной работой, боясь провала. Мы, годы работавшие с ним вместе, понимаем все это, но в такую минуту борьбы, когда дорог каждый шанс, как назвать такую нерешительность?

– Трусость! – ответил один из стоявших около инженера.

– Да, товарищи, трусость. Кастовый эгоизм, – поддержал оратор. – У нас не было времени убеждать Корнева, и мы решили прямо из цеха взять его и привести сюда. Корнев здесь. Пусть он выйдет и скажет, что он намерен делать.

Оратор умолк. Звенящая тишина наступила в зале. Глаза всех устремились туда, где стояли пришедшие: двое в синих прозодеждах и между ними белый воротничок инженера.

– Слово инженеру Института химобороны, т. Корневу, – прозвучал над залом голос председателя.

Маленький человечек под трибуной вздрогнул, суетливо одернул пиджачок и, споткнувшись о ступеньку, поднялся на трибуну.

Тут многие в первый раз увидели эту коротенькую фигуру, круглое лицо с высоким лбом и выпуклые добрые глаза под круглыми черными очками.

Подслеповато мигая, он обвел выпуклыми очками ряды напряженно вытянувшихся к нему лиц, не спеша откашлялся, и, точно выступая на самом обычном деловом заседании, вежливо поправил:

Подслеповато мигая, он обвел выпуклыми очками ряды.

– Виноват. В данном случае не имею права выступать от имени института. Вы слышали, наши опыты далеко не закончены, и я беру весь риск на себя и на наш завод при Институте химической обороны.

Зал глухо заволновался.

– Что за чудак! Можно ли ему верить? Почему он так спокоен, будничен, говорит, точно не знает, что отнимает драгоценные минуты последних часов жизни…

Но маленький человечек так же спокойно повернул голову в сторону зала, блеснул огоньками люстр в выпуклых очках и коротко, просто сказал нечто немыслимое, невероятное, вновь зажегшее сердца угасшей надеждой, быть может, благодаря своей невероятности. Сказал просто и коротко:

– Задержите врага до трех часов, и я думаю, что спасу Москву.

И в доказательство, очевидно, правдивости своих слов добавил еще более невозможное, но так же просто, точно говорил об обыкновенном пироге с вареньем:

– Мы постараемся спрятать ее под колпак!

Задержать во что бы то ни стало

Военный летчик Гурьев последний раз пригладил щеткой непокорную прядь волос, осмотрел себя в зеркало и поправил воротник форменной рубашки.

Такая редкая тщательность туалета свидетельствовала о том, что он собирался в город.

Действительно, накануне была получка, и каждый истый летун считал для себя позорным, имея деньги, оставаться в свой выходной день в этой проклятой дыре, как не без желчи определяли они местопребывание эскадры – Вязьму. Тем более что авиэтки Автопромторга, приобретенные в кредит, давали заманчивую и легкую возможность быстро перенестись в Москву, где есть куда тратить деньги.

Эта приятная возможность и определила то, что весь состав эскадрильи уже с раннего утра запасся увольнительными записками «сроком на 16 часов, во все города республики», и теперь по всем комнатам общежития шли деятельная чистка и приготовления к вечеру.

Летчик Гурьев осмотрел себя в зеркало и поправил воротник форменной рубашки.

Не успел Гурьев поставить на место зеркало, и в комнату ввалился подведомственный ему экипаж: бортмеханик Звонарев и наблюдатель Ключенко.

Вся эта доблестная троица составляла команду линейного истребителя 2-го отряда эскадрильи имени водников «Подарок Каспия».

– Он еще прихорашивается! – возмутилась команда. – А мы-то его ждем, ждем, все жданки прошамали.

– Не спеши. Все равно себя не обгонишь, – охладил Гурьев. – Времени хватает, ветер в хвост, домчим стрелой.

– Так-то так, но только, паря, смываться отсюда не мешает, – зловеще наклоняясь, пробасил Ключенко. – Шел я мимо штаба, да слышал краем уха, что отпуска прекратили. Взбредет на ум начальству, и совсем отменят. А тогда крак… – он сделал выразительный жест пальцами, сгребая воздух, – тогда плакала наша оперетта.

– Не врешь? – насторожился Гурьев.

– Ей-ей, как пить дать. Разве не знаешь наших гадов? Всегда тревоги в наш выходной устраивают.

И точно в ответ на его слова в углу властно и резко затрещал телефон.

Уже по выражению лица дежурного приятели поняли, что ничего хорошего ждать нельзя.

Так и случилось. Едва успев повесить трубку, дежурный крикнул на все общежитие:

– Товарищи! Приказ из штаба! На аэродроме тревога. Срочно по своим частям!

– Ну, вот я говорил? Опоздали, – уныло глядя на свой новый френч, возмущался Ключенко. – Ах, гады! Я же чувствовал. В другой день тревоги не сделают. Вот марай хорошие костюмы.

Однако воркотня не помешала им быстро одеться и выбежать на улицу. Здесь за дверьми порывы ветра ясно доносили обрывки сирены, подгоняя спешить. Тревога распространялась. Из всех улиц, переулков выбегали люди, заполняя тротуары, в темноте спотыкаясь о тумбы, узнавая друг друга и перекидываясь на ходу словами.

Настроение бежавших было веселое.

– Мы, ребята, прямо из биллиардной. Сережка приготовился положить шар, а тут вестовой в дверь.

– А я в гостях был. Только на банку с вареньем нацелился…

– А мы с собрания. Не успели даже о тактике английских истребителей дослушать.

– Ничего, после тревоги дослушаете.

– Может, долго задержат?

– Да как всегда. Добежишь, посмотрят, во сколько секунд, и топай домой.

– А сирена надрывается. В городе не слышно. Ветер от нас.

– В такой ветер заставь на Польшу лететь. Как раки, хвостом поползем.

Переговариваясь, уже выбрались на шоссе, когда яркие огни встречных автомобилей ослепили передние ряды.

Встретили весело.

– Ребята! Машины ждут. Садись. Что там у вас? Пожар, что ли?

И тут впервые, с автомобилей, еще не совсем веря, услышали неясные, жуткие слухи: война.

Не поверили, но сразу точно холодом заморозило от этих слов.

Замолкли смех, шутки. Быстро в тишине наполнялись машины.

Напряженность сковала толпу. Даже веселый Ключенко, который категорически не верил, зябко ежился в машине.

Ветер бил в лицо; машины прыгали по камням, люди в темноте отчаянно цеплялись за борта, напряженно допытываясь друг у друга: правда ли, верить или нет… нет..

Полным ходом свернули с шоссе, проехали редкую елочную изгородь и выкатились на аэродром.

Теперь сомнений в том, что произошло что-то важное, не осталось.

Весь аэродром был по-жуткому нервно оживлен…

Двери ангаров были распахнуты. Аэродромные в брезентовых куртках суетились во всех концах, таща баки с бензином, запасные части, камеры, покрышки, меховые костюмы и обоймы патронов.

Все запасные прожектора шипели на вышкам, освещая дрожащим светом бегущих людей.

А там, в темноте, за стартовой чертой, далеко вытянулись ряды блестящих машин, по шести в ряд.

Красные хвосты 2-го отряда, как всегда, стояли справа, во второй линии.

Звонарев заметил первым.

– Наши, придержи, – дернул за плечо шофера.

Машина замедлила ход. Облеплявшие ее летчики кубарем скатывались вниз, разбегаясь по своим самолетам. Быстро бежали втроем мимо машин, к своему отряду.

Вот командирский «Рыбак-черноморец», в крыло ему «Ловец Байкала», третий «Работник Волги», все еще пустые, четвертый – их «Подарок Каспия».

С одного взгляда убедился, что все готово к полету.

Поперек гондолы меховые костюмы, у толстых колес обоймы патронов, ящик снарядов – для «Гочкиса».

Рядом – пустые бидоны от бензина, и моторист, стоя на колесе, завертывает крышку бака. Первый раз остановившись после стремительного бега, все трое накинулись на него:

– Ну, что Митька, как дела, что случилось?

Моторист помедлил, спрыгнул вниз, нервно облизнул губы и, точно боясь, тихо, растерянно повторил то, что они слышали:

– Не знаю. Говорят, война с поляками.

И снова от коротенького слова дунуло холодом, растаяла последняя беспечность. Вытянувшись, насторожились все.

Взгляды всех троих скрестились без слов.

– Так вот она, война, – вздохнул Гурьев. Точно не веря, оглянулся кругом.

И сразу до боли ясно почувствовал в себе что-то новое…

Аэродром, машины, знакомые лица механика, Ключенки стали не такими, – новыми, значительными, четкими.

Не спеша, размеренно, точно не сам, натягивал костюм.

Шутка ли – война? Сразу, без всякого подъема, порыва, вдруг идти убивать.

Пять минут назад сборы в театр, шутки, все такое обыденное, и сразу, без перехода, вой сирены, ветер, свет прожекторов, блеск машин и, может быть, смерть где-то здесь, близко.

Так быстро, неожиданно все свершилось, ломая все привычные представления, что не могло охватить сознание. Бестолково мотались люди, махая руками, сталкивались друг с другом, пытаясь сказать что-то важное.

Пробежал со свертком карт озабоченный командир отряда, на ходу отмахиваясь от вопросов. Выскочил откуда-то сбоку, в полузастегнутом шлеме, толстый Доброхотов, пилот «Ловца Байкала».

Путаясь в меховом костюме, говорил никому не нужное о том, как сидел дома, пил чай, вдруг жена говорит: «Петя, никак сирена».

Прибежали, запыхавшись, пилот и наблюдатель с «Работника Волги» и жадно набросились с вопросами. Но, кроме слова «война», никто ничего не знал. Люди быстро, механически делали привычное дело.

Гурьев, как все, попробовал мотор, Звонарев проверил все гайки, Ключенко пушку, спуски бомб, пулемет…

Стало хуже, когда окончилась работа. В меховых костюмах было жарко. Неизвестность томила.

А между тем рядом уже началась работа.

Стоявшая эскадрилья артиллерийских машин снялась, и отряд за отрядом ушла в воздух. Ушел за ними отряд тяжелых бомбовозов.

Дали старт 20 машинам газовой эскадрильи, и они, тяжело жужжа, рулили на линию, когда из дежурки вышли, наконец, начальники отрядов истребительной эскадрильи.

Зоркие глаза летчиков издали разглядели командира своего отряда.

Вытянувшись из кабин, напряженно смотрели, как он бежал, тяжело переваливаясь в полетном костюме, издали махая своим.

Не добежав шагов сто, задыхаясь, крикнул:

– Запускай моторы! Есть задание. Летчики отряда, ко мне!

Быстро из кабин выскакивали летчики. Плотным кольцом окружили командира.

Голос командира тихо звучал из середины, и напрасно прислушивались, вытягивая шеи, оставшиеся в самолетах механики.

Командир говорил коротко, дорожа каждой минутой.

– Товарищи, 35 минут назад, когда мы ничего не знали, польский флот прошел над нами на Москву. Московские эскадрильи выйдут ему навстречу и попытаются задержать. Мы должны поддержать их. Наша задача – догнать поляков. Три отряда эскадрильи, из которых наш – ведущий, идут на семь тысяч, охраняя эскадру от нападенья в пути. Тайна полная; до боя радио не пользоваться…

– А теперь, братва, – добавил он просто, – давай попрощаемся. Служили вместе и умрем вместе. Потому, скрывать не стану, гроб дело. На победу надежды нет. Велено только задержать, во что бы то ни стало…

На мачте стартера замелькали сигналы: «2-й истребительный отряд – на старт».

Быстро разбежались летчики. Загудели моторы.

– Ну что, брат? Куда? – набросился Звонарев, не успел Гурьев впрыгнуть в кабину.

– На Москву поляки прошли, – догонять.

– А, пся кревь. Насыпем панам, – фанфаронил Звонарев, возясь внизу у мотора. Молодецки налег плечом на винт, крикнув:

– Контакт!

Гурьев включил стартер. Мотор чихнул два раза, отдал обратно и громко запел, обдувая ветром, сразу отрезав их от земли.

Внимательно идя в хвост «Черноморцу», бороздящему костылем землю, Гурьев вывел машину на старт. Мигнул стартер сигналом. «Черноморец» окутался пылью, искрящейся в луче прожектора, тяжело побежал, поднял хвост и грузно оторвался от земли.

Сигнал мигнул второй раз.

Гурьев налег на штурвал. Самолет задрожал, рванулся, побежал, прыгая по кочкам, ударился раза два колесами и точно замер.

Далекий огонек сигнала проскочил внизу.

Громадные, обтянутые алюминием колеса, медленно затихая, вертелись уже в воздухе. Аэродром внизу провалился. На то место, где они только что были, в конусный свет прожекторов, выползали самолеты 3-го отряда, похожие сверху на огромных неуклюжих жуков.

Самолет шел выше. Огни внизу быстро расплывались в одно общее световое пятно.

На крыльях ведущего «Черноморца» зажегся сигнал. Гурьев прибавил скорость, вышел на свое место, справа выше ведущего и, убавив обороты мотора, огляделся.

Отряд строился. Справа от него, тяжело гудя, лез на свое место «Ловец Байкала». Влево от ведущего, на длинной стороне стайки, вытягивались три остальных машины.

Все отряды бригады, выстроившись трехъярусным амфитеатром, быстро шли вверх, с максимальным углом подъема.

Начало быстро холодеть. Сидевший в передней кабине Звонарев бросил возиться с пулеметом и застывшими непослушными пальцами застегивал петли шлема. Сидящий сзади Ключенко, прячась от ветра, опустил сиденье под козырек и копался в своей кабине.

Воздух был изумительно спокоен. Машина шла сама, почти не требуя управления. Гурьев проверил приборы.

Несмотря на набор высоты, скорость росла, увеличившись до 220 километров. Высота перешла за 4 000, что было самым выгодным для полета машин этого типа. Предугадывая сигнал, Гурьев вывел машину в горизонтальный полет. Скорость сразу возросла до 260.

Звонарев из передней кабины, обернувшись, махал руками, пытаясь привлечь вниманье. Гурьев взял телефон.

– Здорово жарим, паря! – закричала трубка. – Пора уж своих каракатиц нагнать. А там и панов нахлопаем. Всего на сорок минут ушли..

И точно. Новый сигнал приказал:

– На высоту 7 000.

Гурьев прищурился, вглядываясь, кивнул головой, вытащил из чехла кислородную маску и, прибавив газ, снова задрал нос машины. Холод стал еще невыносимее. Он уже пробирался сквозь мех, пощипывая пальцы, даже через электрические подогреватели костюма.

Теперь бригада поднялась выше всех, и далеко внизу поблескивали цветные огоньки остальных машин эскадры.

Сверху, близко, точно над самой головой, горели звезды, чистым белым светом, в десятки раз ярче, чем это видно с земли.

– Паря, не зацепи Венеру! – снова озорно закричал в трубку Звонарев, – холодно драться-то, спиртику не захватили; Москва скоро, а панов нет, зря небось шпилим, наверное давно винта нарезали.

Он не успел кончить. Далеко в темноте ярким голубым столбом вспыхнул прожектор и, перерезая тьму, повел по небу, выхватывая повисшие в воздухе машины.

В ту же минуту голос Ключенко громко, в телефонную трубку крикнул:

– Павел! Начальник по радио велит задержать ход и приготовиться. Неприятель открыт.