Текст книги "Ракетное утро России (СИ)"

Автор книги: Анатолий Матвиенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Шоб я так жил… – простонал фиксатый. – Двух фартовых за одну биксу… Ты б германца так шмалял, герой!

Последнее словечко обожгло изнутри, когда офицер выбрался, наконец, к Прохоровской. Если положить руку на сердце, деловой прав: вместо военной службы лейтенант лазит по Одессе, играет в ковбоя… Но мама! Не увидев её, нельзя думать ни о чём другом.

Ближе к центру разрушений становилось ещё больше. Кажется, бомбы разнесли не менее трети домов, многие занялись пожарами от разбитых.

Суетились пожарные, пытаясь сдержать распространение пламени. Но пожарных бригад было мало. Очень мало. В сто раз меньше, чем требовалось…

Одесса!

Что с тобой сделали эти звери…

Я обломаю им крылья, повторял про себя Сергей. В их города придёт то же самое. И плевать на гуманизм. Чихать на высокоморальные рассуждения: мы, мол, цивилизованные люди, не можем позволить себе варварство.

Канцлер Эрхард любит легенды про гуннов, про Валгаллу. Немецкий народ любит Эрхарда и поставил его выразителем интересов народа. Значит, их скопом нужно отправить в Валгаллу. Лучше – быстрее. И самым варварским способом.

Сергей перебрался через завал из рухнувших стен и очутился в скверике вдоль улицы Старопортофранковской. Здесь тоже разломанный германский аэроплан. Смешиваясь с дымом, неслись гневные крики. Полувзвод солдат с трудом сдерживал толпу одесситов. На траве скукожились двое в лётном обмундировании, едва видимые за стеной возбуждённых горожан. Сколько же часов прошло, а их не могли переправить в комендатуру…

С болезненным любопытством инженер приблизился к армейскому заслону.

– Что здесь происходит?

– Так что сил их сдерживать нет, гражданин лейтенант, – просипел вымотанный унтер. – Два часа как за машиной послал.

Сообразительный ты наш, чисто Пифагор. Какая же машина сейчас приедет?

В голову германского лётчика влетел увесистый булыжник, явно – не первый.

– Назад! – заорал часовой, наставляя на горожан штык трёхлинейки.

– Вы собираетесь колоть горожан штыками? Или стрелять?

– Так делать что, гражданин лейтенант?

Если бы не картины разрушенного города, не вонь жареных человеческих тел и не выпущенный из-за бандитов зверь, незаметно дремавший до этого страшного дня, Сергей никогда бы не произнёс следующих слов.

– По-моему, вы уже сделали всё, что могли. Командуйте солдатам опустить оружие.

Унтер облегчённо вздохнул. У него шестнадцать свидетелей офицерского приказа.

– На пле-чо! К но-оге!

Заученным движением пехотинцы вскинули штыки вверх. Потом стальные окантовки прикладов мягко ткнулись в траву.

Одесситы приняли это как сигнал. Крепкие мужчины и полные женщины, морячок в невоенной блузе, гимназисты – самые разные люди ринулись между замерших солдат.

– Становись! Нале-еву! Шагом а-арш! – чуть тише унтер добавил: – Премного благодарны, гражданин офицер.

Старясь не оглядываться на картину народного самосуда, Сергей метнулся к Малой Арнаутской улице, оставляя справа Привоз. Чем дальше на восток к Канатной, тем больше разрушений представало перед глазами. Мостовая была практически всюду завалена камнями и строительным мусором, зияли воронки от фугасных авиабомб. Многие дома пострадали частично, снесённые наружные стены обнажили семейные подробности, доселе скрытые от посторонних глаз.

Женские причитания, слившиеся в многоголосый хор. Трупы. Не только человеческие тела. Собаки, разделившие участь хозяев. Уличные псы, разделившие судьбу города…

Множество раненых, обгорелых людей. Часть из них тщетно взывала о помощи.

В развалинах копошились. Уцелевшие жильцы спасали остатки домашней утвари. Толкались вездесущие мародёры, которым горе – в радость.

Понимая, что в промокшем от пота кителе, заляпанный жирной копотью и перепачканный пылью, он выглядел выходцем из преисподней, Сергей одёрнул форму и ускорил шаг.

Начало темнеть. Верно, сегодня не зажгут фонари.

С замиранием сердца он приблизился к углу Канатной и Малой Арнаутской, миновал горелый остов автомобиля. Почувствовал, что не в силах повернуть голову в ту сторону.

Если и там – только руины?

Если и там – только смерть и непереносимая вонь горящих человеческих тел?

…О Боже! Он сразу глазам не поверил… Дом стоял невредимый, прислонившись к частично разрушенному трёхэтажному.

Бросился бегом, перепрыгивая через кирпичи, щебень, огибая воронки. Вблизи заметил отсутствие стёкол, видно – вынесло взрывной волной. Вот двор, как и все в Одессе заполненный дымом, бесконечно знакомый подъезд, каждая ступенька в котором помнит его детство и юность, площадка второго этажа и деревянная дверь… Почему не заперта?

Тётя Песя подняла бесконечно постаревшее лицо. Не виделись шесть лет, а словно прошло двадцать.

Чемодан с глухим стуком упал на доски. За день он настолько оттянул руки, что едва не был выброшен.

– Здравствуйте! А где мама?

– Здесь…

По голосу старой еврейки Сергей догадался, что дела нехороши… и шагнул в комнату.

Простой гроб, обтянутый чёрным. Лицо, едва узнаваемое, осунувшееся и заострившееся. Сухие кисти рук с вложенной в них православной иконкой. Справа от гроба виднеется полотенце, закрывшее зеркало.

Серёжа уронил фуражку. Упал на колени возле гроба, прижался лицом к холодным рукам и зарыдал, не смущаясь ни своей взрослости, ни офицерских погон… Сегодня в Одессе тысячи, десятки тысяч мёртвых. Но лично для него эта смерть затмила всё горе мира.

– Серёжа… – соседка мягко коснулась его плеча. – Таки пойду я. А ты сторожи.

– Что?

– Гроб. Ой вей, сегодня деревянные макинтоши нужны всей Одессе.

В затуманенное горем сознание пробилась: мародёры могут запросто вытряхнуть мать из гроба и продать его! Желающих пристойно похоронить близких будет слишком много.

Глава третья. Пермь

Пассажирские поезда по Транссибу теперь редко ходили по расписанию. Их постоянно задерживали ради военных составов. Фронт как алчный дракон ежесуточно глотал людей, снаряды, технику, провиант…

Дела там шли неважно. Германцы учли главную свою ошибку четырнадцатого года – не ввязались в войну на Западе и Востоке одновременно. Антанта почила в бозе, Франция и Британия не поторопились сей же час придти на помощь.

Новая власть, при которой кайзер низведён до символического правителя, а страной руководит канцлер из парламентского большинства в Рейхстаге, бросилась в бой немедленно, как только почувствовала в себе силы. Пусть Германия не до конца оправилась от потерь Мировой войны, её политики чувствовали – извечные западные противники Рейха смирились с российским предательством корниловских времён и не пеняют Петрограду по этому поводу. Российская Республика признала правопреемство с империей Романовых, но не с Директорией Лавра Корнилова, выплачивает мелкими долями царский долг военных лет. Не за горами день, когда русские снова подпишут альянс с французами – вроде бы, совершенно оборонительный по духу, а на самом деле направленный против Берлина.

Неподготовленная война не имела слишком уж далеко идущих целей – Эрхард не обещал народу взять штурмом Москву и Петроград. Нет, достаточно забрать польские земли до Минска, где ступал сапог германского солдата в семнадцатом, да прибалтийские губернии – Виленскую, Рижскую и Эстляндскую. Канцлер убеждал подданных империи: Россия поймёт, на чьей стороне сила, и примкнёт к сильному. С её безграничными ресурсами за спиной Рейх непобедим в любой войне с французами, а британцы пусть сидят на своём острове и не лезут в континентальные дела. Понятое дело, континентальным державам придётся поделиться колониями с новым европейским лидером.

«Малая война» стоила немалых жертв.

Это Сергей Королёв ощутил в Одессе. Второй раз он увидел чёрные отметины войны на вокзале в Перми. Из почтового вагона выгружали гробы офицеров, погибших в первый же день германской кампании.

Артиллерийский полковой оркестр играл траурный марш. Вдоль перрона выстроилась комендантская рота, за ней скучилась группа цивильных. Дюжие унтеры вытащили три гроба.

Как ни торопился Сергей, ему не пристало бежать с вокзала, не отдав долг коллегам-канонирам. Он приблизился и опустил чемодан к ноге. Отдал честь, фуражка переместилась к сгибу локтя.

Несмотря на печальную обстановку, ему в глаза бросилась совсем молодая женщина с чёрным платком поверх волнистых светлых волос. В сопровождении убитой горем матроны она приблизилась к закрытому гробу.

На лице незнакомки с приличествующей положению постной миной он не разглядел и доли скорби, что выражала пожилая женщина, верно – мать павшего офицера. Скорее, к показной печали примешивалась досада. Страна погрязла в огромной трагедии под названием «война», а в семьях не прекращались маленькие домашние драмы. Что же натворил безвестный артиллерист, над гробом которого витийствовал православный батюшка, что жена и после смерти не желает явить ему благосклонность?

Отвлечённые размышления были забыты по прибытии в часть. Сердце радостно подпрыгнуло, когда буквально за будкой часового Сергей увидел Бестужева. Один из двух «золотых мальчиков» из Академии, с которым особо не был близок, одним своим нахождением здесь дал понять – рука покойного Засядько привела куда надо, не в заурядный артиллерийский полк, а в…

– Привет, одесское недоразумение! – узнал его ракетчик, знакомым жестом накручивая на палец тонкий ус. – Растолстел, округлился, весь в форме, как настоящий военный. Сам на себя не похож.

– Здравия желаю! – подчёркнуто официально повёл себя новоприбывший. До смерти не хотелось, чтоб старые знакомые помнили его разнузданным юношей с портовыми замашками. – Прибыл по окончании артиллерийско-инженерного училища для прохождения службы.

– Вот тебе и на… – удивился Бестужев. – Откуда что берётся. Как же теперь к тебе обращаться? Не иначе как «гражданин инженер-лейтенант»? Или по имени-отчеству? Кстати, и отчества твоего-то не знаю.

– Полностью – Баландин Сергей Павлович. Можно как прежде – Серёжа. Просто вы от меня больше никаких «та шо за мансы» и «я дико звиняюсь» не услышите. Детство кончилось, игры тоже.

– Надо же, что армия с людьми делает! Из одесской шпаны – человека. Ладно, я – заместитель главного инженера нашей богадельни. Так что можешь считать, что представился начальству. Предписание потом в канцелярию сдашь.

– Есть!

– Перестань изображать из себя оловянного солдатика, – Бестужев взял его за локоть. – Пока что кидай чемодан в мою берлогу, распоряжусь коменданту подыскать тебе что-то получше. А сейчас пойдём – покажу наших малышей. Клянусь Богом, в Петрограде тебе ни о чём подобном не рассказывали.

Тон старого знакомого был весёлый, но по глазам, особенно по ряби морщинок вокруг них, нездоровому цвету кожи, Сергей заметил, что позолота потрескалась. Рядом шагал высокий, породистый, но очень усталый человек.

Про «о подобном не рассказывали» он не соврал.

На ажурном стальном каркасе изготовилась ракета крайне необычного вида. Основание её составил пакет из четырёх сигар длинной метра три, по одному небольшому перу стабилизатора на каждой. Сверху был водружен пятый цилиндр таких же размеров, стенки выкрашены в жизнерадостные чёрно-белые шашечки.

– Двухступенчатая, – догадался Серёжа. – Какая огромная! А почему первая ступень – составная? Один двигатель большего диаметра – проще.

– Так-то оно так, – согласился Бестужев. – Но, во-первых, мощность наших двигателей упирается в теплостойкость сплавов. Так что в некоторых случаях – наоборот, проще экстенсивный путь. А во-вторых, мы используем стабилизацию за счёт управления тягой. В головной части гироскопический датчик, соединённый с пневмоэлектрической системой дросселирования подачи топлива. Теоретически, ракета способна висеть неподвижно, уравновешивая массой тягу.

– Да… Не скрою – восхищён. Пока в Петрограде на плацу сбивал сапоги и зубрил углы прицеливая трёхдюймового миномета, тут настоящие дела делались. Надо же, у самых совершенных аэропланов тяга, создаваемая пропеллером, во много раз меньше веса аппарата!

– Им достаточно. Но мы стремимся за атмосферу, к скоростям, исчисляемым не километрами в час, а километрами в секунду. Не расстраивайся. На твою долю ракетных опытов хватит, – он помрачнел. – И войны тоже хватит.

Больше никого из московских Сергей здесь не встретил. О судьбе Ренненкампфа было неизвестно – арестован контрразведкой, после чего навсегда пропал из виду.

По старой московской традиции, ракетам давали имена ракетчиков. Та, что привела в восхищение размерами и клетчатым видом, была названа в честь Засядько. В её запуске Серёжа участвовал как в старые добрые времена – перемазанный смазкой, с чёрными от грязи ногтями.

Стартовая площадка больше не окутывалась ядовитыми жёлтыми облаками: осторожные военные предпочли не связываться с азотной кислотой. Пока тянулись опыты и не нужна была максимальная тяга, жидкостные двигатели двухступенчатой Z-12 были рассчитаны на заправку «тихим» пероксидом водорода.

Но и «тихие» пероксидные двигатели тоже были настоящим огнедышащим драконом.

Счетвёренные дюзы, зависшие в паре метров над землёй, исторгли такой сноп пламени, что находившиеся на удалении зрители прикрылись руками и потянулись к затемнённым стёклам. Ракета покинула стартовую площадку степенно, не торопясь, набирая скорость по мере опустошения баков. Постепенно стих её рёв, факел поднялся высоко над головами, опираясь на белый неровный столб дыма, отчётливо различимый на фоне сине-чёрного неба.

Вдруг огонёк в вышине разделился на четыре и пропал, а буквально через секунду там заискрило новое небесное светило.

– Четыре километра. Включение второй ступени, – обронил Бестужев.

– И на какую же высоту поднимется эта ступень?

– Давайте не буду загадывать и сообщать расчётную цифру. Опустится она на парашюте, посмотрим – что приборы напишут.

Двенадцать тысяч! По сравнению с результатами в Москве – огромный прогресс, а если аппарат такого же вида заправить более перспективным топливом, поднимется и выше.

Но перед войной появились газетные заметки о германском ракетоплане под управлением Юргена Тилля, что преодолел высоту двенадцать тысяч в горизонтальном полёте. Значит – немцы вырвались вперёд. И скоро превратят ракеты в настоящее чудо-оружие, а не пугач вроде гросс-панцера.

И без ракет германцы воевали мощно. Первым же рывком взяли Вильно, вплотную приблизились к Минску и Киеву, на том рубеже наступление, правда, забуксовало.

На пермской ракетно-артиллерийской базе близ Мотовилихинского завода фронтовые неудачи привели к повороту в политике. Из Петрограда приехал генерал-генштабист с указанием срочно менять направление исследований.

– Граждане инженеры! При всём уважении, ваши прожекты касательно больших многоступенчатых ракет ничем не помогут в отражении вражеского нашествия, что является первостепенной заботой армии Республики. Оттого приказано свернуть опытовые работы по изделиям, что не могут быть применены на фронте в ближайший год.

В зале офицерского собрания базы, где генерал произносил речь, набилось человек сто – армейских и вольнонаёмных вроде Бестужева. Над головами пронёсся гул. Так не бывает – за год от проекта на кульмане до боевого оружия. Генерал это тоже понимал.

– Есть два ракетных начинания, что могут быть доведены до боевого состояния незамедлительно. Это – система залпового огня, подобная опробованной ещё на линкоре «Великий Февраль» в турецкой войне, и малые противотанковые ракеты. Распределите силы и дерзайте, граждане. Даст Бог, после победы вернёмся к планам военных баз в междупланетном и лунном пространстве.

Серёжа попал к противотанкистам, Бестужев возглавил залповые изыскания. Как и было приказано, о звёздах временно забыли.

* * *

Запуски русских ракет серии «Зед» (Засядько), не прекратившиеся с началом войны, взбудоражили Дорнебергера. После сообщения об очередном пуске он примчался на аэродром в Рюссельхайме и вытащил Георгия из чрева очередного «Кондора».

– Юрген, дело серьёзное. Двенадцать километров для такой ракеты – далеко не предел. При соответствующих доработках и на топливе с гидразином она легко преодолеет двадцать километров. И это с боевой частью более тонны! Значит, она способна покрыть дистанцию свыше тридцати километров, и русские продолжают совершенствоваться. Понимаешь, что сие значит?

– Как не понять… – Георгий стянул беретку с потной головы. – Главное – доставить тонну глубоко в стратосферу – они научились. Затем возможен скачок дальности. Но пока я не вижу опасности для Рейха. Посчитайте, сколько понадобилось бы ракет и миллионы рейхсмарок, чтобы доставить тот же бомбовый груз, что был сброшен на Одессу.

Ракетчик даже не пытался скрывать горечь, когда заговорил про ту бомбёжку. Дорнебергер подозрительно уставился на подчинённого.

– Вы склонны критиковать военную политику Рейха? Считаете неоправданным удар устрашения?

Георгий опёрся о трап в пилотскую кабину. Да, он был чертовски не согласен! Жечь заживо столько людей в Одессе ради сомнительных политических лозунгов… Здесь совершенно не понимают русских. Одессу никогда не простят поджигателям.

Но признать такое вслух – всё равно, что положить на стол Дорнебергеру рапорт об отставке. Это понятно и без увещеваний Элизы.

– Я предпочитаю воздерживаться от оценок. Наше дело – инженерно-изобретательское, пусть канцлер думает, как его применить. Мои политические взгляды ни на что не влияют.

Сдержанные слова успокоили начальника больше, чем если бы Тилль разразился вероподданическим криком обожания канцлера.

– Согласен полностью, коллега. Но вы, простите, не учитываете одну тонкость. В силу русской беспечности Одесса практически не оборонялась с воздуха. Эти… есть такое колоритное малороссийское слово… Русские… Как их называют уничижительно?

– Москали, – подсказал Георгий, подкованный в одесских словечках из первоисточника.

– Да! Эти москали не ожидали удара. Если бы наши эскадры встретил бы в воздухе истребительных полк, боюсь, победа выглядела бы не столь убедительно. А ещё у москалей имеются штабы, узлы связи, словом – некрупные объекты, куда было бы весьма недурно отправить тонну взрывчатки. Но они всегда защищены. Представьте теперь ракету, что мчится со скоростью, многократно превышающей аэропланную, её не сбить зенитной пушкой…

– Но точность попадания – ахиллесова пята ракетного оружия, – невежливо перебил Георгий.

– Я покажу вам описание их аппаратуры управления. Пока это только автомат вертикального подъёма с гироскопическим датчиком. Они прогрессируют, Юрген! Вы слышали когда-нибудь про гомеоскоп-компаратор Семёна Корсакова?

– Простите… Не припомню.

– Этих восточных дикарей нельзя недооценивать. Корсаков сто лет назад создал счётно-решающую поисковую машину. Кстати, предложил оригинальный ход – использовать листы с отверстиями, подобные таковым на ткацких станках, чтоб задавать последовательность выполнения расчётов. Сто лет! Конечно, русским свойственно забывать, что породили их единичные светлые умы на фоне общего тёмного стада.

– Но какое отношение…

– Самое прямое, герр Тилль. Есть предположение, что там, на Мотовилихинских заводах Перми, собирают малое счётно-решающее устройство, что поместится в ракете и приведёт её прямо в цель! Точнее, чем артиллерийский снаряд на дистанции двадцать-тридцать километров. Представьте себе оружие, что стреляет так же далеко как «Колоссаль», но не требует столь дорогого и массивного устройства как «Парижская пушка». Тогда любой штаб или командный пункт враг будет вынужден относить далеко от фронта, что ухудшит управляемость его войск и приблизит победу. Мы должны опередить русских. Иначе это будет их победа.

Выше всех, быстрее всех, больше всех! Георгий подумал, что желание опередить всю планету когда-нибудь сгубит Рейх.

– Задание понятно, герр Дорнебергер. Кроме одного – как выполнить его в разумные сроки.

– Использовать то, что есть у нас и нет у русских. Реактивный аэроплан, более быстроходный, чем истребители Сикорского. Подвесьте ракету и научитесь попадать ей с дистанции пять-семь километров, до плотного заградительного огня, коим закроют особо важный объект. Народ Рейха и канцлер лично надеются на вас, Юрген. Не подведите.

– Постараюсь.

– Быстрее старайтесь. Война скоро закончится – с новым ракетным оружием или без, русским с нами не справиться. Уступят западные территории, что канцлер просил отдать по-хорошему, и наступит мир. Эти азиаты не хотят настоящей войны – ни на суше, ни на море.

Перед самой войной главному ракетчику Германии поступили крайне секретные сведения из Перми. Но флот Российской Республики гораздо лучше умел хранить тайны. Без крупных кораблей, так и не отстроенных после распродажи восемнадцатого года, он рассчитывал на субмарины.

Глава четвёртая. В тёплых морях

– Танкер, гражданин капитан!

Каперанг Хабибуллин выбрался на рубочный мостик и глянул через бинокль в сторону, указанную вахтенным.

– Одиночное судно. Хорошо… – он приказал матросу включить сигнальный прожектор. – Передавайте на «Макрель». Приказываю выдвинуться к танкеру. Установить национальную принадлежность. Ежели судно под германским флагом – уничтожить. Шлюпки уничтожить.

Заморгал светляк на рубке ближайшей лодки.

– Отвечают, гражданин капитан.

– Вижу, Иващенко. Сигнальте: по решению Думы Россия на десять дней вышла из международных договоров о правилах войны в ответ на бомбардировку Одессы. Приказано уничтожать суда и корабли под флагом Рейха. Шлюпки топить. Помощь не оказывать. Иностранные суда, пытающиеся спасать их, отогнать предупредительными выстрелами.

Конечно, командир «Макрели» тоже получил радиограмму о начале войны и варварской акции люфтваффе, а также приказ о неограниченной охоте на любые посудины с крестами. Но это распоряжение не укладывалось в голове. Любой русский моряк воспитан совершенно в иных традициях: флот не воюет с цивильными судами. Флот оказывает помощь терпящему бедствие судну. Флот не охотится за моряками, спасающимися на шлюпках – без своего корабля они беспомощны.

Потом, когда каждый офицер, подофицер и матрос увидел разорванные тела одесских обывателей на фото, которые перепечатали все газеты России, отношение изменилось. А тогда немыслимое нарушение морских правил казалось чудовищным. И с «Макрели» запросили подтверждение, которое Хабибуллин отдал, скрипя сердце.

Памятуя уроки Мировой войны, Генштаб принял меры, чтобы на командных должностях в первые месяцы оказалось больше славян и азиатов, а не германцев. Татарин, тем более – мусульманин, вполне образованный и культурный человек, в то же время в наименьшей степени подвержен рефлексиям и сомнениям, если враг пришёл в дом. Сжёг дом. Убил невоенных, включая женщин и детей. Вне всяких религиозных делений, он и есть тот неверный, против которого направлена священная война – газават.

Нация, вожди которой считают себя вправе развязать очередную масштабную бойню, заслуживает упокоения на морском дне. Адриатическое море прекрасно подходит для этой цели.

Подводный крейсер лёг на пересекающийся курс. Ветер услужливо развернул флаг на штоке танкера. Не только с «Макрели», но и с флагманской «Белуги» отлично увидели: не с этим флагом сегодня стоит ходить между Триестом и Суэцем.

Море спокойно. Острый форштевень крейсера раздвигал волны, которые лишь изредка перекатывались через палубу, не мешая носить к орудийной площадке ящики со снарядами.

Последние минуты перед началом морской войны… Ещё нет опасности атаки с воздуха. Рейхсмарине не успели перегнать в Триест сколько-нибудь крупное соединение, суда не сбиваются в конвои под охраной крейсеров и эскадренных миноносцев. Итальянское правительство клянётся в поддержке Рейха, но фашистский флот пока не выходит из баз… Поэтому расстрел мирного танкера выглядел не спортивно и по варварски. Пусть. Против гуннов методы гуннов.

Носовое орудие открыло беглый огонь с трёх кабельтовых. С мостика танкера заморгал сигнальный огонь. Сначала там увещевали, что они – цивильные негоцианты, потом запросили позволения спустить шлюпки… На борту вспыхнул пожар.

– Нефть прольётся… Жаль, красивое море портить, – командир орудийного расчёта снял пилотку и вытер бритую макушку, вспотевшую на адриатической жаре. – Заряжай! Пли!

Очередная гильза звякнула о борт и с шипением погрузилась в воду.

– Прекратить стрельбу!

Командир велел обойти кругом горящий танкер, застопоривший машину. Точно, под прикрытием другого борта на воде оказались две шлюпки, битком набитые людьми.

– Зенитный расчёт! По шлюпкам – пли!

На субмарине перекрестились, глядя, как автоматическая спарка разносит лодчонки в щепки, в воздух летят доски и, наверно, красные ошмётки… Вряд ли кто успел перекреститься в шлюпках.

Отряд из четырёх субмарин за световой день парализовал германское судоходство в Адриатике. К вечеру, не имея других целей, Хабибуллин приказал остановить итальянский сухогруз «Тибр», следовавший в Триест. Высадившаяся на борт команда обнаружила транспортные документы на поставку химикатов для ИГ Фабиндастри – никто ещё не думал скрывать германского грузополучателя.

– Please feel free to lifeboats, – огорошил итальянцев русский офицер, объяснивший заодно, что, в отличие от них, германским морякам привилегия в виде спасения на lifeboats, шлюпках, сегодня не положена. – Так что – радуйтесь.

Безлюдный «Тибр» затонул, отравляя море не хуже разбитого танкера, а на следующее утро с базы Таранто выдвинулась целая эскадра против русского отряда.

О возможных действиях итальянцев, заявивших о «возмутительных и беспардонных атаках русского подплава», Хабибуллина предупредили по радио. Рим ещё не присоединился официально к восточной кампании Рейха, но уже был готов топить субмарины для обеспечения безопасности судоходства.

– Не будем заставлять их ждать, сами идём к Таранто, – велел командир отряда, вызвав некоторое недоумение у подчинённых. Среди ночи четыре лодки ушли в глубину, сопровождаемые постукиванием с немецких гидролокаторов. Группу кораблей Рейхсмарине Хабибуллин приказал пропустить.

– По мнению Адмиралтейства, господа, итальянцы куда лучше умеют строить корабли, нежели на них воевать. Проверим!

Отряд, офицеры которого изумлялись собственной дерзости, обогнул мыс Санта-Мария-ди-Леука, похожий на набойку в каблуке итальянского сапога, если смотреть по мелкомасштабной карте. Залив Таранто встретил ветрами и умеренным волнением. Опустились ниже перископной глубины. Непогода в какой-то мере укрывала подводников, затрудняя обнаружение с воздуха.

Очевидно, накануне обострения отношений между Германией и Россией итальянский флот находился в боевой готовности – выход эскадры в море в мирное время не организуется за час. Каперанг рассчитывал похулиганить у входа в порт Таранто. Войти в Mare Piccolo, бухту в глубине полуострова Апулия, невозможно, хоть и заманчиво, памятуя легендарные вояжи германских U-ботов против англичан.

Но итальянское командование под гордым именем «Супермарина» облегчило задачу. Около шести вечера акустики подлодок доложили о множественных шумах, приближающихся с севера вдоль побережья. Хабибуллин приказал всплыть под перископ.

Надводный корабль, высокое сооружение с коптящей трубой, виден за несколько миль. Чтобы засечь перископ, то появляющийся на поверхности, то заливаемый волной, нужно приблизиться на значительно меньшую дистанцию.

Грохот дизелей и шум паровых турбин глушат акустиков. Тем более, очень трудно засечь подлодку, если она двигается под электромоторами.

У итальянцев были свои козыри: воздушная разведка, а вблизи – гидролокаторы. Но они не сыграли. Гидропланы унеслись дальше на юг, к Адриатическому морю, где русских видели в последний раз, что же касается операторов гидролокаторов, то бой проходил в такой суматохе, что… Впрочем, по порядку.

В перископ различался лидер эсминцев водоизмещением до трёх тысяч тонн, сильно зарывающийся носом в волны. За ним торжественно следовал корабль больше десяти тысяч тонн, явный флагман эскадры, вероятно – «Тренто» или «Триесте». Справа и слева от главной кильватерной колонны – цепочки эсминцев, итого свыше десятка вымпелов. Как на параде, без противолодочного зигзага, а зачем, если до противника не менее сотни миль?

Стандартная тактика, если вообще имеет смысл связываться со столь мощным соединением, заключается в попытке занять место по курсу следования эскадры, пальнуть залпом по наиболее крупной и ценной мишени, затем прятаться на глубине, всеми правдами и неправдами уходя от ударов глубинными бомбами. Каперанг задумал для итальянцев сюрприз. Он приказал атаковать лидер и прикрытие, во вторую очередь – крейсер.

Адмирал Теллини и командир «Тренто», на котором развевался адмиральский вымпел, находились в кают-компании, когда вахтенный офицер передал, что эскадра атакована.

– Что за чушь? – рявкнул адмирал.

Неуверенный голос вахтенного способствовал тому, что командиры поспешили на мостик чуть медленнее, нежели позволяли их ноги, и боевая тревога прозвучала на несколько секунд позже, когда наблюдатели увидели следы торпед, устремляющихся уже к крейсеру, а не к эсминцам сопровождения.

«Тренто» вздрогнул всем телом, когда два взрыва один за другим сотрясли корпус от форштевня до кормовой оконечности. Теллини оступился и ударился о комингс, его подхватил капитан, снова потеряв бесценные мгновения.

Мостик выглядел точь-в-точь как полчаса назад, ничто ещё не свидетельствовало, что красавец-крейсер смертельно ранен и умирает. Сыпались доклады: в отсеках шла борьба за живучесть, ход не был потерян, обошлось без крена и дифферента… Только видно по курсу, как отчаянно дымит и заваливается на борт лидер эсминцев, вахтенные в четыре руки вращают штурвал, избегая таранить его в корму. Кажется, беда миновала. Сейчас справятся с пробоинами, откачают воду, «Тренто» минует опасную зону – даже всплыв, субмарина не нагонит его. Да и кто позволит всплыть? Сейчас в борьбу вступят эсминцы и перепашут море бомбами…

Но вышло немного иначе. От взрыва торпеды занялся пожар. Корабль встряхнуло намного сильнее – детонировали пороховые заряды в одном из хранилищ. Он остался на плаву, но доклады о поступлении забортной воды раздались из многих других мест. Вероятно, от взрыва вырвало заклёпки, разошлась обшивка.

Командир попросил у адмирала позволения повернуть на восток и пробовать дотянуть до прибрежного мелководья, за что заработал оскорбительное: farsi prendere dal panico! Прекратите паниковать! Не желая спорить с адмиралом, он заткнулся. Вскоре крейсер потерял ход, получил увеличивающийся крен на правый борт, и далее уже без разницы – панические будут команды или взвешенные.

Капитаны эсминцев честно пытались охотиться за подлодками. Но когда общее управление потеряно, флагман горит и тонет, в эфире стоит бедлам, эффективной боевой работы ждать не приходится. Дюжина малых кораблей металась по акватории в две квадратных мили, высыпая куда попало глубинные бомбы и расстреливая любую почудившуюся на волнах тень. Удивительно, что последовало лишь одно столкновение.