Текст книги "Лихоманка"

Автор книги: Анатолий Чупринский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

И ждать ее столько сколько понадобиться.

Шагин про себя выматерился, но выполнил приказ. Честно говоря, он даже мысленно никогда не матерился. Не любил и все тут. Не говоря уж о том, чтобы вслух. Да еще при женщине. Исключено. Но тут… эта особа… из этого… шоу бизнеса… способна даже ангела вывести из себя.

Через час Ассоль вышла из Супермаркета в окружении как минимум десятка тинэйджеров обоего пола. И каждый тащил в руках один-два свертка или пакета. Звездочка произвела опустошение всех прилавков на радость продавщицам.

«Вся маскировка псу под хвост!» – констатировал Шагин. «Теперь ее вычислить для любого сыщика раз плюнуть!».

С полчаса Шагину пришлось укладывать и утрамбовывать эту гору покупок в багажник и на заднее сидение «ослика».

Чего тут только не было! Ассоль прихватила с собой с прилавков торгового центра два десятка пластиковых бутылок минеральной воды. Несколько бутылок красного и белого вина. Вермут и виски. Водку и коньяк. Банки пива и «Пепси» вообще не поддавались подсчетам. Несколько палок копченых и полукопченых колбас. Головки сыра. Какие-то консервы и горы предметов личной гигиены. Салфетки, одноразовая посуда, баночки, вазочки, полотенца…

Пока Шагин укладывал и утрамбовывал покупки, звездочка стояла в окружении тинэйджеров и, нахмурившись, раздавала автографы, не обделяя своим благосклонных вниманием ни одного из фанатов.

В завершении встречи с благодарными зрителями и почитателями ее таланта Ассоль собственноручно вынула из «Оки» из-под груды свертков и пакетов пресловутую корзину с вишней-черешней и торжественно вручила ее поклонникам.

Свист, одобрительные выкрики, аплодисменты были ей наградой.

Но, наконец-то! тронулись.

После поворота направо от Новоиерусалимского монастыря до дачного поселка оставалось минут десять езды.

– Твой этот поселок, многонаселенный? Людей много? – спросила Ассоль.

«Фанатов Ассоль не водится!» – чуть не брякнул Шагин, но сдержался.

– Я должна пребывать на даче инкогнито! – заключила звездочка.

Ей очень нравились такие слова. Киднепинг, инкогнито.

Въезд в поселок прошел никем незамеченным. По крайней мере, так показалось Шагину. Даже Креп, стороживший шлагбаум у сторожки не подал голоса.

Разумеется, Шагин в очередной раз ошибался. В писательский дачный поселок невозможно въехать никем незамеченным. Категорически невозможно.

Стараясь не давить на педаль газа, тихо и интеллигентно Валера свернул на свою вторую улицу, подъехал к даче, вышел из машины, открыл калитку, потом большие ворота и огляделся по сторонам.

Середина дня. Тишина.

«Слава Богу! Кажется, пронесло!» – подумал он.

Он боялся встретиться лицом к лицу с Машенькой. Шагин терпеть не мог выяснения отношений. Всю жизнь всячески избегал этого.

Хотя, по здравому рассуждению, можно все спокойно и просто объяснить. Мол, согласился на эту дикую авантюру исключительно по финансовым соображениям.

В конце концов, можно даже некоторое время провести и втроем. Машенька, наверняка, сможет найти общий язык с этой… не совсем адекватной особой. Все-таки, одно поколение, из одной бутылки «Пепси» глушат.

Валера распахнул ворота и медленно загнал «Оку» на привычное место под раскидистую ель. Ассоль все это время сидела в машине совершенно неподвижно, как в ступоре, смотрела перед собой в одну точку.

Валера вернулся к воротам, закрыл их и еще раз из калитки выглянул на улицу.

Тишина-а! В особняке Чистовских тоже ни шороха, ни звука.

Стало быть, Машеньки просто нет на даче. Готовится к экзаменам в Москве.

Как-то так сложилось, они почти не звонили друг другу по мобильникам. Не сговариваясь, оба предпочитали договариваться о встречах, глядя в глаза друг другу.

Затем Валера жестом показал Ассоль, мол, можно выходить, никакой опасности. Та быстро надела темные очки и, не вылезая из машины, жестом подозвала Шагина подойти поближе. Валера со вздохом подчинился.

– Меня никто не должен видеть! – прошипела звездочка.

«Об этом надо было думать в Супермаркете!» – хотелось со злорадством откомментировать Шагину.

Но он, наверное, уже в тысячный раз за сегодняшний день сдержался.

Пухлая пачка зеленых купюр требовала все новых и новых жертв.

Все это видела Машенька Чистовская.

Она стояла у окна своей спальни и нервно кусала губы.

Видела, как на улице перед дачей Шагина появилась знакомая «Ока». Ее она без труда узнала бы из сотни других.

Видела, как машины вылез Валера. Весь какой-то испуганный, даже плечи были слегка опущены вниз. Прежде чем подойти к калитке, он несколько раз быстро оглянулся по сторонам. Потом распахнул калитку, открыл изнутри свои нелепые ворота и вернулся к машине.

И тут Машенька разглядела внутри машины противную, просто отстойную девицу. С первого взгляда ясно, накрашенная, вульгарная галантерейная телка. Из тех, что бесконечно тусуются по ночным клубам.

Валера загнал «Оку» под ель, на свое привычное место, закрыл ворота и еще раз быстро выглянул на улицу. Машенька подумала, этот момент он стал похож на Феликса Куприна, когда тот в очередной раз что-либо волочет с поселковой свалки. Так же жалко и испуганно оглядывается по сторонам. Будто украл что-то. Или хапнул кем-то случайно оставленное. Господи!

Жалко это все. Нелепо и жалко.

Валера вернулся к «Оке», наклонился и заглянул внутрь. Что-то тихо сказал отстойной девице. Та зачем-то напялила на физиономию большие темные очки, но выходить из машины не торопилась. О чем-то они шепотом переговаривались.

Машеньке стало совсем противно. Невыносимо. Где он откопал это сокровище? В каком подпольном борделе? Или прямо на шоссе заметил и не удержался?

На дачу Машенька прикатила еще вчера вечером. Отнюдь не стихийно. Решила сделать Валере подарок, сюрприз. Родителями категорически заявила, едет на дачу одна, в тишине и покое готовиться к экзаменам. Хорошо бы, чтоб ее никто не беспокоил. Ни звонками, ни визитами.

Проснулась поздно, после двенадцати. И сразу начала готовить свою комнату к визиту ненаглядного Шагина. Бутылку вина на столик, два бокала, две свечи. У них будет целый вечер. И ночь. И утро.

Машенька несколько раз звонила Шагину на мобильник, безрезультатно. Потом вспомнила. По финансовым мотивам, дабы избежать случайных звонков с городских номеров, Валера последние дни отключал телефон.

Машенька только собиралась еще раз позвонить Валере, как ее мобильник зазвонил сам. Противным писклявым тоном.

«Надо сменить мелодию! Записать что-нибудь более продвинутое!» – успела подумать Машенька, когда разглядела на дисплее номер матери.

Родители существуют исключительно, чтоб производить неприятности.

Глубоко вздохнув, Машенька нажала кнопку ответа.

И тут же услышала сдержанный, но озабоченный голос матери:

– Мы через пару часов подъедем. Все вместе.

Машенька закатила длинную паузу. Было слышно, как в трубке щелкали центы.

– Ты рада? Все-таки, не одна ночевать будешь в пустом доме.

– Я в восторге, – пробормотала Маша.

– Как раз восторга в твоем голосе и не слышу! – ответила Люба.

И отключилась.

«Хорошо хоть позвонили!» – мрачно подумала Машенька.

Вот так и бывает! Спасибо, предупредили. Был бы цирк, если они застали нас обоих здесь. Стрельба, погоня, как во французской комедии.

Теперь еще этот классик современной драматургии приехал не один как обычно, какую-то отстойную девицу приволок.

«Вы все сговорились, что ли!?» – клокотало в груди Машеньки. – «Я имею право на личную жизнь или нет?»

Господи! Какие у нее были обширные планы на сегодняшний день. И вечер. И ночь. Как все поначалу хорошо складывалось. Родители твердо обещали приехать только завтра к вечеру.

Так мечтала весь день провести вдвоем с Валерой. Она должна ему была так много сказать. Ведь это такое везение, весь день вместе.

Только Я и ОН.

И никого больше. Во всем мире.

– Ты дорого заплатишь… старичок! – едва слышно прошептала она.

Машенька ощущала легкий озноб. По спине волнами бегали мурашки.

«В душ! Немедленно в душ!» – судорожно вертелось у нее в голове. «И не смотреть на Это! Не смотреть даже в ту сторону!».

Торопливо раздеваясь, она чувствовала, еще немного и у нее начнется истерика.

Проснувшись одна в огромном доме, она тут же выдула большую чашку черного растворимого кофе. Больше с самого утра во рту и маковой росинке не было. Теперь она очень об этом пожалела.

Но Машенька Чистовская не могла себе позволить и кусочка лишнего.

Она худела.

Над спящим ночным писательским поселком звенел пронзительный девичий крик. Волнами его настигал и заглушал дружный хор собачьих голосов.

– Люди-и! Помогите-е!

Тот девичий крик в ночи слышали многие из засыпающих обитателей поселка. Но никто и пальцем не пошевелил что-то предпринять. Воистину, наш народ стал беспросветно равнодушным, глухим к чужому горю-несчастию.

3

Дача Шагина даже на подготовленного человека производила шоковое впечатление. Хаотичный склад старой поломанной мебели, расставленной в самых неожиданных местах, груды туристического снаряжения, от байдарок и палаток, до болотных сапог и, вконец изношенных курток, зонтов, плащей, сумок.

– У вас экзотично! – иронично улыбалась Люба Чистовская.

После смерти Андрея он частенько заходила в гости. Угощала одинокого Шагина кулинарными разностями собственного приготовления.

Кстати, готовила она всегда отменно. И подкармливала Валеру.

– Скоро экзотикой торговать стану. На экспорт, – жуя очередной пирожок, или поглощая очередной витаминный салат, отвечал Шагин.

Короче, ощущение от внутреннего убранства дачи, будто Мамай только что прошел. Со своей Ордой. Феликса Куприна бы сюда запустить. На недельку. Он бы навел здесь порядок. Перетащил бы все старые телевизоры, приемники, проигрыватели, кофемолки и стиральные машины в свои безразмерные сараи. Очистил бы дачу от ненужного хлама. Довел бы все помещения до девственной пустоты.

Тогда можно было бы развернуться!

Потратить деньги, черт с ними, купить дачную мебель. Сделать все красиво, просто и удобно. Как в особняке у Чистовских.

Простодушная наивная Лида когда-то об этом и мечтала. И даже судорожно пыталась превратить дачу в нечто пристойное. Увы, увы! Все комнаты, веранды и террасы были явно неприспособленны для человеческого проживания.

Исключение составлял лишь кабинет Шагина на втором этаже. Да и то с большой натяжкой. Письменный стол, два старых матраса, составленных в одну большую, якобы, тахту. Все стены увешаны театральными афишами, фотографиями и детскими рисунками сына.

Единственное достоинство кабинета большое двустворчатое окно. За ним – вторая северная улица, в обрамлении елей. И кусочек особняка Чистовских, видно несколько окон. Прекрасный вид. Лучшего и желать не стоит. Для работы самое то, что надо. Тишина, зелень за окном, птички, белки всякие.

Рай для творческого человека.

Когда Шагин и Ассоль поднялись на второй этаж в кабинет, оба чуть не задохнулись от духоты. Валера тут же настежь распахнул окно. Комнату заполнил освещающий, прохладный, целебный подмосковный воздух. Казалось, его можно хватать руками, резать на куски и глотать кусками.

– Кто тебя просил!? – вскричала звездочка шоу бизнеса, – Комары! У меня от их укусов аллергия. Сыпь по всему телу. Тропические язвы!

«Маша! Перестань корчить из себя идиотку!» – чуть было не рявкнул Шагин. Но во время, спохватившись, вслух сказал совершенно иное:

– «Раптор» на что!

– Это еще что за гадость?

– Гениальное изобретение человечества. Таблетка. Засовываешь ее вот сюда, втыкаешь в розетку… – терпеливо, тоном школьного учителя объяснял Валера.

И даже наглядно продемонстрировал. Воткнул в розетку коробочку с таблеткой.

– Всю ночь можно спать, не укрываясь одеялом. Ни одна сволочь не укусит.

– Дикость какая-то! «Раптор» какой-то! Спать, не укрываясь…

Ассоль в нервном волнении ходила взад-вперед по кабинету. Поеживалась и резко передергивала плечами. Шагин присел за стол, чтоб не мешать свободному перемещению звездочки по кабинету. Зачем-то включил и тут же выключил компьютер. На втором этаже было, честно говоря, тесновато.

Раздражение все больше и больше охватывало юное создание.

– Мне надо выпить! – наконец решительно заявила она.

«Вон оно что! Младенческий алкоголизм! То-то она вся дорогу тряслась, как пьянь зеленая после вчерашнего. Мне бы раньше догадаться» – подумал Шагин.

Вслух с готовностью вышколенного официанта, предложил:

– Чай! Кофе! Молоко! Кефир!

– Ладно вам! Принеси бутылку красного вина! Оно выводит шлаки, – небрежно ответила звездочка.

«Откуда у тебя шлаки, в твоем-то возрасте?» – подумал Шагин, но опять промолчал. Кивнул и спустился вниз.

Еще много много раз за вечер ему приходилось бегать вниз-вверх, выполнять капризы юной звездочки шоу бизнеса.

Наверняка привыкла, ее обслуживают несколько горничных и помощниц.

В это время в своем крохотном хозблоке за столом сидел Феликс Куприн. Допивал чай из большой фаянсовой кружки, курил последнюю на сегодняшний день сигарету и мрачно поглядывал на настенные часы. Электронные часы «Янтарь», (разумеется, тоже с общей свалки), опять убежали на двадцать пять минут вперед. По телевизору передавали «Вести», хотя если верить стрелкам, должен был уже начаться какой-то новый, судя по настырной рекламе, захватывающий любовный мексиканский супер сериал.

Любовных телевизионных сериалов Феликс Куприн не смотрел. У него была реальная любовь. С девятой северной улицы.

В душе Феликса шевелилось смутное недовольство. Неясное, неопределенное. Так всегда бывало, если какое-то дело не довел до конца.

«Надо все-таки сходить к Шагину!» – вертелось у него в голове. «Проверить, что там и как!».

Крик в ночи незнакомой девушки не давал покоя.

– Сволочи! – не отрывая взгляда от маленького экрана телевизора «Рекорд», сказала Дора.

Это злобное, едкое, беспощадное слово в последние десять лет чаще других вылетало изо рта его некогда красавицы Доры. Очевидно, в ее воображении оно разило наповал легионы невидимых врагов. Олигархов, корупционеров, аферистов и мошенников всех мастей.

– Слышал? Эти олигархи вторую машину собрались покупать! Совсем обнаглели!

– Откуда информация? – мрачно уточнил Феликс.

– Слышала.

Феликс пожал плечами. Дора раздраженно тряхнула головой.

– Народ голодает, недоедает. Ни электричества у людей, ни теплой воды, а эти… вторую машину покупают! Стрелять таких сволочей надо!

Феликс и на этот выпад не отреагировал. Сдерживался.

– Разворовали, разорили прекрасную страну! Людей довели до ручки! В правительстве одни воры и аферисты! Куда мы катимся? В любом цивилизованном государстве народ давно бы вышел на баррикады…

Стыдно было признаться самому себе, но свою законную жену, с которой вместе прожили больше сорока, и в которую Куприн когда-то был до умопомрачения влюблен, теперь Феликс тихо ненавидел.

– Три миллиона бездомных детей! Пенсионеры по помойкам ползают, бутылки собирают! Это у них демократия называется!

Лет десять назад, он вдруг будто внезапно прозрел. Увидел Дору выходящей из душа в не запахнутом халате. И как обухом по голове. Перед ним стояла дряблая, с озлобленным лицом, пустыми равнодушными глазами какая-то незнакомая старуха, даже отдаленно не умеющая ничего общего с той его Дорой, черноволосой красавицей, умницей и насмешливой хохотушкой.

«За что мне это!?» – успел подумать тогда Феликс.

Почему-то именно с того дня он начал подмечать в жене исключительно негатив. Ее неряшливость бросалась в глаза даже посторонним, глупость и категоричность выводили из себя, женскую привлекательность давно уже как ветром сдуло.

– Сволочи! Ни стыда у людей, ни совести! Науку, образование, медицину, искусство все развалили!

Некогда убежденная либералка и западница его Дора, в одно прекрасное утро проснулась озверелой русофилкой. Чуть ли не коммунисткой. Подобная метаморфоза повергла Куприна в шок. На целую неделю. Потом как-то незаметно он смирился, решил принимать, все как есть.

Феликс и сам был не без греха. Десять лет назад тоже мечтал на каком-нибудь телеканале публично сжечь свой партийный билет. Но, увы! Как известно, в этом забеге всех обскакал известный театральный режиссер Марк Захаров.

Кто не успел, тот опоздал!

Одно время Феликс подумывал удариться в религию, прицеливался к православию, взвешивал как на весах, креститься или не креститься. Потом передумал. Решил и в этом вопросе все оставить, как есть. Дора же никогда в особой богобоязни замечена не была.

Короче, пропасть непонимания между супругами, и неприятия расширялась, углублялась, и конца края этому процессу видно не было.

– За границей виллы себе покупают, дворцы, яхты, а народ вымирает! Сволочи!

«За что мне это? За что!?».

– Детей своих в американских колледжах учат! Рожают исключительно в Швейцарии!

Себя Феликс ощущал еще вполне молодым человеком. Лет сорока, не больше. Несмотря на свои семьдесят два, Куприн лихо водил дребезжащую «Волгу», катался в деревню за хлебом на велосипеде, вставных зубов не имел ни одного и на молодых женщин заглядывался постоянно.

Ситуация усугубилась, когда в поселке на девятой улице объявилась новая соседка. Молодая женщина средних лет. В ней все было необыкновенно. И имя, и фамилия, и, разумеется, внешность.

Звали соседку Анна.

«Ах, Анна! Боже мой!».

Анна! Анечка Барбекю. Это вам не какая-нибудь Марья Ивановна Некудыкина. Куприн за зиму в Москве отрастил себе длинную бороду, «не красоты ради, а удобства для», чтоб скрыть, по его мнению, некоторые недостатки лица своего. И зачастил на девятую улицу.

Невольно Феликс сравнивал Анечку со своей некогда красавицей Дорой. И сравнения, естественно, всегда складывались не в пользу последней.

Иной раз Феликс слетал с резьбы и срывался на нервный крик:

– Ты когда-нибудь начнешь следить за собой?! Третий год в одних и тех же драных штанах ходишь!

Дора и вправду пятый год щеголяла по участку и по всему поселку в одних и тех же синих трикотажных тренировочных штанах.

– Соседям в глаза смотреть стыдно! – бушевал Феликс, ничуть не смущаясь, что его наверняка, слышит кто-нибудь из Чистовских.

– Будто мы голодранцы последние! Ведь у тебя есть хорошие приличные вещи! Почему не носишь!?

Дора не удивлялась, не возмущалась, она слышала подобные речи не раз. Равнодушно пожимала плечами, отворачивалась к телевизору. Только злой постоянный огонек в ее глазах вспыхивал чуть ярче обычного.

Чаще всего уже через минуту, выговорившись, бросив в лицо жене все справедливые, в общем-то, обвинения, Феликс резко замолкал.

Ему становилось стыдно.

Сейчас Дора, не отрывая застывшего взгляда от экрана телевизора, привычно несла какую-то околесицу насчет общечеловеческих ценностей, социальной справедливости, отсутствия подлинной демократии… и тому подобной дребедени.

Феликс Куприн не слушал. Пил чай, и с удовольствием затягивался крепкой сигаретой «Ява». Последней на сегодня. Он берег свое здоровье. Курил ровно по десять сигарет в день. Иногда, правда, перешагивал этот жесткий рубеж. Но подобное случалось чрезвычайно редко.

Феликс сделал последнюю глубокую затяжку и раздавал сигарету в пепельнице.

Часы «Янтарь» показывали без десяти двенадцать.

– Помогите-е! Люди-и!

Опять донеслось со стороны дачи Валерия Шагина.

И опять зашелся в злобном лае бдительный Креп. Казалось, теперь только ему одному было не все равно, что творится в поселке. Даже уже не все собаки отзывались на его возмущенный призыв.

Феликс Куприн, в третий раз, услышав девичий крик из раскрытого окна дачи Шагина, вперемежку со злобным лаем Крепа, не выдержал и решительно поднялся из-за стола.

Подошел к вешалке, надел ветровку, на голову нацепил спортивную кепку.

Взял в руки суковатую палку, нечто среднее между посохом и английской тростью, придирчиво осмотрел себя в зеркале.

– Далеко? – не отрывая взгляда от экрана телевизора, спросила Дора.

– Пойду… прогуляюсь, – неопределенно пробормотал Феликс.

«Надо разобраться с этими манкуртами!» – вертелось у него в голове.

Крик девушки в ночи выбил из привычной колеи. Необходимо было срочно что-то предпринять. Для начала прояснить ситуацию. Феликсу и голову не приходило, что в данный момент на даче находится сам хозяин. Валерий Шагин, собственной персоной. Был уверен, мутанты-манкурты. Кто же еще.

– Анечке… поклон передай! – злобно съязвила Дора.

И тут Феликс неожиданно завелся. Вполоборота.

– В чем дело!? – вскричал он.

При этом даже стукнул суковатой палкой об пол.

– В чем дело?! Что происходит!? Почему ты позволяешь себе разговаривать со мной таким тоном?

– Каким таким тоном? – тихо спросила Дора.

– Вот таким! Таким… спесивым и надменным! Будто я вообще… неизвестно кто! Существо низшего порядка!

– Что заслужил, – ответила жена.

Она по-прежнему, не отрываясь, смотрела на экран телевизора.

– Что!? – опять сорвался на крик Феликс Куприн.

И вторично стукнул палкой об пол.

– Я подобного тона терпеть больше не намерен!

– Ты меня предал.

Дора медленно повернулась в его сторону. В ее глазах пульсировала какая-то бесконечная вселенская тоска. Или так только показалось Феликсу.

– Ты предал меня! – повторила Дора. – И будешь за это жестоко наказан.

Феликс впервые в жизни не нашелся, что ответить жене. Молчал и смотрел ей прямо в глаза. Судорожно пытался понять, какая муха ее укусила?

Дора опять отвернулась к экрану.

– Над тобой весь поселок смеется! Старый дурак!

Куприн вздрогнул, словно его ударили.

– Думаешь, никто ничего не видит? – продолжила Дора.

Она уже опять демонстративно, эдак напряженно и внимательно всматривалась в экран телевизора. Говорила ровно, медленно и спокойно. Будто размышляла вслух. Будто сама с собой. Будто Феликса и вовсе не было в хозблоке.

– Посмотри на себя. И посмотри на нее. Она тебе в дочери годится.

Тяжело дыша, Феликс стоял истуканом посреди хозблока и молчал. Никогда его Дора не говорила с ним подобным тоном. Что касается Анечки с четвертой улицы, конечно, Феликс подозревал, что Дора в курсе. Но как-то так повелось, так сложилось, эту щекотливую тему они никогда не затрагивали в разговорах.

И вот теперь…

– Старый дурак! Седина в бороду, бес в ребро. Совсем разум потерял.

Феликс открыл рот, но титаническим усилием воли сдержался. Несколько раз сильно вдохнул-выдохнул, вдохнул-выдохнул.

Потом одернул куртку и быстро вышел из хозблока. И даже дверью не хлопнул. Хотя очень хотелось. Открыв калитку на улицу, Феликс замер.

Его внезапно пронзила, как молния дикая мысль!

Вся его жизнь была сплошной ошибкой! Он, Феликс Куприн прожил чью-то чужую, не свою жизнь. Ничего из того, о чем мечтал, что планировал, чего добивался, не случилось, не произошло, не состоялось. Если что-то и происходило, то в каком-то карикатурном варианте. Не в то время, и не в том качестве. И так во всем! Начиная от мелочей, и кончая самым главным.

Куприн даже головой встряхнул, чтоб отогнать эту подлую мысль.

В конце концов, еще не вечер. Конечно, он далеко не мальчик. Не тридцать лет, и не сорок. Но даже если предположить, что лично ему, Феликсу Куприну осталось всего ничего, каких-то десять-пятнадцать лет, у него на сегодняшний день есть для чего жить. Судьба подарила ему Анечку Барбекю. Не каждому выпадает такое.

Энергичный Феликс жить торопился, и чувствовать очень спешил.

Он захлопнул калитку и вышел на улицу.

Его жена Дора сидела в кресле перед телевизором и неподвижным взглядом смотрела на экран. Но никакого изображения не видела. Ее глаза застилали слезы. Почему-то именно сегодня вечером со всей очевидностью навалилось понимание, норковой шубы у нее уже не будет никогда.

Для пожилой женщины шуба нечто большее, нежели просто зимняя верхняя одежда. Шуба для женщины – награда за долготерпение, признание ее значимости в этом мире, надежда хоть что-то изменить.

Увы! Увы! Ничего этого не будет.

Бедная Дора тихо и безнадежно плакала.

Небо было сплошь усыпано крупными звездами. Только с запада над темным лесом традиционно висела еще более темная полоса грозовых туч.

Так бывало почти каждый день, каждый вечер. Грозовой фронт ежедневно к вечеру надвигался на истринский район. Но разражался дождем, громом и ослепительными вспышками молний раз в неделю, не чаще.

«Сегодня гроза будет!» – убежденно подумал Феликс. И выйдя на Бродвей, решительно направился к девятой северной улице.

– Кто-нибудь!!!

Разносился по всему поселку умоляющий голос незнакомой девушки.

– Люди-и! Помогите-е!!!

Ответом ей была тишина. И дежурный лай собак.

«Звонить или не звонить?» – мучился по пути шекспировским вопросом Куприн Феликс.

Наконец решился. Остановился посреди Бродвея, достал из кармана старенький мобильник, ткнул несколько раз пальцем по затертым клавишам.

– Отделение милиции? Из писательского поселка беспокоят! – решительно начал он.

Неожиданно замолчал. И еще неожиданнее закончил:

– Какая завтра будет погода, не в курсе?

– Пойди, опохмелись, старый хрен! – донеслось из трубки.

Между четвертой и пятой улицами Куприн, уже который раз на этой неделе, лицом к лицу столкнулся с Екатериной Васильевой, восьмилетней внучкой поэта-песенника Арнольда Васильева. Безалаберные родители на все лето сбагривали свою дочь на шею старика отца, в прошлом литературного критика, идеолога и пропагандиста соцреализма.

Своенравная Катя с первого дня взяла моду гулять ночами по центральной улице, по Бродвею. Совершенно без всяческого сопровождения. В поселке детям было стопроцентно безопасно. Но гулять в ее возрасте ночами в полном одиночестве!? Это, по мнению Куприна, переходило все границы дозволенного.

– Опять одна гуляешь? – грозно спросил Феликс.

– Мое личное дело! – с готовностью ответила «Екатерина Великая».

Почему-то именно так мысленно называл ее Куприн.

– Вот не поленюсь, позвоню твоим родителям…

– Не тридцать седьмой год!

«Екатерина Великая» скорчила презрительную гримасу и, обойдя Куприна, как столб, походкой скучающей молодой женщины, направилась по Бродвею в сторону шлагбаума, что при въезде отгораживал писательский поселок от остального мира.

Тем временем на втором этаже дачи Шагина все было готово к эксклюзивному интервью. На письменном столе диктофон, несколько миниатюрных кассет, стопка листов чистой бумаги и груда шариковых ручек. Сам хозяин стоял у окна и неподвижным взглядом смотрел на освещенные окна особняка Чистовских.

Десять минут назад в ворота особняка въехали сразу две машины. Из Москвы неожиданно приехали отец и мать. С котом Кузей и сыном Александром младшим. Машеньки не наблюдалось. Стало быть, осталась в Москве готовиться к экзаменам.

«Что Бог не делает, все к лучшему!» – про себя подумал Шагин.

– Хочу принять душ! – неожиданно распорядилась звездочка.

Шагин кивнул и, молча, вышел из кабинета. Спустился по лестнице, прошел по террасе, вышел во двор. Подошел к сараю. К фанерной двери души.

Той самой фанерной двери.

Больших душевных сил стоило Валере тогда, через год после смерти сына, на следующий сезон, ранней весной в первый раз подойти к этой проклятой фанерной двери и просто распахнуть ее.

Войти, нагреть воду на допотопном водонагревателе и назло всем, всему миру, стиснув зубы, наперекор своим страхам и слабостям, все-таки, принять душ. И каждое утро, каждое утро принимать душ. Вовсе не потому, что был таким уж озверелым чистюлей. Шагин тогда кожей почувствовал. Если он не сделает этого сейчас, не распахнет фанерную дверь и не примет душ, всю оставшуюся жизнь будет казнить себя. Не сможет жить дальше.

Эта фанерная дверь и темный провал за ней с искрящимся выключателем будут преследовать его постоянно, мучить, не давать спать ночами. Лида так и не смогла себя преодолеть. Она женщина. Ей простительно. Он должен.

Самым простым было в той ситуации продать к чертовой матери эту дачу и купить новую. Меньшую и совсем в другом месте. Чтоб ничто не напоминало о фанерной двери, об искрящимся выключателе.

Но Шагин тогда сделал этот шаг. Сделал и еще один. Не менее трудный. Сам, собственными руками, не прибегая ни к чьей помощи, сменил в душе всю электропроводку. Заодно и во всем сарае.

И табличку на стене веранды оставил. Не снял. Намеренно. Маленькая такая деревянная табличка, прибитая руками Андрея.

В Москве на кухне он пол ночи, прикусив от старания язык, выжигал паяльником на ней надпись.

«Дом построили отец и сын Шагины. Лето 20.. года».

Анечка Барбекю проживала на девятой северной в переоборудованном под дачу строительном вагончике. Собственно, никакой «Барбекю» она не была. Носила самую обычную фамилию – Калугина. (В девичестве, Саркисян!). Но поскольку постоянно пересыпала свои длинные речи словечками, типа – Круасан, Корбюзье, Барбекю, последнее к ней как-то незаметно прилипло намертво.

Барбекю, так Барбекю. Бывают фамилии и чуднее.

Когда-то Анечка была цирковой наездницей. Выступала на арене цирка, что на Цветном бульваре. С мужем дрессировщиком лошадей объездила с гастролями весь мир. Потом грянули реформы. Над бедной замордованной страной распростерли свои черные крыла Сорросы и дефолты.

Анечка расплевалась с мужем. Поскольку тот начал вкрутую пить горькую. Не уделял должного внимания ни ей, ни двоим маленьким дочерям. Да тут еще, то ли от постоянных стрессов, то ли про возрастной причине, Анечка начала катастрофически полнеть. Для жизни в самый раз, большинство мужчин любят слегка полноватых женщин. Но для арены, так сказать, перебор. Анечка ушла из цирка. Не оставаться же с ее-то самолюбием, и энергией в костюмершах или гримершах. Дочерей надо было чем-то кормить, во что-то одевать и как-то воспитывать.

И наша доблестная Анечка Кулагина, (Саркисян!), бросилась перегонять подержанные машины из Германии. Какое-то время даже преуспевала, поскольку была единственной и неповторимой женщиной в этом бизнесе. Неплохо зарабатывала. Но ничто не вечно под луной в этом лучшем из миров.

Имя – это судьба. Нет, недаром Анечка пересыпала свою речь словами «Корбюзье» и «Барбекю». Судьба уготовила ей встречу с архитектурой. Пять лет назад, Анечка, не очень-то задумываясь, зачем-то окончила курсы дизайнеров. Не иначе, за компанию со своей школьной подругой. Получив диплом, взяла, да и открыла собственную фирму.

Ландшафтный дизайн! Ни много, ни мало.

Как ни странно, заказы посыпались на оторопевшую Анечку, как из рога изобилия. Новые русские из кожи лезли переплюнуть друг друга. Требовали организовать на своих участках – «Чтоб как в Европе! Чтоб не стыдно было людям показать!». Анечкина фирма состояла из нее одной. Она и хозяйка, и бухгалтер, и шофер, и прораб, все в одном лице.

Она носилась на своей «Ниве» по всему Подмосковью со скоростью ведьмы на метле. Работала сразу на нескольких объектах. Нанимала рабочих, доставала материалы, договаривалась с местными властями, спорила до хрипоты с заказчиками. И как ни странно, все успевала. Сдавала объекты в срок. И качественно.