Текст книги "Дом с облаками (СИ)"

Автор книги: Анастасия Степанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)

Больница

Лена и Питер шли обратно из парка, когда Питер вдруг снова заговорил: – Давай заглянем в магазин, – предложил он останавливаясь возле супермаркета, Лена недовольно покосилась, – Не для того, о чем ты подумала, ты же сказала что нужна еда, в моем холодильнике её нет, и там прохладно. Девушка согласилась, они зашли в супермаркет и занялись набором продуктовой корзины, Лена знала чем кормить, она знала как это готовить, а Питер довольствовался тем, что в магазине работал кондиционер. Он увлечённо брал продукты, которые на вид казались ему вкусными: красная полусоленая рыба, шоколадные конфеты, гора мандаринов и много другое. – Ты как ребенок, – покачала головой девушка, но не стала ничего выкладывать, – Понесёшь самые тяжёлые пакеты! Дополнительная физическая нагрузка. Он не стал спорить. Кивнул, взял два самых набитых пакета, почувствовав, как напрягаются ослабевшие мышцы. Пакеты были тяжёлыми, по-настоящему. Не как бутылки, которые он поднимал тысячу раз. Это был другой вес. Вес нормальной жизни, к которой он давно не прикасался. Они шли обратно уже не так быстро, но и не в гробовом молчании. Питер отдувался под ношей, и это, как ни странно, отвлекало от желания схватиться за виски. Физический дискомфорт был проще душевного. – Конфеты... это перебор, – процедила Лена, неся свой пакет с кашами, куриной грудкой и овощами. – Ты сказала – еда. Это еда, – ухмыльнулся он, но ухмылка получилась слабой. – Мозгу нужна глюкоза. Для... восстановления. – Мозгу нужно много чего, но в первую очередь – кислород и отсутствие нейротоксинов. А глюкозу он получит из нормальных углеводов. Он фыркнул, но промолчал. Ему даже нравилось, что она спорила о таких бытовых мелочах. Это было нормально. По-человечески. Вернувшись в квартиру, они разложили покупки. Лена сразу приступила к делу: поставила греться воду, начала готовить какой-то простой куриный бульон с зеленью, резала овощи. Её движения на кухне были такими же уверенными и точными. Питер стоял в дверях, наблюдая. Ему было неловко. Он чувствовал себя лишним на своей же кухне. – Может, помочь? – Можешь накрыть на стол. Два прибора. И принеси воды. Он послушно выполнил. Процесс был простым, почти ритуальным. Разложить салфетки, поставить тарелки, стаканы. Просто. Но от этого пахнущего едой ожидания что-то сжималось у него в груди – что-то тёплое и одновременно болезненное, как отсиженная нога. Они ели молча. Бульон был горячим, лёгким. Питер съел всю тарелку, к своему удивлению. Потом Лена заставила его выпить стакан воды с регидроном. На вкус было отвратительно, но он выпил, скривившись. – Теперь отдых. Или сон, если получится, – сказала она, убирая со стола. – Я займу гостевую. – Лена, – остановил он её, когда она уже направлялась к комнате. Она обернулась, ожидая новых претензий. – Спасибо. За... за то, что не свалила. Даже из-за контракта. Она замерла на секунду, потом кивнула, коротко и как-то сухо. – Не за что. Это моя работа. Но когда дверь в гостевую комнату закрылась, она прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. Его слова «не свалила» отозвались в ней странным эхом. Потому что это была правда – не вся, но важная её часть. Контракт был причиной, но не единственной. Было что-то ещё. Что-то, связанное с памятью о его руках, несущих её по асфальту, и с яростью от того, как эти же руки теперь тряслись, поднося бутылку ко рту. В гостиной Питер сидел на чистом диване, смотрел на пустой, сияющий столик и впервые за долгие годы думал не о том, как бы забыться, а о том, что будет завтра. И мысль о завтрашнем дне вызывала не панику, а глухую, усталую решимость. Потому что за стеной был кто-то, кто в него поверил. Пусть из самых корыстных побуждений. Но поверил достаточно, чтобы остаться. *** Питер на удивление хорошо спал, видимо усталость дала своё. Утром он вышел на балкон и закурил, наблюдая, как просыпается город, как все спешат на работу. Сигарета...вторая. Тут мужчина услышал, как дверь гостевой комнаты открылась, и он выглянул с балкона: – Доброе утро, – брякнул Питер неосознанно, девушка удивленно обернулась. – Фу, – она зажала нос от запах табака, – Ещё бы ты курил поменьше, утро было бы еще добрее. Лена прошла на кухню, её лицо выражало явное отвращение. Питер затушил сигарету, чувствуя внезапный прилив вины – как будто испортил что-то только что начавшее налаживаться. – Кофе будешь? – спросил он, следуя за ней. – Чай. Зеленый. И завтрак. Белковый. Яйца, например, – она открыла холодильник, оценивая запасы. – И сигареты – это следующий пункт после алкоголя. Ты травишь легкие, которые и так еле дышат после всех твоих экспериментов над собой. Он хотел было огрызнуться, что это его дело, но вспомнил вчерашний разговор на скамейке. Вспомнил стыд. И просто вздохнул. – Ладно. Попробую сократить. – Не «попробую». Или ты сокращаешь, или я буду считать каждый окурок и вычитать его из твоей доли прогулок. Режим, Питер. Он работает, только если соблюдать все пункты. Она говорила сухо, по-деловому, но в её тоне не было вчерашней ярости. Была усталая настойчивость. Как будто они оба устали от войны и перешли к переговорам с чёткими условиями. Пока она готовила завтрак, Питер сел на барный стул у кухонного острова и наблюдал. Солнечный луч падал на её руки, ловко отделявшие желток от белка. Он вдруг осознал, как давно он не видел простого утреннего ритуала, в котором участвовал бы ещё кто-то. – Ты на сегодня к терапевту записала? – спросил он. – На 11. Ты поедешь со мной. Без вариантов. – Боюсь, – признался он неожиданно для себя. – Боишься услышать правду? – Боюсь, что она будет настолько плохой, что... что не будет смысла стараться. Лена остановилась, положила нож и посмотрела на него. – Правда уже перед тобой. Ты еле ходишь, у тебя трясутся руки, ты не можешь бежать. Медицинские анализы – это просто цифры. Констатация факта. Они не сделают тебя здоровее или больнее. Они просто покажут, с чего мы начинаем. Как карта местности для восхождения. Да, на ней будут обрывы. Но будут и тропы. Он молча кивнул, принимая эту логику. Это была логика хирурга: оценить повреждения, а затем их исправлять. Без лишних эмоций. Позавтракав (он съел всё, что ему положили, хотя яичница казалась безвкусной после месяцев острой и солёной закуски), они отправились в клинику. В кабинете терапевта Питер чувствовал себя как на экзамене, на котором заранее знаешь, что провалился. Врач, немолодой мужчина с усталыми глазами, задавал вопросы, щупал печень, слушал лёгкие, качал головой. Лена стояла рядом, как суровый адвокат, задавая уточняющие вопросы на медицинском языке, который Питер понимал лишь наполовину. – Печень увеличена, – констатировал терапевт. – Давление скачет. Общее состояние... истощение. Молодой человек, вам повезло, что у вас такой... настойчивый друг. – Он кивнул в сторону Лены. – Начинайте с диеты, щадящих нагрузок. И, само собой, полный отказ от алкоголя. Ни капли. Ни на праздники, ни «для сугреву». Никаких компромиссов. Иначе следующая остановка – не мой кабинет. Он выписал направления на кучу анализов. Питер смотрел на длинный список, и у него снова сжалось внутри. Это было осязаемое, бумажное доказательство его разрушения. Выйдя из кабинета, он молчал, сжимая в руке бумажки. – Что, страшно? – спросила Лена, когда они сели в такси. – Да, – честно ответил он. – Это как... официальный диагноз твоей никчёмности. – Это диагноз болезни, – поправила она резко. – Болезни, которую можно лечить. Ты не никчёмный. Ты – болен. И сейчас мы начинаем лечение. Она не стала его утешать. Но в её словах была чёткая схема действий: болезнь – диагноз – лечение. Это было понятнее, чем абстрактные «возьми себя в руки».

Зарядка и психолог

Весь день прошёл в хлопотах: сдача анализов, поход в аптеку за витаминами и гепатопротекторами, долгая, неспешная прогулка. Лена говорила мало, но её присутствие было плотным, неминуемым, как закон тяготения. Она не позволяла ему замедлиться, не позволяла уклониться. Вечером, когда они вернулись, в квартире пахло не табаком и отчаянием, а едой с соседней кухни и свежим воздухом. Питер стоял на балконе, но уже без сигареты. Просто смотрел на закат. Он чувствовал себя выжатым, как лимон, но странно... чистым. Не физически, а как-то изнутри. Как будто с него сняли грязный, мокрый плащ, который он таскал годами. – Завтра, – сказала Лена, появляясь в дверях балкона, – начнём с зарядки. Самой простой. И найдём тебе психолога. Алекс уже договаривается. Он кивнул. – Хорошо. Он не спорил. Потому что впервые за долгое время «завтра» не было для него пугающей черной дырой. Оно было просто следующим пунктом в плане. Трудным, но понятным. И он знал, что ему не придётся проходить его в одиночку. Даже если его спутница была здесь поневоле. Она была здесь. И в этом, как он начинал понимать, заключалась огромная разница. *** На утро у Питера была в руках снова сигарета и чашка кофе, которую было нельзя, но очень хотелось. Мужчина снова смотрел на просыпающийся город, трогал свою отросшую бороду. Ему пока не хотелось её сбривать, приводить внешность в порядок, пока он не уверен, что хочет этого исправления, а оно уже начиналось в тот момент когда гостевая комната открылась. Лена в спортивной форме, вышла в гостиную, на нейтральную территорию. – Туши свою сигарету и иди сюда! – вместо утреннего приветствия она позвала его. – Ну что за неугомонная женщина, – буркнул Питер себе под нос и вышел к Лене, строя максимально недовольное лицо. – И недовольное лицо можешь тоже убрать, – отрезала Лена, не обращая внимания на его гримасу. – Никаких театральных эффектов. Встань ровно. Ноги на ширине плеч. Он подчинился, чувствуя себя идиотом посреди собственной гостиной. Кофе и сигарета на балконе казались куда более адекватным утренним ритуалом. – Теперь – дыхание. Глубокий вдох через нос. Медленный выдох через рот. Три раза. – Я умею дышать, – проворчал он, но сделал, как велели. Воздух без табачного дыма показался ему странно пустым и резким. – Умеешь, но неправильно. Твоё дыхание поверхностное, потому что лёгкие забиты. Начинаем с малого. Руки на пояс. Неглубокие приседания. Десять раз. Медленно. Питер покосился на неё, но начал. После пятого приседания в мышцах ног загорелся знакомый, но давно забытый жар слабости. После седьмого он застонал. – Восемь, девять, десять, – считала Лена без тени снисхождения. – Видишь, ещё не умер. Теперь наклоны в стороны. По пять раз. Он выполнял всё, скрипя зубами, покрываясь испариной. Это была не тренировка, а унизительная демонстрация его физической деградации. Каждое движение давалось с трудом, мышцы кричали от непривычной нагрузки. – И последнее на сегодня. Планка. Тридцать секунд. – Что?! – Питер посмотрел на неё, как на сумасшедшую. – Тридцать секунд. Это минимум для новичка. Ложись. Он плюхнулся на коврик, который она заранее постелила, принял упор лёжа. Руки задрожали почти сразу. Через десять секунд всё тело напряглось до боли. – Я не могу... – Можешь. Двадцать секунд осталось. Дыши. Он смотрел в пол, стиснув зубы, чувствуя, как предательски трясётся всё его тело. В ушах стучала кровь. Это был ад. Но почему-то в этом аду не было желания сдаться и пойти выпить. Было только жгучее, животное желание доказать. Даже если единственный зритель – эта невыносимая женщина. – Стоп, – наконец сказала она. – Всё. Молодец. Он рухнул на коврик, тяжело дыша. Сердце колотилось, как молот. – Молодец? – выдохнул он с горькой усмешкой. – Я продержался тридцать секунд, как последний дистрофик. – Но продержался. Не сдался. Это уже победа. Завтра будет сорок. Она протянула ему бутылку с водой. Он принял её дрожащими руками, сделал несколько жадных глотков. – Иди в душ. Тёплый, не горячий. Потом завтрак. Сегодня у нас встреча с психологом в два. Питер, всё ещё лежа на полу, посмотрел на неё снизу вверх. – Ты всегда такая... командир? – Только когда вижу, что пациент склонен к саботажу, – она собрала коврик. – А ты – ходячий саботажник. Поэтому без вариантов. Поднимайся. Он поднялся, чувствуя, как дрожат ноги. Но вместе с усталостью по телу разливалось странное, едва уловимое чувство... удовлетворения? Нет, не то. Скорее, ощущение, что он что-то сделал. Маленькое, ничтожное, но реальное действие в сторону жизни, а не медленного самоуничтожения. По дороге в ванную он поймал своё отражение в зеркале прихожей. Растрёпанные волосы, отросшая, неопрятная борода, глаза с тёмными кругами. Жалкое зрелище. Но в этих глазах сегодня не было только пустоты и злости. Была усталость. И какое-то упрямство. Возможно, эта женщина со своим контрактом и диктаторскими замашками была права. Может, иногда, чтобы выбраться из ямы, нужен кто-то, кто будет неумолимо бросать тебе верёвку, даже когда ты сам кричишь, чтобы тебя оставили в покое. *** Поход к психологу оказался неприятным, Питер косился на серьёзного мужчину и шарахался от него как от прокажённого, когда тот что-то спрашивал. Психолог Лену не пустил, сказав о личной встрече, и от этого, кажется, было только хуже. – Пациент не идёт на контакт, – когда Питер ушёл в туалет после двух часового мучения, психолог вышел к его спутнице, – Возможно это лишь по началу и дальше будет лучше, но глубокую депрессию видно невооружённым взглядом. – И что же делать? – Лена закусила щеку изнутри, стараясь сопоставить реальность. – Не оставлять одного, и надеяться, что следующее сеансы принесут результат. – Пошли отсюда! – Питер вернулся из туалета, взяв девушку за руку и недоверчиво покосился на психолога, – Ты помнишь, у нас по расписанию прогулка? Лена, ещё не успев толком ответить психологу, чуть не споткнулась, когда Питер резко потянул её за собой. Его пальцы сжимали её запястье с такой силой, будто он держался за спасительный канат в шторм. Его лицо было бледным, а в глазах – паника, смешанная с агрессией. Она едва успела кивнуть психологу, который смотрел им вслед с профессиональным беспокойством, прежде чем Питер почти выволок её на улицу. Он не отпускал её руку, пока они не отшагали от здания солидное расстояние. Только тогда он разжал пальцы, оставив на её коже красноватые отметины, и остановился, тяжело дыша, уткнувшись взглядом в асфальт. – Больше никогда, – выдохнул он хрипло. – Никогда. Ты слышишь? Это... это как вскрывать рану ржавым ножом, не давая даже анестезии. – Питер... – Нет! – он резко поднял на неё взгляд. В нём плескалась настоящая, животная боль. – Он задавал вопросы... такие вопросы. О брате. О родителях. О том, как я себя чувствую, когда они звонят. О том, что я чувствовал, когда тебя бросил. Я не могу это... я не хочу это чувствовать! Для этого и существует бутылка, чёрт возьми! Чтобы не чувствовать! Он говорил почти крича, и прохожие оборачивались. Лена не пыталась его успокоить. Она просто стояла и слушала, понимая, что психолог был прав. Глубокая депрессия. И попытка дотронуться до неё вызвала такую бурную реакцию отторжения. – Хорошо, – сказала она, когда он замолчал, задыхаясь. – Сегодня – больше не будем. Но, Питер... – она сделала шаг к нему, заставляя его встретиться с ней взглядом. – Ты только что доказал, что все эти чувства там есть. Они живы. И они причиняют тебе адскую боль. Ты можешь продолжать глушить их. Но ты видел, к чему это приводит. Или... ты можешь попробовать сделать то, что страшнее всего. Посмотреть на них. Не в одиночку. – С тобой? – он усмехнулся, и это звучало горько и беззащитно. – Ты же ненавидишь меня за часть из них. – Я не ненавижу тебя, – тихо сказала Лена, и это была правда, осознанная ею только в эту секунду. Она ненавидела то, во что он превратился. Но не его самого. Слишком много старой привязанности и нового, странного сострадания было замешано в этом коктейле. – Я злюсь. Очень. Но я здесь. И я не уйду, пока... пока мы не разберёмся с этим. Прогулка, говоришь? Идём. Куда угодно. Просто идём. Он смотрел на неё, и паника в его глазах понемногу начала сменяться изнеможением. Он кивнул, не в силах говорить, и они пошли. Не в парк, а просто по улицам, без цели, в полном молчании. Но теперь это молчание было другим. Оно не было тяжёлым или враждебным. Оно было... разделённым. Как если бы они оба несли один и тот же невыносимый груз, и знали об этом. Спустя полчаса Питер, не глядя на неё, глухо произнёс: – Когда он спросил о брате... я представил его лицо. То, каким оно бывает, когда ему больно. И я понял, что боюсь не только за него. Я боюсь стать для него... ещё одной болью. Ещё одной проблемой, которую нужно решать. А я и так ею стал. – Ты думаешь, он не знает? – мягко спросила Лена. – Знает. Поэтому и звонит редко. Говорит только о делах. Боится спровоцировать... это, – он махнул рукой, обозначая всё своё состояние. – А может, он просто не знает, как помочь. Как и ты когда-то не знал, что писать мне. Питер резко остановился. – Не надо... не надо проводить эти параллели. – Почему? Они есть. Ты отрезал себя от тех, кому небезразличен, потому что не хотел быть обузой. И оказался в полном одиночестве. С которым не смог справиться. Он закрыл глаза, и его плечи сжались. – Это слишком больно, Лена. Слишком. – Знаю, – она положила руку ему на плечо, легонько, почти невесомо. Он вздрогнул, но не отстранился. – Но другого пути нет. Или через боль – к жизни. Или... – она не стала договаривать. Они дошли до набережной и сели на холодную каменную парапету, глядя на воду. Питер долго молчал, а потом сказал, глядя куда-то вдаль: – Я попробую. Сходить ещё раз. К психологу. Но... если можно, в следующий раз... чтобы ты была рядом. В соседней комнате. Не в кабинете, просто... рядом. Это была огромная уступка. Признание его уязвимости и необходимости в её поддержке. Не как надзирателя, а как... опоры. Лена кивнула. – Хорошо. Я буду рядом. На обратном пути он шёл уже более спокойно. В квартире он, не говоря ни слова, прошёл в ванную. Через полчаса вышел – с аккуратно подстриженной бородой, почти что щетиной. Волосы были мокрыми, причёсанными. Он выглядел... почти как человек. – Зачем? – спросила Лена, удивлённая. – Чтобы меньше стыдно было, – честно ответил он. – Хоть снаружи начинать. А там, глядишь, и внутри что-то подтянется. Это был маленький, но очень важный шаг. Не под давлением, а по собственной воле. Шаг от хаоса к порядку. Шаг от саморазрушения – к попытке собрать себя по кусочкам. И Лена понимала, что её роль здесь менялась. Из надзирателя и «контрактного спасителя» она медленно превращалась в союзника. В того, кто просто идёт рядом по этой трудной, болезненной дороге. И, возможно, это было страшнее всего. Потому что теперь её собственное сердце было вовлечено в эту опасную игру. Не как врача, а как женщины, которая когда-то любила этого человека и теперь, сквозь все слои боли и гнева, снова начинала что-то к нему чувствовать. Что-то опасное и неизбежное.

Разбитое зеркало

На следующее утро всё повторилось. Оно встретило Питера сигаретой на балконе и спешащими на работу людьми. Питер не смог выспаться, как не пытался, его тошнило от всего что происходит, он хотел, хотел бы чтобы вся боль ушла по щелчку пальцев, но так не бывает. – Туши сигарету и на зарядку, – снова голос Лены, снова её дурацкая зарядка, снова Питер чувствовал себя дураком выполняя дурацкие упражнения. – Какой план на сегодня босс? – невесело спросил мужчина ожидая на кухне очередной порции мерзкой на вкус воды. Лена, ставя перед ним не воду с регидроном, а простой стакан свежевыжатого сока, Алекс вечером привёз соковыжималку и кучу овощей, ответила без тени улыбки: – Регидрон пока отменяется, организм держит водный баланс. Сегодня – смена декораций. Зарядка была. Дальше душ. Завтрак. А потом – поедем на стройку. Питер, уже подносивший стакан ко рту, замер. – На какую стройку? – На ту, что у въезда в город. Та, что заморожена уже полгода. Твоя, если я не ошибаюсь. Он поставил стакан с глухим стуком. – Ты с ума сошла? Какая стройка? Я туда не поеду. – Почему? Ты же наследник. Доверенное лицо – Алекс. Но Алекс сейчас на совещании в другом городе. А на объекте, как он сказал, возникли «непредвиденные обстоятельства». Нужно присутствие представителя компании. Хоть какого-то. – Я не в состоянии представлять компанию! – голос Питера сорвался. – Ты видела меня вчера у психолога! Я развалина! – Развалины тоже бывают полезны. Иногда их вид заставляет людей шевелиться, – парировала Лена. – Ты же хочешь, чтобы боль ушла? Она не уйдёт, если ты будешь прятаться здесь. Боль нужно вытеснять. Другими делами. Другими ощущениями. Даже если это будет неловко, стыдно и противно. – Это садизм какой-то! – он встал, отодвинув стул. – Это терапия. Шоковая. Ты боишься стать обузой для брата? Так стань полезным. Хоть на один день. Сделай то, что должен был делать все эти месяцы, но не делал, потому что было «слишком больно». А сейчас тебе уже нечего терять. Ты на дне, Питер. Оттолкнись. Он смотрел на неё, и в его глазах бушевала буря: страх, злость, паника. Но под всем этим – слабый, едва тлеющий уголёк чего-то другого. Что-то в её словах «ты на дне, оттолкнись» отозвалось в самой глубине. Это была правда. Беспощадная, как удар ножом, но правда. – Я... я даже не знаю, что там происходит. Какие бумаги, какие проблемы... – Алекс скинул мне файлы. Я всё просмотрела. Я поеду с тобой. Как твой... помощник. Медицинский и не только. Но говорить будешь ты. Ты – лицо компании. Хочешь ты того или нет. Питер медленно опустился обратно на стул. Он чувствовал, как всё внутри сжимается от ужаса. Выйти в мир? В свой же мир, который он предал? Но... отступать было некуда. За её спиной он видел не просто стены квартиры. Он видел ту самую яму, из которой она его тащила. И возвращаться туда было уже страшнее, чем ехать на эту чёртову стройку. – Ладно, – прошептал он, глядя в стакан с соком. – Ладно. Но если я опозорюсь... – Ты уже опозорился. В своих собственных глазах. Всё, что дальше – будет только лучше. *** Через час, одетый в чистую, непривычно нормальную одежду (Анна снова оказалась провидцем), Питер сидел в такси рядом с Леной. Он молчал, сжав руки в кулаки, глядя в окно на мелькающие улицы. Подъезжая к окраине, они увидели забор с логотипом «Строй-Вектор» и за ним – мрачный каркас недостроенного жилого комплекса. Работы не велись, вокруг было пустынно и грязно. У проходной их ждал хмурый прораб с папкой в руках. Увидев Питера, его глаза округлились. – Пётр Михайлович? Мы... мы вас не ждали. Алексей Иванович сказал, что приедет представитель... – Я и есть представитель, – голос Питера прозвучал тише, чем он хотел, но твёрже, чем он боялся. – Что у вас? Прораб засуетился, начал показывать бумаги, говорить о проблемах с поставками, о несанкционированной свалке строймусора на территории, о проверках. Питер слушал, и поначалу всё плыло перед глазами. Но потом, по мере того как прораб говорил о конкретных цифрах, сроках, названиях фирм-подрядчиков, в голове начала шевелиться что-то старое, дремавшее. Знания. Опыт отца, которому он когда-то внимал. Собственные, давно забытые навыки. – Покажите мне договор с «МеталлСервисом», – внезапно сказал он. – И акты выполненных работ за прошлый месяц. Прораб, удивлённый, подал папку. Лена стояла чуть поодаль, наблюдая. Она видела, как дрожат пальцы Питера, когда он листал бумаги. Но видела и как его взгляд цеплялся за строчки, становился сосредоточенным. – Здесь нестыковка, – пробормотал он себе под нос, затем громче, обращаясь к прорабу: – Объём арматуры, указанный в акте, на треть превышает заявленный в проектной документации. Или воровали, или проект меняли без согласования. Кто главный инженер на объекте? Почему его подпись стоит здесь? Прораб заёрзал. Питер, забыв на время про трясущиеся руки и тошноту, продолжил задавать вопросы. Чёткие, по делу. Он был слаб, голос срывался, но в его вопросах была хватка. Хватка человека, который знает, о чём говорит. Хватка хозяина. На него смотрели уже по-другому. Не как на жалкого наследника, а как на начальство, которое, пусть и неожиданно, но появилось и начало копать. Через полчаса он вышел с объекта, бледный как полотно, но с странным блеском в глазах. – В машину, – сказал он Лене коротко. – Быстрее. В такси он откинулся на сиденье, закрыл глаза. Его трясло уже по-настоящему, от перегрузки. – Всё, – прошептал он. – Я больше не могу. – Ты уже всё сделал, – сказала Лена, и в её голосе прозвучало что-то новое. Не командирский тон, а почти что уважение. – Ты только что провёл рабочее совещание. Уличил людей в халатности. Ты был... боссом. – Я был призраком, – он горько усмехнулся, не открывая глаз. – Но да. Был. И знаешь что? На несколько минут... я не думал о том, как мне плохо. Я думал о том, как наладить этот бардак. Он открыл глаза и посмотрел на неё. – Это и есть твоя «шоковая терапия»? – Да. Чтобы ты вспомнил, кто ты есть на самом деле. Не жалкий пьяница, а человек, способный решать проблемы. Даже если для этого нужно пройти через ад стыда и страха. Он молча кивнул, глядя в окно. Тошнота никуда не делась. Паника и желание забыться – тоже. Но теперь к этому миксу добавилось что-то ещё. Ощущение, что он, как этот недостроенный каркас, всё ещё стоит. И, возможно, его ещё можно достроить. *** Питер весь оставшийся день молчал, ушёл глубоко в себя, а глубокой ночью он с отвращением смотрел на себя стоя в ванной перед зеркалом, сон снова не шёл: – И это начальник? – на губах появилась злорадная усмешка, он видел всё: свои отросшие патлы, свою неаккуратно подстриженную бороду дрожащими руками, впалые щёки, синяки под глазами не понятно от чего, хотя теперь понятно. – Мерзость! – рявкнул Питер на свое лицо и дрожащая рука в момент сжалась в кулак разнеся зеркало в ванной, слишком громко. Мужчина услышал как включился свет, видимо шум от разбитого стекла разбудил Лену… Стук в дверь был резким, тревожным. – Питер? Ты там? Что случилось? Он стоял, сжав окровавленный кулак, глядя на осколки своего отражения, разбросанные по раковине и полу. В каждом обломке ухмылялась своя собственная, искажённая мерзость. – Ничего, – пробормотал он хрипло. – Просто... зеркало упало. Дверь распахнулась. Лена, в спортивных штанах и футболке, с взъерошенными волосами, замерла на пороге. Её взгляд мгновенно оценил ситуацию: разбитое зеркало, кровь на его руке, его безумные, полные саморазрушительной ярости глаза. – «Упало», – повторила она без интонации. – Понятно. Она не стала читать нотаций. Не стала кричать. Она шагнула вперёт, осторожно минуя осколки, и взяла его за запястье. – Иди. Промоем. Он позволил отвести себя в кухню. Сел на стул, покорно протянул руку под струю холодной воды. Кровь смывалась, обнажая несколько неглубоких порезов на кулаке… Лена молча обработала раны, наложила повязку. Её движения были профессиональными, без лишней нежности, но и без осуждения. – Зеркало можно купить новое, – наконец сказала она, убирая аптечку. – Рука заживёт. А что с тем, кто в него смотрелся, Питер? Он отвернулся, уставившись в темноту за окном. – Ты же видела. Мерзость. Жалкая, ни на что не способная тварь. Тот, кто сегодня на стройке... это был просто призрак. Маска. А вот это, – он ткнул пальцем в сторону ванной, – это реальность. – Реальность – это то, что ты сегодня сделал. Реальность – это то, что ты здесь сидишь с перевязанной рукой, а не пьёшь, чтобы заглушить боль от порезов. Призраки не бьют зеркала, Питер. Призраки проходят сквозь них. Ты – живой. И тебе больно. И ты злишься. На себя. На мир. На меня. – Особенно на тебя, – вырвалось у него с горькой прямотой. – Потому что ты заставляешь меня это видеть. И не даёшь забыть. – Да, – согласилась она. – Не даю. Потому что забытье – это смерть. Медленная, вонючая, но смерть. А я, как ни крути, медик. Я борюсь за жизни. Даже за такие упрямые и неблагодарные, как твоя. Она села напротив него, обхватив чашку с остывшим чаем, который стоял на столе с вечера. Ты знаешь, что я видела в том зеркале, пока оно было целым? Не мерзость. Я видела человека, который попал в катастрофу и выжил, но в страшных шрамах. И теперь боится на них смотреть. Это нормально – бояться. Ненормально – пытаться разбить собственное отражение, как будто от этого шрамы исчезнут. – Что же мне делать? – спросил он с безнадёжностью в голосе, опуская голову на сложенные на столе руки. – Как с этим жить? С этим... ощущением, что всё, что было хорошего, – сгнило. Осталось только это. Лена долго молчала. – Не знаю, – сказала она наконец честно. – Я не знаю, как с этим жить. Я знаю, как лечить печень, как чистить кровь, как налаживать режим. А как лечить душу, которая считает себя мерзостью... Этому не учат в меде. Но я думаю, что начинается это с одного: перестать бить зеркала. Начать видеть в этих шрамах не доказательство уродства, а... отметины о выживании. Ты выжил, Питер. В том аду, который сам себе устроил. Теперь нужно научиться жить с этим фактом. Он поднял на неё глаза. В них не было злости. Была только бесконечная усталость и растерянность. – Я не знаю, смогу ли. – Пока что ты справляешься. Даже сейчас, сидишь здесь, а не в луже крови и виски среди осколков. Это уже что-то. Она встала. – Утро будет тяжёлым. Идём спать. Вернее, пытаться спать. Я сяду в кресло в гостиной, если хочешь. Чтобы не было... слишком одиноко в темноте. Это предложение было неожиданным. Не приказом, а... поддержкой. Он колебался, потом кивнул. Он лёг на диван в гостиной, она устроилась в глубоком кресле напротив, накинув на плечи плед. Свет был выключен, только городской отсвет за окном слабо освещал комнату. – Лена, – тихо позвал он в темноту. – М? – Прости. За всё. И за зеркало тоже. Она не ответила сразу. Потом, уже сквозь дремоту, прозвучало: – Ладно. Спи. И в этой тёмной тишине, под неуверенное дыхание друг друга, они оба нашли каплю покоя. Ненадолго. Но достаточно, чтобы дождаться утра.

пятьдесят. Прислушалась. В квартире была тишина. Сердце ёкнуло – а вдруг он сорвался? Не выдержал? Она осторожно вышла в гостиную. Питер стоял у балкона. Но не с сигаретой. Он просто стоял, опершись на перила, и смотрел на восходящее солнце. На нём были спортивные штаны и футболка. Он услышал её шаги и обернулся. Под глазами всё ещё были тени, но взгляд был ясным. – Я уже сделал дыхательные упражнения, – сказал он. – Разминку начинаю сейчас. Не мешай. И он начал. Те же самые упражнения, которые она ему показывала. Медленно, сосредоточенно, без её команд. Он делал это сам. Лена отвернулась и пошла на кухню готовить завтрак, чтобы он не видел, как у неё вдруг предательски задрожали губы. Это была не жалость. Это было что-то другое. Глубокое, щемящее чувство, от которого перехватывало дыхание. После завтрака он действительно надел плотные перчатки, взял скотч и совок и отправился в ванную. Она слышала осторожный звук собираемых осколков, скрип скотча. Он делал это долго, тщательно. Потом вышел с плотно заклеенным пакетом. – Я на пару часов, – сказал он, надевая куртку. – В строительный, за зеркалом. И... мне нужно зайти в офис. Кое-что обсудить по вчерашним делам. – Один? – не удержалась она. – Один, – подтвердил он. – Алекс будет там. Он меня подстрахует, если что. Но... я должен. Он смотрел на неё, ожидая её одобрения или, наоборот, запрета. Но она лишь кивнула. – Будь осторожен. Когда дверь закрылась за ним, в квартире воцарилась непривычная, гулкая тишина. Впервые за много дней она осталась одна. И поняла, как сильно привыкла к его присутствию. К этому тяжёлому, сложному, но живому присутствию. Она подошла к окну и увидела, как он выходит из подъезда. Он шёл не шатающейся походкой пьяницы, а прямой, немного скованной, но уверенной походкой человека, у которого есть цель. Он не оглядывался. И тогда Лена поняла самую страшную и самую прекрасную вещь: её миссия подходила к концу. Он учился спасать себя сам. А это означало, что скоро ей придётся уйти. И эта мысль причиняла боль, которой она никак не ожидала. Боль, сравнимую с той, что она ощущала, глядя на руины своей старой квартиры. Только теперь руинами грозило стать её собственное сердце, которое против воли начало отстраивать себя вокруг этого сложного, сломанного, но отчаянно борющегося человека. *** Лена ошиблась, она поняла это в тот момент когда Питер вернулся в квартиру пошатываясь. – Детка, я пришёл, – пьяный голос Питера был похлеще пощёчины, она осторожно выглянула в коридор. Мужчина пытался справится с обувью, в одной руке у него было зеркало, квадратное, завернутое в пленку, а в другой бутылка дорогого алкоголя, который видимо уже заканчивался. – О, ты дома, – Питер улыбнулся непонятной, слегка неадекватной улыбкой, – Идём обниматься, я соскучился! Всё внутри Лены превратилось в лёд. Она стояла, вцепившись в косяк двери, наблюдая, как этот человек, в котором она только что начала видеть проблески силы, снова разваливается на её глазах. Запах дорогого коньяка, смешанный с потом и отчаянием, ударил в нос. Он протягивал к ней руки, держа в одной зеркало – символ обещанного исправления, а в другой – бутылку, символ падения. – Питер, – её голос прозвучал чужим, металлическим. – Отдай бутылку. – А что? – он притворно-обиженно надулся, пошатываясь на месте. – Это же... для праздника! Я же молодец! Зеркало купил! Работу сделал! Можно ведь? – Нет, – четко проговорила девушка протягивая руку, – Отдай! – Отдам, – поворчал мужчина и поставив зеркало на пол сократил дистанцию до Лены и обнял её, прижавшись, – Если ты вырываться не будешь... – Питер, – голос сдавило от отчаяния, – Перестань. – Не могу, – пьяный мужчина в полной неосознанности выпустил бутылку из рук и стал целовать девушку везде где дотягивался. Лена в один момент оторопела, а потом ударила по болевыми точкам, так как учили на курсах самообороны, Питер сжался в болезненный комок перед её ногами и закряхтел. – Ты не сдержал слово, сорвался, – холодно проговорила девушка сжимая кулаки, – Но я тебя не обвиняю, ведь это болезнь. Питер в одно мгновение протрезвел, осознав, что произошло: – Прости, – сдавленно проговорил он, – Я...я не хотел... – слезы вдруг хлынули из глаз Питера, он не контролировал себя, не мог. Лена стояла над ним, дыша рвано и часто, сжатые кулаки дрожали. Боль от его губ на своей коже горела, смешиваясь с ледяной яростью и… бесконечной, всепоглощающей жалостью. Перед ней лежал не насильник, а сломленный, рыдающий ребёнок, который только что осознал глубину своего падения. Он рыдал, сгорбившись на полу рядом с разбитой бутылкой, в луже дорогого коньяка, который теперь пах просто отравой. Его тело сотрясали спазмы, слёзы текли по лицу, смешиваясь со следами её ударов. – Прости… прости… я не хотел… не могу… не могу так больше… Она сделала шаг назад, потом ещё один. Инстинкт кричал: «Убеги! Запрись!». Но врач в ней видел пациента в состоянии острого психоза, смешанного с алкогольным опьянением и глубоким эмоциональным срывом. А та девушка, что до сих пор помнила его руки, несущие её… та девушка не могла его оставить. «Это болезнь», – прошептала она про себя, повторяя как мантру. Но от этого не было легче. Она подошла к кухне, налила стакан холодной воды, намочила полотенце. Вернулась и, осторожно, как к раненому зверю, опустилась рядом на колени. – Пей, – сказала она твёрдо, поднося стакан к его губам. Он пытался пить, давясь и захлёбываясь слезами. Она вытерла ему лицо мокрым полотенцем, резкими, но не жестокими движениями. – Встань, – приказала она. – Не можешь сам – помогу. Но ты встаёшь и идешь в ванную. Ты воняешь. Коньяком и страхом. Он, всё ещё рыдая, попытался подняться, опираясь на неё. Она встала, приняв его вес, и, стиснув зубы, повела в ванную. Посадила на край ванны, повернула кран с холодной водой. – Умойся. Он покорно сунул голову под ледяную струю, закашлялся, застонал, но вода, смешиваясь со слезами, понемногу приносила отрезвление. Жестокое, горькое отрезвление. Лена стояла у двери, скрестив руки на груди, наблюдая. Внутри всё кричало от боли и предательства. Он сорвался. Он напал на неё. Но худшим было не это. Худшим было то, что она поняла. Поняла этот отчаянный, пьяный, исковерканный порыв – не к насилию, а к единственному источнику тепла в его личном аду. К ней. И эта мысль была ужаснее всего. Когда он наконец выключил воду и поднял на неё опухшее, покрасневшее лицо, в его глазах уже не было тумана. Там был чистый, неприкрытый ужас и стыд. – Лена, я… я не знаю, что на меня нашло… Я… – Молчи, – перебила она. Её голос был тихим, но таким острым, что он замолчал. – Соберись. И выйди. Он выполнил, двигаясь как автомат. Вышел в гостиную в мокрых штанах и футболке, остановившись посреди комнаты, не зная, куда деться. Она указала на диван. – Сиди. Он сел. Она прошла на кухню, собрала осколки бутылки, вытерла пол. Каждое движение было резким, отрывистым. Потом взяла свёрток с зеркалом, прислонённый к стене, и принесла его в гостиную. Поставила перед ним на журнальный столик. – Ты купил зеркало, – сказала она. – Как и обещал. И ты сорвался. Как я, в общем-то, и ожидала, но позже. Значит, процесс идёт. Просто с откатом. Он смотрел на свёрток, потом на неё. – Как ты можешь так… спокойно? – Я не спокойна, – её голос дрогнул, выдавая напряжение. – Я в ярости. Я в ужасе. Мне противно. Но я также вижу биохимический сбой в твоём мозгу, усугублённый стрессом и старой травмой. Ты не справился с давлением «нормальности». Сорвался на самый простой и быстрый способ бегства. А потом, в опьянении, попытался найти подтверждение, что ты ещё живой, ещё способен что-то чувствовать… самым примитивным способом. Я это вижу. Но это не оправдание. Это объяснение. И оно не делает мне менее больно. Он закрыл лицо руками. – Уходи, – прошептал он. – Пожалуйста, просто уходи. Возьми свой контракт, устройся в больнице и забудь. Я… я чудовище. Я всё испортил. – Да, испортил, – согласилась она. – Испортил сегодняшний день. Возможно, и моё доверие. Но ты не испортил всего. Потому что неделю назад ты бы не купил зеркало. Ты бы не пошёл в офис. Ты бы просто напился и не помнил ничего. А сегодня ты помнишь. И тебе стыдно. Это – прогресс. Он смотрел на неё, не веря своим ушам. – Ты… останешься? После… этого? – Не знаю, – честно ответила она. Её собственные чувства были спутанным клубком. – Но я не уйду сегодня ночью. Потому что сейчас у тебя абстиненция, смешанная с острым чувством вины. Это опасная комбинация. А я всё ещё твой врач. Дежурный врач. Она села в кресло напротив, отгораживаясь от него пространством и холодом в голосе. – Теперь слушай. Ты выпьешь успокоительное, которое я тебе дам. Ты ляжешь спать. Завтра мы выбросим это зеркало. Вместе. Потому что старое зеркало разбил ты в гневе на себя. А это… это зеркало куплено в день срыва. Оно тоже должно уйти. А потом мы купим новое. Когда ты будешь действительно готов в него смотреть. Понял? Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. – А теперь… – её голос наконец сломался, – если ты ещё раз тронешь меня без моего разрешения, я сломаю тебе руку. По-настоящему. Не как сегодня. Понял? – Понял, – выдохнул он, и в этом слове была вся его сокрушённость. Она дала ему таблетку, проследила, чтобы он лёг, и ушла в свою комнату. Закрыв дверь, она прислонилась к ней и, наконец, позволила себе затрястись. Слёзы текли по щекам беззвучно. От злости, от страха, от жалости и от страшного понимания: она пересекла черту. Она уже не могла относиться к нему только как к пациенту. Произошло что-то непоправимое. И ей теперь предстояло решить – сможет ли она когда-нибудь простить этот срыв, это пьяное, отчаянное нарушение её границ. И сможет ли она отделить болезнь от человека, которого, против всей логики и воли, всё ещё любила. В том, прежнем, и в этом, сломанном, но всё ещё борющемся.