Текст книги "Дом с облаками (СИ)"

Автор книги: Анастасия Степанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)

Свадьба

Квартира встретила темнотой, и на них тут же навалилась усталость: – Слишком много потрясений на сегодня, – проговорила Лена с улыбкой, – Нужно отдохнуть. – Нужно, – согласился Питер, он снова взял её за руку и неспешно двинулся в спальню, Лена молчала, она ждала что же произойдёт, в груди было странное щемящее чувство. – Давай спать. – Но... После этого «но» Питер стиснул девушку в объятиях и по озорному, по детки, пригнул вместе с ней в кровать. Такое странное объятие... стук сердца другого человека было слышно очень громко. Руки Питера не делали больно, они согревали и девушка закрыла глаза, доверяя этим объятиям. Темнота в спальне была густой и тёплой, нарушаемая лишь слабым светом уличного фонаря, пробивавшимся сквозь щель в шторах. Питер не отпускал её. Он лежал на спине, а она – на его груди, её щека прижата к его сердцу, которое отбивало сильный, ровный ритм. Его руки обнимали её за спину, не сковывая, но создавая прочный, надёжный кокон. Это не было похоже на вчерашнюю яростную, пьяную страсть. Это было нечто иное. Более тихое. Более страшное в своей искренности. Лена слушала стук его сердца. Это был звук жизни. Той самой жизни, которую они оба чуть не утратили. Она чувствовала тепло его кожи сквозь тонкую ткань футболки, запах его мыла и что-то ещё, неуловимо родное. Она не пыталась вырваться. В этом объятии не было ловушки. Было прибежище. – Я боюсь завтра, – призналась она в темноте, её голос прозвучал приглушённо, уткнувшись в его грудь. – Я тоже, – тихо ответил он. Его пальцы начали медленно, почти неосознанно, водить по её спине, рисуя бессмысленные узоры. – Боюсь, что всё пойдёт не так. Боюсь, что это ошибка. Боюсь, что утром ты одумаешься и сбежишь. – Я не сбегу, – сказала она, и это была правда. Куда бежать? От него? От себя? От этого странного, хрупкого мира, который они построили на руинах. – И я не сбегу, – он прижал её чуть сильнее. – Потому что я устал бежать. И потому что… здесь, с тобой, даже страшно – не так страшно, как было страшно одному. Они замолчали. В тишине их дыхание синхронизировалось, стало одним целым. – Ты помнишь, что сказал мой отец? – спросила Лена. – «Чтобы ты смотрел на облака». Помню. – Он… он видит мир иначе. Но в этом есть своя правда. Нужно иногда просто… смотреть на облака. Вместе. – Давай смотреть, – прошептал Питер. – Завтра, послезавтра. Каждый день. Если станет невыносимо – будем смотреть на облака и молчать. Он перевернулся на бок, лицом к ней, но не отпустил. Теперь они лежали, глядя друг на друга в полумраке, разделённые лишь сантиметрами, но эти сантиметры больше не были пропастью. Они были просто пространством, которое можно было сократить одним движением. – Лена, – его голос был очень тихим. – То, что было вчера… это не должно было так произойти. Но я не жалею. – Я тоже, – ответила она, и это тоже была правда. Потому что даже в этом стыде и неконтролируемости было какое-то освобождение. Очищение. – А сегодня… – он коснулся её щеки. – Сегодня – правильно. Просто быть рядом. Так, да? Она кивнула, не в силах говорить, и прижалась лбом к его лбу. Это был поцелуй без губ. Поцелуй доверия. Они заснули так – в объятиях, дыша в унисон. Без страсти, но с глубоким, молчаливым пониманием, что завтрашний день, каким бы страшным он ни был, они встретят вместе. Не как актёры на сцене, а как два усталых путника, нашедших, наконец, в друг друге и привал, и попутчика. И, возможно, нечто большее, для чего у них пока не было слов. Но слова были не нужны. Достаточно было этого тихого биения двух сердец в темноте, обещающих завтрашний день. Какой бы он ни был. *** Солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель между плотными шторами, разбудил Лену. Она открыла глаза и на секунду замерла, дезориентированная. Не было привычного чувства тревоги или похмелья. Было… спокойствие. Глубокая, усталая тишина в душе. Она лежала на боку, и её спину согревало тепло другого тела. Питер. Его рука лежала у неё на талии, тяжёлая и настоящая. Он спал. Его дыхание было ровным, лицо в рассветных сумерках казалось молодым и беззаботным, без привычной гримасы напряжения. Она смотрела на него и думала, что впервые видит его спящим, а не просто отключившимся от усталости или алкоголя. Осторожно, чтобы не разбудить, она приподнялась на локте. Вспомнила вчерашний вечер. Объятия. Молчание. Стук сердца. И тот странный, щемящий покой, который наступил после. Сегодня – свадьба. Мысли об этом не вызывали паники. Была лишь тяжёлая, смиренная готовность принять то, что должно случиться. Она встала и пошла в душ. Тёплая вода смыла остатки сна, но не то новое, хрупкое ощущение внутри. Когда она вышла, завернувшись в полотенце, Питер уже сидел на краю кровати, смотрел в окно. Услышав её, обернулся. – Доброе утро, – сказал он. Его голос был хриплым от сна, но в нём не было ни растерянности, ни страха. – Доброе утро, – ответила она. – Ты как? – Жив, – он усмехнулся. – И, кажется, трезв. Это успех. Они завтракали в почти полном молчании, но это молчание не было неловким. Оно было сосредоточенным, как перед боем. Питер пил кофе, Лена – чай. Их взгляды иногда встречались, и в них не было игры. Было понимание. Сегодня они пойдут до конца. Вместе. В десять утра квартиру взорвал звонок в дверь. Это была команда Елены Михайловны – визажисты, парикмахеры, портной. Начался хаос, но теперь Лена чувствовала себя не жертвой, а центром этого вихря. Она отдавала указания, поправляла то, что ей не нравилось. Питер удалился в гостиную, где его уже ждал собственный «бой» со смокингом и Дмитрием, который приехал помочь брату. Когда Лена, уже в платье (простое, элегантное, без рюшей и фаты, как она и хотела), вышла из спальни, Питер замер. Он был уже одет. Смокинг сидел на нём безупречно, подчёркивая широкие плечи и новую, спортивную фигуру. Но дело было не в одежде. Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание. Не восторг, не страсть. Благоговение. И гордость. – Ты… – он сделал шаг к ней, но остановился, будто боясь разрушить картину. – Ты прекрасна. – Ты тоже, – прошептала она. – Похож на настоящего жениха. Елена Михайловна, наблюдавшая за этой сценой, тихо выдохнула и отвернулась, смахивая слезу. Даже её железная воля дрогнула перед этой тихой, необъяснимой красотой момента. Церемония была назначена в старинной загородной усадьбе, которую арендовал Михаил Александрович. Дорога туда прошла в тишине. Они ехали в одном лимузине, сидели рядом, не касаясь друг друга, но их плечи почти соприкасались. За окном мелькали поля, леса. Они оба смотрели в одну точку, каждый на свою внутреннюю бурю. И вот они на месте. Гости, музыка, запах цветов. Лена шла к алтарю одна. У неё не было отца, который бы вёл её. И в этом был свой символ – она шла к нему сама. Своими ногами. По собственному выбору, каким бы странным он ни был. Питер ждал её у арки, увитой белыми розами. Когда он увидел её идущей по длинной дорожке, его лицо на мгновение исказилось судорогой. Не от страха. От подавленной, всепоглощающей эмоции, которую он не мог назвать. Они стояли друг напротив друга. Руки священника, кольца, слова клятв… Всё плыло, как в тумане. Лена видела только его глаза. Серые, серьёзные, полные той же решимости, что и её собственные. Когда он надевал кольцо на её палец (уже настоящее, простое, платиновое), его пальцы дрожали. Но голос, когда он произносил: «Я, Пётр, беру тебя, Елену…», был твёрдым и чистым. И когда священник сказал: «Теперь вы можете поцеловать невесту», они оба замерли. Весь зал затаил дыхание. Это был момент истины. Момент, когда игра должна была либо окончательно стать реальностью, либо рассыпаться. Питер медленно наклонился. Он не стал целовать её в губы страстно, для публики. Он коснулся её губ своими так же нежно и бережно, как касался её лба прошлой ночью. Это был поцелуй-обещание. Поцелуй-клятва. Поцелуй, в котором не было страсти, но была бесконечная, щемящая нежность и принятие. И когда они оторвались, Лена увидела в его глазах то, что видела только однажды – у своего отца в клинике. Чистоту. И какую-то детскую, беззащитную надежду. Они повернулись к гостям. Рука в руке. И раздались аплодисменты. И в этот момент, среди этого гула, Питер наклонился к её уху и прошептал так, чтобы слышала только она: – Добро пожаловать в ад, жена моя. – Рада быть здесь, муж мой, – ответила она, и в её голосе прозвучала лёгкая, почти счастливая усмешка. Ад или рай – это было не важно. Важно было то, что теперь этот ад (или рай) был их общим. И они шли в него не как пленники, а как союзники. Победители, прошедшие через собственное падение и нашедшие друг в друге не спасение, а продолжение битвы. И, возможно, нечто, ради чего стоило продолжать сражаться. *** Шампанское, смех, бесконечные тосты. Банкетный зал усадьбы гудел, как растревоженный улей. Питер и Лена сидели во главе длинного стола, который больше напоминал поле битвы между двумя семейными кланами. С одной стороны – родственники Питера: суровые дяди-строители, любопытные тёти, кузены, оценивающе разглядывающие Лену. С другой – гораздо более скромный «лагерь»: Давид с Кларисой, Алекс с Аней, Алиса (которая сегодня клятвенно обещала вести себя прилично), пара коллег Лены и конечно брат Питера. А посередине – родители Питера. Михаил Александрович с каменным лицом, но одобрительно кивающий в нужных местах. Елена Михайловна – сияющая, но её взгляд время от времени тревожно скользил по сыну, будто она ждала, что он вот-вот возьмёт бутылку. Питер не пил. Он сидел прямо, отвечал на тосты глотком минералки, изредка обмениваясь с Леной короткими, ничего не значащими фразами. Его лицо было маской вежливого, слегка отстранённого внимания. Но под столом его рука лежала на колене Лены. Не сжимала, просто лежала. Тяжёлая, тёплая, настоящая. Как якорь. И Лена держалась за этот якорь. Она улыбалась, кивала, благодарила за поздравления. Но внутри всё было сжато в тугой, болезненный комок. Каждый взгляд, каждое «милое» замечание вроде «Ну, теперь, Леночка, пора и о наследниках подумать!» откалывало по кусочку от её сил. Тост произносил Дмитрий. Он встал, бледный, но собранный, слегка покашливая. – За брата, – сказал он, и его голос, обычно такой уверенный, дрогнул. – Который нашёл в себе силы не сдаться. И за женщину, которая оказалась сильнее, чем все мы думали. За то, чтобы ваше партнёрство было крепче любого бетона, который мы когда-либо заливали. Тост был странным, непохожим на другие, и от этого – самым искренним. Питер кивнул брату, и в его глазах на секунду мелькнула благодарность. Они чокнулись. Питер – водой, Дмитрий – вином. А потом поднялся Михаил Александрович. Зал затих. Его слово было законом. – Сегодня моя семья стала больше, – начал он, и его голос, низкий и властный, заполнил всё пространство. – Лена, вы теперь наша дочь. Мы возлагаем на вас большие надежды. Как на хранительницу очага и будущую мать наших внуков. – Он посмотрел прямо на Питера. – А ты, сын, наконец-то стал мужчиной. Продолжателем дела. Не подведи. Это был не тост. Это был приказ. Ультиматум, обёрнутый в поздравление. Воздух стал ледяным. Лена почувствовала, как рука Питера на её колене резко сжалась, его пальцы впились ей в кожу почти до боли. Но его лицо осталось непроницаемым. Он просто кивнул отцу. – Спасибо, отец. Мы постараемся, – сказал он ровно. Больше ничего. После этого тоста праздник для них обоих окончательно превратился в пытку. Музыка казалась слишком громкой, улыбки – слишком натянутыми. Им нужно было бежать. Хотя бы на минуту. – Пройдёмся? – тихо спросил Питер, наклоняясь к ней. – Да, – выдохнула Лена. Они встали под предлогом, что нужно подышать воздухом, и выскользнули через боковую дверь на террасу, а оттуда – в старый, запущенный парк усадьбы. Прохладный вечерний воздух ударил им в лица, пахнул сырой землёй и прелыми листьями. Шум зала стал приглушённым, далёким. Они шли молча, по гравийной дорожке, углубляясь в темноту парка. Платье Лены шуршало по камням. Смокинг Питера был тесным и неудобным. Остановились у старого полуразрушенного фонтана, где давно не било вода. Тишина, наконец, обрушилась на них во всей своей полноте. Питер выдохнул, и из его груди вырвался звук, похожий на стон. Он снял смокинг, швырнул его на каменную скамью и остался в одной рубашке, расстегнув воротник. – Чёрт, – прошептал он, проводя руками по лицу. – Чёрт, чёрт, чёрт. – Да, – просто сказала Лена, опускаясь на скамью рядом с его пиджаком. Она сняла туфли на высоких каблуках и зарылась босыми ногами в холодный гравий. – «Хранительница очага». «Мать внуков». У него всё распланировано. – У него всегда всё распланировано, – сквозь зубы проговорил Питер. Он стоял, упёршись руками в каменный край фонтана, спиной к ней. Его плечи были напряжены. – И теперь он планирует нашу жизнь. Наших детей. Всё. – Мы можем не слушаться, – тихо сказала Лена. Питер резко обернулся. – Можем? Ты видела его? Он уже считает тебя инкубатором для следующего поколения «Строй-Вектора»! А меня… – он горько усмехнулся, – меня он снова видит мальчишкой, который должен выполнять папины указания. Только теперь с женой в придачу. Он подошёл к ней, сел рядом, тяжело опустив голову на руки. – Я думал… после всего, после сегодняшнего утра… что что-то изменится. Но нет. Всё то же самое. Только теперь тебя втянули в этот ад. Лена молча смотрела на его согнутую спину. Видела, как дрожат его пальцы. Не от желания выпить. От бессильной ярости. От страха, что он снова в клетке. И что теперь в этой клетке – и она. Она положила руку ему на спину. Через тонкую ткань рубашки чувствовалось напряжение каждой мышцы. – Питер, – сказала она твёрдо. – Послушай меня. Мы только что поклялись друг другу в радости и в горе. Так вот, это – горе. Или ад. Неважно. Мы в нём. Вместе. Мы не можем изменить твоего отца. Но мы можем решить, как нам в этом аду жить. Он поднял на неё глаза. В полумраке они казались совершенно чёрными. – Как? – Как союзники, – сказала она. Её голос приобрёл тот самый хирургический, решающий тон. – У нас есть договор, помнишь? Только теперь он скреплён не только нашими подписями, а ещё и кольцами. Мы – команда. Против всех. Против его планов, против ожиданий, против всего этого цирка. Мы строим свою крепость. И первое правило в нашей крепости – никаких планов на детей, пока мы сами не решим. Никаких «хранительниц очага». Ты – строитель. Я – хирург. И мы – муж и жена. В таком порядке. Он слушал её, и постепенно напряжение начало спадать с его плеч. Он видел в её глазах не страх, а ту же самую боевую решимость, что была у неё в больнице, когда она ставила на место Маркова. – Твоя крепость, – пробормотал он. – Из бетона и скальпелей. – Наша крепость, – поправила она. – И мы будем защищать её. Вместе. А сейчас… – она вздохнула, – сейчас нам нужно вернуться туда и доиграть этот спектакль. Но теперь мы знаем, что за кулисами у нас есть свой тыл. Друг у друга. Питер медленно выпрямился. Он посмотрел на неё, на её босые ноги в гравии, на простое платье, на серьёзное, усталое лицо. И вдруг улыбнулся. Невесёлой, горькой, но настоящей улыбкой. – Ладно, командир. Приказ принят. – Он встал, протянул ей руку, чтобы помочь подняться. – Пошли. Наш ад ждёт. Они вернулись в зал – он в смокинге, но уже без пиджака, с расстёгнутым воротником, она – босиком, неся туфли в руке. Их появление вызвало лёгкий шок, но Елена Михайловна лишь улыбнулась, а Михаил Александрович хмуро буркнул что-то, но не стал делать замечание. Они сели за стол, и на этот раз Питер налил себе бокал шампанского. Но не выпил его. Он просто поставил перед собой, как символ выбора. Он может выпить. Но не будет. Потому что у него есть причина не делать этого. Она сидела рядом. И когда оркестр заиграл первый танец жениха и невесты, они вышли на паркет. Он обнял её за талию, она положила руку ему на плечо. Они двигались медленно, неуклюже, не в такт музыке. Но они смотрели только друг на друга. И в этом взгляде не было любви в романтическом смысле. Там была договорённость. Солидарность. И бесконечная, усталая благодарность за то, что в этом безумном мире, в этом аду, у каждого из них теперь есть свой единственный и неповторимый союзник. До конца. Танец молодых закончился, мать и брат Питера счастливы, отец возможно... Друзья радуются отрываясь на свадьбе как в последний раз, всё движется к своему логическому завершению, Это была обычная свадьба, и кажется все забыли, что организаторы ее были владельцы «Строй Вектора». – А теперь прошу всех выйти на улицу, – радостная мама захлопала в ладоши привлекая внимание, и все пошли, подталкивая жениха и невесту идти первыми. Было достаточно темно, и Лена логически думала, она решила что сейчас будет салют, но ошиблась. – Дети, это наш с папой подарок, пожалуйста, наслаждайтесь друг другом! Молодожёны удивлённо посмотрели на мать и отца, а потом услышали где-то вдалеке гул, и сильный ветер. К ним, на эту площадку опускался вертолёт, который увезет их прямо сейчас в неизвестность.

Сказочный остров

Воздух завихрился, завыл, поднимая с земли пыль и лепестки цветов. Яркий луч прожектора выхватил из темноты растерянные лица Питера и Лены, а затем ослепил их. Грохот винтов заглушил все – музыку, смех, возгласы гостей. Питер инстинктивно шагнул вперёд, прикрывая Лену плечом от налетающего вихря. Его смокинг трепало ветром, волосы летали во все стороны. Лена вцепилась ему в руку, её платье бешено рвалось вокруг ног. Она видела, как мать Питера сияет, машет рукой, а отец стоит рядом, неподвижный, с выражением глубокого удовлетворения на лице. Он не просто подарил вертолёт. Он подарил побег, который был спланирован, как военная операция. Побег в неизвестность, которую он для них выбрал. Лезвия вертолёта, замедляясь, прорезали темноту. Машина была роскошной, частной, с эмблемой «Строй-Вектор» на борту. Дверь открылась, и стюард в безупречной форме жестом пригласил их внутрь. – Вперёд, дети! Летите! Всё организовано! – крикнула Елена Михайловна, едва слышно сквозь шум. Питер обернулся к ней. В его глазах бушевала буря. Ярость от того, что его снова лишили выбора, смешалась с холодным пониманием: сопротивляться сейчас – значит устроить сцену на глазах у всех. Расколоть тот хрупкий фасад «счастливой семьи», который они с Леной только что отстояли в парке. Он посмотрел на Лену. Её лицо было белым, но губы сжаты в тонкую, решительную линию. Она читала в его взгляде тот же вопрос: «Что делать?» «Наша крепость», – прошептала она беззвучно, одними губами. Он кивнул, коротко, почти не заметно. Крепость нужно защищать. Даже если атака идёт под видом подарка. Он крепче сжал её руку и сделал шаг вперёд, к зияющему чёрному проёму вертолёта. Не как послушный сын, а как командир, ведущий своего союзника на новый рубеж обороны. Лена шагнула следом, подняв подол платья. *** В салоне пахло дорогой кожей, кофе и… свободой, которая тут же обернулась новой клеткой. Мягкие кресла, бар, огромные окна, через которые был виден уменьшающийся, освещённый огнями силуэт усадьбы и крошечные фигурки гостей. Дверь захлопнулась. Шум винтов стал приглушённым, но всё ещё давящим. Они были одни. Если не считать пилота за бронированной перегородкой и невозмутимого стюарда, который вежливо спросил: «Шампанское?» – Нет, – отрезал Питер. Его голос прозвучал резко в тишине салона. – Спасибо. Нам нужно… обсудить маршрут. Стюард, ничуть не смутившись, кивнул и удалился в носовую часть, оставив их в относительном уединении. Питер откинулся в кресло, закрыл глаза, сжав переносицу пальцами. – Боже всемогущий… вертолёт. Он прислал за нами вертолёт, как за ценной партией груза. – Как за наследниками, – поправила Лена, глядя в тёмное окно, где уже не было ничего, кроме редких огней далёких деревень. – Чтобы увезти подальше от чужих глаз. Чтобы начать «счастливую жизнь» по его сценарию. Куда, интересно, мы летим? Питер достал телефон. Экран был чист. Ни сообщений, ни навигации. Он бросил его на кожаное сиденье. – Заглушка. Наверное. Или какая-нибудь его вилла на море. Или охотничий домик в Альпах. Он обожает такие сюрпризы. – А мы? – спросила Лена, наконец повернувшись к нему. – Мы что, просто смиримся? – Нет, – сказал он, и в его голосе зазвучала та же сталь, что и в парке. – Но и драться с пилотом мы не будем. Потому что у нас есть козырь. – Какой? – Мы – муж и жена, – он посмотрел на неё, и в его глазах вспыхнул странный, почти озорной огонёк. – Нас только что обвенчали. И мы имеем полное право на… приватность. На медовый месяц по нашему собственному разумению. Как только мы приземлимся, мы вежливо поблагодарим за транспорт, возьмём наши вещи (которые, я уверен, уже ждут нас на месте) и… исчезнем. – Исчезнем? Куда? У нас же нет… – У меня есть наличные. И карта, о которой не знает отец, – перебил он. – Её завел Алекс на своё имя, когда я начал выкарабкиваться. На случай… ну, на случай, если придётся бежать. – Он усмехнулся. – Видимо, придётся. Мы снимем номер в первой попавшейся нормальной гостинице. Не в отеле отца. А в обычной. И проведём там столько времени, сколько захотим. Никаких программ, никаких экскурсий. Просто… будем. Лена слушала его, и страх понемногу стал уступать место странному, щемящему волнению. Это был их первый совместный бунт. Не против родителей как таковых, а против их всеобъемлющего контроля. Их первая самостоятельная, тайная операция. – А если он разозлится? – Пусть злится, – Питер пожал плечами. – Он уже получил своё: публичную демонстрацию того, что его сын – образцовый семьянин. А что происходит за закрытыми дверьми… это уже наше дело. Мы ведь команда, да? – Команда, – подтвердила Лена, и её губы дрогнули в улыбке. – Значит, наш медовый месяц начинается с побега. – С контрнаступления, – поправил он. Он протянул руку через разделяющее их пространство. Она взяла её. Их пальцы сплелись – сильные, тёплые, немного потные от адреналина. – Готовься, жена. Наше приключение только начинается. За окном вертолёта плыла бескрайняя темнота, усеянная звёздами. Они летели в неизвестность, подаренную им, как очередную клетку. Но в этой клетке они были уже не поодиночке. И у них был план, как перегрызть прутья. Вместе. *** Планы на побег рухнули, когда Питер сквозь окно увидел остров, словно необитаемый. – Это шутка такая, – он откинулся в кресло, Лена задремала от длительного перелёта, но Питер нашел в этом подарке какую-то свою романтику, они будут одни, они будут подарены друг другу на две недели. Смогут гулять по пляжу, или забраться на гору, главное не будет посторонних людей и это было, как бы он не хотел это признавать, приятно. Стюард с невозмутимым видом подтвердил: «Частный остров господина Михайлова. Все условия созданы. Связь – спутниковый телефон на вилле. Лодка для прогулок – у причала. Персонал – повар и горничная приезжают раз в три дня. Остальное время – полная приватность». Приватность. Это слово, произнесённое в роскошной гостиной виллы, которая скорее напоминала пятизвёздочный бутик-отель, звучало как приговор. Но приговор… с двойным дном. Лена, проснувшись, обошла владения. Открытый бассейн с подогревом, выходящий к идеальному белому пляжу и бирюзовому океану. Две спальни (они, конечно, выбрали одну), полностью оборудованная кухня с забитыми продуктами холодильниками, библиотека, даже собственная мини-соляная пещера. И везде – записки от Елены Михайловны: «Дорогие, здесь чудесный массажный кабинет!», «Обязательно попробуйте вино из погреба!», «В этой бухте отличный сноркелинг!». Забота, обернувшаяся золотой клеткой. Первые два дня прошли в странной, натянутой церемониальности. Они гуляли по пляжу в почтительной полуметровой дистанции друг от друга. Плавали в бассейне в разное время. Говорили о погоде, о книгах из библиотеки, о вкусе местных фруктов. Все темы, которые не имели ничего общего с ними самими. Ночью они ложились в одну огромную кровать, спиной к спине, разделённые целым материком невысказанного. На третий день Питер не выдержал. Он исчез с утра. Лена нашла его ближе к вечеру на дальней скале, нависающей над океаном. Он сидел, свесив ноги в пропасть, и курил. Рядом валялась пачка «Мальборо» – он, кажется, выкурил её всю. Он не обернулся, когда она подошла. – Красиво, – сказала она, садясь рядом, на почтительном расстоянии. – Да, – буркнул он, не глядя. – Как на открытке. И так же фальшиво. – Ты злишься. – Нет, – он резко стряхнул пепел в бездну. – Я в ярости. На него. На себя. На этот… этот проклятый рай. Он думает, что может купить нам счастье. Загнать в него, как в стойло. А мы тут сидим, как два придурка, и делаем вид, что нам хорошо. Он наконец посмотрел на неё. Его глаза были красными не от ветра. – Знаешь, что самое отвратительное? Мне нравится здесь. Тишина, море, эта… свобода от всех. Но я ненавижу, что он это устроил. Что он даже в этом контролирует. Лена долго молчала, глядя на линию горизонта, где небо сливалось с океаном. – А если… забыть про него? – тихо спросила она. – Взять этот подарок и… присвоить его. Не как сын и невеста, исполняющие волю родителей. А просто как двое людей. Которые оказались на необитаемом острове. И могут делать что хотят. Питер фыркнул. – Что хотят? Мы уже три дня ходим кругами, как чужие. – Потому что боимся, – выдохнула Лена. – Боимся, что если коснёмся друг друга, всё снова станет… как тогда. Пьяным и стыдным. Или ещё хуже – фальшивым. – А что, если не станет? – он задал вопрос, который висел в воздухе с момента их приезда. Они смотрели друг на друга над пропастью, и ветер трепал их волосы. И в этот момент что-то щёлкнуло. Может, отчаяние от этой искусственной идиллии. А может, понимание, что они зашли в тупик, и единственный выход – шагнуть вперёд. В неизвестность, которая была страшнее океана под ногами. Питер затушил сигарету и встал. Неожиданно легко, как спортсмен. Он протянул ей руку. – Пойдём. – Куда? – Не знаю. Но сидеть здесь и ныть – ещё хуже. Она взяла его руку, и он помог ей подняться. Они пошли не к вилле, а вдоль кромки воды, где уже сгущались вечерние тени. Шли молча, но теперь это молчание было другим – не тяжёлым, а сосредоточенным. Как будто они слушали не океан, а что-то внутри себя. *** Когда стемнело окончательно, они оказались на маленьком, уединённом пляже, скрытом скалами. Вода светилась фосфоресцирующим планктоном, отчего казалось, что звёзды упали в море. Лена остановилась, сняла сандалии и зашла в воду по щиколотку. Холодная вода обожгла кожу. – Невероятно, – прошептала она. Питер стоял на песке, наблюдая за ней. Потом медленно снял футболку, швырнул её на песок и зашёл в воду следом. Он подошёл к ней сзади, но не касаясь. – Лена, – его голос прозвучал прямо у неё над ухом, глухой от шума прибоя. – Я не хочу играть. Ни в счастливую пару, ни в отстранённых соседей. Я устал. Я просто хочу… перестать бояться. Она обернулась к нему. В свете фосфоресценции его лицо казалось призрачным, нереальным. – Я тоже, – призналась она. – Но я не знаю как. – Давай попробуем, – он сказал это не как страстное предложение, а как осторожную гипотезу. – Просто… будем. Здесь. Сейчас. Без прошлого, без будущего, без родителей. Только мы. Он поднял руку и очень медленно, давая ей время отстраниться, коснулся её щеки. Его пальцы были холодными от воды, но прикосновение обожгло. И она не отстранилась. Она закрыла глаза и прижалась щекой к его ладони. Это было не похоже ни на что прежде. Ни на пьяную страсть, ни на ритуальные объятия. Это было просто. Человеческое прикосновение к другому человеку, который так же одинок и напуган. Потом он поцеловал её. Так же медленно, осторожно. Это был поцелуй-вопрос. Поцелуй-исследование. И она ответила. Не страстью, а тем же тихим, щемящим принятием. И они стояли там, по колено в светящейся воде, целуясь, пока звёзды не поплыли у них над головой, а прибой не стал биться в такт их сердцам. Это не было страстным любовным актом. Это было начало. Начало нового договора. Не между женихом и невестой, а между Питером и Леной. Которые, наконец, решили перестать бояться и начать жить в этом подаренном им раю – но по своим собственным, только что рождённым, правилам. Питер водил руками по спине Лены, у той бежали мурашки, а у него заходилось сердце от волнения. Он кажется был готов, готов признаться себе и ей. Оторвавшись от губ не отрывая глаз, они соприкоснулись лбами, дыхание тяжёлое, с ноткой волнения: – Я так хочу тебя, – их взгляды встретились, дыхание участилось, а руки Питера поползли вниз обхватив ягодицы девушки, она не дрогнула, – Кажется ещё сильнее, чем думаю сам, позволишь мне? Его слова не были поэтичными или страстными. Они были сырыми, честными, почти детскими в своей простоте. «Позволишь мне?» – это был не риторический вопрос. Это была просьба. Мольба о разрешении перейти последнюю черту, за которой их странный союз из игры, расчёта и взаимной зависимости мог превратиться во что-то новое. Или окончательно рассыпаться. Лена не ответила словами. Она взяла его лицо в свои ладони, ещё влажные от морской соли, и посмотрела ему прямо в глаза. В темноте они были почти чёрными, но в них горел тот же огонь, что и в её груди – смесь страха, желания и отчаянной надежды. Она кивнула. Один раз. Коротко и ясно. Это было всё, что ему было нужно. Он сжал её в объятиях, поднял на руках и понёс из светящейся воды на тёплый, тёмный песок. Он опустил её нежно, но его руки дрожали. От волнения, от долгого воздержания, от осознания того, что происходит. Они не раздевались полностью. Мокрая одежда тянулась, мешала, но это было неважно. Его губы снова нашли её, его руки стягивали с неё мокрые шорты, а её пальцы расстёгивали его джинсы. Это было не гладко, не эротично, скорее это было неловко, поспешно, полно спотыканий и прерывистого дыхания. Но в этой неловкости не было ни капли фальши. Было темно, шумно и абсолютно реально. Песок был тёплым снизу и прохладным сверху, мелкие камушки впивались в спину, но они не замечали этого. Мир сузился до вспышек фосфоресценции на коже, до солёного вкуса на губах, до грубого, прерывистого дыхания в ухо и до глухого, мощного ритма океана, который, казалось, вторил их собственным движениям. Не было ни романтики, ни нежности в том смысле, как это показывают в фильмах. Была суровая, животная потребность. Потребность подтвердить, что они живы. Что они здесь. Что они – вместе. Не в договоре, не в сделке, а в этой вот, тёплой, хрупкой, дрожащей плоти. Питер, войдя в неё, замер на секунду, прижав лоб к её плечу. Его тело вздрагивало от напряжения. Не от страсти, а от переполнявшей его бури чувств – благодарности, страха, облегчения, боли. Лена обвила его ногами, её пальцы впились ему в спину, оставляя следы. Это не было объятием. Это был якорь. Чтобы его не унесло в этот момент окончательной, необратимой близости. И потом они начали двигаться. Не в унисон, а скорее навстречу друг другу, как два тонущих, хватающихся за последнюю соломину. Каждое движение было неловким, поспешным, почти отчаянным. Слишком много одежды, слишком много песка, слишком много невысказанных слов между ними. Но в этой отчаянности была чистейшая, кристальная правда. Не было кульминации в привычном понимании. Было скорее медленное, мучительное схождение с ума, когда границы тел и личностей окончательно стёрлись в тёмной, шумящей пустоте пляжа. И когда волна наконец отхлынула, оставив их лежать рядом, тяжело дыша, они не смотрели друг на друга. Они смотрели в чёрное, усыпанное звёздами небо, чувствуя, как песок прилипает к мокрой коже, а океанский ветер остужает разгорячённые тела. Долгое время царила только тишина, нарушаемая их дыханием и рокотом прибоя. Потом Питер повернул голову. Его рука, лежавшая рядом с её рукой на песке, шевельнулась, и его мизинец коснулся её мизинца. Лёгкое, неуверенное прикосновение. – Прости, – хрипло выдохнул он. – За что? – её голос был таким же хриплым. – За… за это. За то, что не смог быть… лучше. Романтичнее. Она повернулась к нему, опершись на локоть. В темноте он видел только смутные очертания её лица. – Это и было лучше, – сказала она тихо. – Потому что это было правдой. Мы оба напуганы. Мы оба не знаем, что делаем. Но мы сделали это. Вместе. Не для кого-то. Для себя. Он потянулся, положил ладонь ей на щёку, смахнув мокрую прядь волос. – Я так тебя хочу, Лена, – повторил он, и на этот раз в его голосе не было вопроса, а было изумление. – Не только так. Всё время. Даже когда злюсь. Даже когда боюсь. Это… это страшно. – Знаю, – она прикрыла его руку своей. – Мне тоже. Но теперь мы в одной лодке. В самом прямом смысле. Они лежали так ещё какое-то время, пока холод не начал пробираться под мокрую одежду. Питер сел, потом помог подняться ей. Они молча отряхнулись от песка (бесполезное занятие) и, взявшись за руки, побрели обратно к вилле. Их мокрая одежда тяжело обвисала, волосы были в песке, они были грязные, неловкие и абсолютно счастливые в каком-то новом, странном, необъяснимом смысле. В вилле они не пошли сразу в душ. Они стояли в огромной, тёмной гостиной, глядя друг на друга при свете луны, льющемся через панорамные окна. И вдруг Питер улыбнулся. Не той своей кривой, горькой усмешкой, а по-настоящему, широко и глупо. – Мы похожи на двух утопленников, которых выбросило на берег. – Зато своих утопленников, – ответила Лена, и её губы тоже дрогнули в улыбке. Они помылись вместе, на этот раз без стеснения, помогая смыть песок друг с друга. Это было так же интимно, как секс на пляже, но по-другому. Более спокойно, более привычно. А потом они легли в ту самую огромную кровать, и на этот раз Питер притянул её к себе, обвив руками, а она прижалась к его груди, слушая стук его сердца. Не было страсти. Была усталость, покой и то самое, новое чувство – принадлежности. – Знаешь, – прошептал он ей в волосы, уже почти засыпая, – этот остров… может, он и не такой уж плохой подарок. – Может, – согласилась она, чувствуя, как сон накрывает её, как тёплая волна. – Если проводить его с тобой. Они заснули, не выпуская друг друга из объятий. На острове, который им подарили, но который они только что отвоевали для себя. Ценой песка, соли, неловкости и той самой, страшной, прекрасной правды, которую они нашли в темноте под звёздами. Их странный медовый месяц только начался. Но самое главное уже случилось. Они перестали бояться. Или из-за отсутствия страха или из-за чего то другого, но вчерашний день дал сигнал, разрешение, к настоящему наслаждению друг другом.