Текст книги "Дом с облаками (СИ)"

Автор книги: Анастасия Степанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

Копия отца

Лена жила у Алекса и Анны, они когда-то давно говорили что их двери всегда открыты. Они не задавали лишних вопрос, лишь поднимали настроение глупыми разговорами. Но по ночам Лена не выдерживала, они тихо плакала в подушку от бессилия. Из-за душевных переживаний беременность проходила не слишком хорошо. Тихие, сдавленные всхлипы в подушку стали ночным ритуалом. Комната в квартире Алекса и Анны была уютной, гостеприимной, но она не была домом. Здесь пахло чужим бытом, чужим счастьем. Алекс и Анна были ангелами-хранителями: они шутили, кормили её, отвлекали разговорами о пустяках, никогда не спрашивая ни о Питере, ни о том, почему она так побледнела и похудела. Но их осторожность была словно марлей на незаживающей ране – она прикрывала, но не лечила. А рана кровоточила. Не только душевная. Утренняя тошнота переросла в изнуряющие приступы. Головокружения случались даже когда она просто сидела. Врач в женской консультации, просматривая её анализы, хмурился: – Елена Владимировна, у вас же медицинское образование. Вы понимаете, что такой уровень стресса… Это прямая угроза. Нужен покой. Положительный настрой. А у вас… что происходит? Муж? Семья? Она отмалчивалась, качая головой. Не было ни мужа, ни семьи. Была пустота, которую она пыталась заполнить работой, но и там теперь было нелегко – коллеги, особенно Марк, смотрели на неё с неприкрытым любопытством и жалостью. Слухи, видимо, уже ползли. Однажды вечером, когда Алекс и Анна ушли в кино, оставив её одну «отдыхать», Лена стояла перед зеркалом в ванной. Она положила ладонь на ещё плоский живот. – Прости, – прошептала она беззвучно. – Я так стараюсь. Но мне так тяжело. В ответ было лишь тихое бульканье водопровода. Одиночество сжимало горло. Она думала о Питере. Не о том холодном, отстранённом монстре из офиса, а о том, каким он был на острове. О его руках, тёплых и нежных по утрам. О его смехе, когда они неумело готовили ужин. О том, как он читал сказку брату в больнице. Этот человек где-то там ещё существовал. Но до него было не дотянуться. Он сам возвёл стену, а она не находила в себе сил её ломать. Гордость? Страх нового предательства? Усталость? Всё вместе. Сильнее боли было чувство чудовищной несправедливости. Они прошли через столько всего! Ад детокса, давление его семьи, болезнь Димы… И вот, когда, казалось, можно было выдохнуть, всё рухнуло из-за одной глупой, пьяной секунды. Из-за его слабости, которую он так и не смог окончательно победить. И теперь она была здесь, одна, вынашивая их ребёнка и свою боль, а он… Он стал своим отцом. Холодным, эффективным, успешным и пустым. Слёзы текли по её лицу беззвучным потоком. Она не рыдала. Она просто плакала, как плачут от хронической, тупой боли, от которой нет спасения. дверь тихо постучали. Лена быстро утерла лицо. – Войдите. Вошел Алекс. Он выглядел серьёзным, без обычной улыбки. – Лен, – сказал он, садясь на край ванны. – Мы с Аней… мы не слепые. И мы не хотим лезть. Но… ты же знаешь, что он не в себе. После всего того, что было… он просто сломался и собрался неправильно. Но он не тот, кем притворяется. – Какая разница, Алекс? – голос её дрогнул. – Он сделал выбор. Или не сделал. Но результат один. Я не могу… я не могу рисковать снова. Не одна теперь. Она не планировала говорить, но слова вырвались сами. Алекс замер, его глаза расширились. Он посмотдел на её живот, потом на её лицо. – О, чёрт, – тихо выдохнул он. – Лена… Питер… он не знает? Она покачала головой. – И не должен. Не сейчас. Не когда он такой. – Но это же… это меняет всё! – Алекс вскочил. – Он имеет право знать! Это же его ребёнок! – Право? – в её голосе впервые зазвучала горечь. – У него было право не целовать свою секретаршу на глазах у жены. У него было право не запираться в работе, как в бункере. У него были права. А теперь у меня есть обязанность – защитить этого малыша. От стресса. От боли. От… его отца, который, возможно, уже никогда не станет тем человеком, которого я могла бы подпустить к своему ребёнку. Алекс молчал, сражённый её логикой и её болью. Он видел, как она вся сжалась, как будто защищая невидимое дитя от всего мира. – Хорошо, – наконец сказал он. – Не говори. Но, Лена… позволь нам помочь. По-настоящему. Переезжай к нам не как гость, а как член семьи. Оставайся сколько нужно. Аня будет в восторге. А я… я поговорю с ним. Не про это, – он поспешно добавил, видя её испуганный взгляд. – Я просто попробую достучаться. Чтобы он вспомнил, кто он. Для себя. Не для тебя. Просто… чтобы не было поздно, когда он всё-таки узнает. Лена хотела отказаться, сказать, что не надо. Но сил не было. Она просто кивнула, и новые слёзы, на этот раз – от благодарности и бесконечной усталости, покатились по её щекам. Война была не окончена. Она просто перешла в новую, скрытую фазу. Где она боролась не за любовь, а за жизнь. За две жизни. В полном одиночестве, если не считать двух верных друзей, которые вдруг стали её единственной опорой в этом рушащемся мире. *** – Она у тебя? – холодный яростный голос встретил Алекса, когда он пришёл в кабинет Питера, просто поговорить. – Можешь не врать, я чувствую запах духов. Алекс замер в дверях, не ожидая такого прямого удара. Воздух в кабинете был спёртым, пропитанным запахом старого табака, кофе и чего-то горького – похмельного отчаяния, которое не выветривалось, несмотря на кажущийся порядок. Питер стоял у окна, спиной к двери, его фигура была напряжённым силуэтом на фоне серого городского пейзажа. – Привет, Питер, – осторожно начал Алекс, закрывая за собой дверь. – Мало того, что по запаху духов определяешь, так ещё и тон сменил. Звонить научился? Или только запугивать умеешь? Питер медленно обернулся. За два месяца он словно выточился из мрамора. Скулы стали острее, глаза глубже и темнее, а в их глубине – тот самый холод, который так пугал его отца. – Шутки оставь при себе, – отрезал он. – Она у тебя. Да или нет? – А если у меня? – Алекс скрестил руки на груди, стараясь казаться спокойнее, чем был. – Что ты собираешься делать? Ворваться? Устроить сцену? Или, может, снова отправить секретаршу с поцелуем, чтобы передать ей привет? Глаза Питера метнули молнию. Он сделал шаг вперёд. – Ты не понимаешь, с чем играешь, – его голос был низким, опасным шёпотом. – Где моя жена, Алекс? – Ты уверен, что она до сих пор твоя жена? – не отступал Алекс, чувствуя, как гнев поднимается и в нём. – После того представления? Она не вещь, которую можно потерять, а потом прийти и забрать, когда настроение изменится! – Я ничего не забираю! – голос Питера сорвался, и на секунду в нём проступила та самая, знакомая боль. Он схватился за край стола, костяшки пальцев побелели. – Я… я должен с ней говорить. Должен объяснить. – Объяснить что? – Алекс тоже повысил голос. – Что это была случайность? Что ты устал? Она всё это уже слышала, Питер! И не поверила! Потому что это не объяснение! Это оправдание для слабака! Слово «слабак» повисло в воздухе, как пощёчина. Питер замер, его лицо исказила гримаса ярости и боли. – Ты не имеешь права… – Имею! – Алекс перебил его. – Потому что я видел, во что ты превратился. И видел, во что превращаешь её! Ты думаешь, только тебе больно? Она умирает там, у нас! Плачет по ночам так, что сердце разрывается! Она… Он запнулся, едва не выдав самое страшное. Питер уловил это колебание. Его взгляд стал пристальным, подозрительным. – Она что? – он медленно приблизился. – С ней что-то не так, Алекс? Что с ней? Алекс отступил на шаг, проклиная свою несдержанность. – С ней всё так, как и должно быть после предательства лучшего друга, – сказал он жёстко, пытаясь увести разговор в сторону. – Она в депрессии. Она не ест, не спит. Работает на износ. Благодаря тебе. Но Питер не отводил взгляда. В его мозгу, отточенном на анализе рисков и поиске слабых мест, щёлкнул какой-то выключатель. Он вспомнил мельком брошенную фразу от Димы: «сохранить кого-то ещё». Вспомнил, как Лена в последние недели до… этого… казалась особенно уставшей, бледной. Как однажды утром её тошнило, а она списала всё на несвежий йогурт. Все пазлы, которые он отчаянно отгонял от себя, боясь надеяться, вдруг сложились в одну чудовищную, ослепительную картину. Его лицо стало абсолютно бесстрастным, только глаза горели каким-то нечеловеческим светом. – Она беременна. Это было не вопросом. Это был приговор. Произнесённый тихо, но прозвучавший в кабинете как взрыв. Алекс побледнел. Он молчал, и этот молчание было красноречивее любого подтверждения. Питер отшатнулся, как будто от физического удара. Он наткнулся на свой стул и тяжело опустился в него, уставившись в пустоту. – Ребёнок… мой, – прошептал он. Это снова не было вопросом. – Ты идиот, если думаешь иначе, – с горечью бросил Алекс, понимая, что игра проиграна. Тайное стало явным. Питер закрыл лицо руками. Его плечи затряслись. Но когда он снова поднял голову, на глазах не было слёз. Только какая-то ледяная, отчаянная решимость. – Сколько? – спросил он хрипло. – Четыре с половиной месяца. И беременность проходит тяжело. Из-за стресса. Из-за тебя, – добавил Алекс безжалостно. Питер кивнул, впитывая информацию, как компьютер – данные. – Почему она не сказала? – А ты посмотри на себя! – взорвался Алекс. – На кого ты похож? Ты стал копией своего отца! Холодный, расчётливый циник, для которого важны только победы и активы! Ты думаешь, она захочет растить ребёнка с таким человеком? Бояться, что в один прекрасный день ты променяешь семью на очередную сделку или… или на новую секретаршу?! Каждое слово било точно в цель. Питер слушал, не прерывая. Казалось, он принимает этот удар, принимает всю боль, не пытаясь защититься. – Ты прав, – неожиданно тихо сказал он. – Абсолютно прав. Это спокойное признание обезоружило Алекса. Он ожидал гнева, оправданий, истерики. Но не этого леденящего смирения. Питер поднялся. – Отвези меня к ней, Алекс. – Нет. Ты сейчас в таком состоянии… – Я в том состоянии, в котором должен был быть два месяца назад, – перебил его Питер. Его голос обрёл странную, металлическую твёрдость. – Я не буду устраивать сцен. Не буду её умолять. Я просто должен ей это сказать. – Что именно? – Что она была права. Что любви недостаточно. Что нужны дела. И что теперь… теперь у меня есть причина стать другим человеком. Не ради неё. Ради… нашего ребёнка. И что я начну. Прямо сейчас. С того, что уволю ту дуру. С того, что уйду из этого кабинета к Диме и скажу отцу, что он может забрать свою империю обратно. С того, что я найду врача. Лучшего. И буду каждый день, каждую минуту доказывать, что я могу быть тем, кому можно доверять. Даже если она никогда этого не увидит. Он смотрел прямо на Алекса, и в его глазах не было прежней пустоты. Там бушевал огонь. Огонь не ярости, а абсолютной, бескомпромиссной решимости. Огонь отца, узнавшего, что у него есть дитя. Алекс видел это. Видел и понимал, что этот человек не блефует. Питер нашёл свою точку опоры. Хрупкую, отчаянную, но настоящую. – Она может тебя даже не пустить на порог, – предупредил Алекс, но его сопротивление уже таяло. – Я знаю. И я переживу это. Я буду стоять под дверью. Каждый день. Я буду привозить еду, витамины, что угодно. Я буду молчать, если она захочет. Но я буду там. Потому что это моя работа теперь. Моя единственная важная работа. Он взял со стола ключи от машины, но не ту дорогую спортивную модель, а старую, неприметную, на которой ездил к Диме. – Веди, Алекс. Пожалуйста. И Алекс, скрепя сердце, понимая, что, возможно, совершает ошибку, кивнул. Потому что впервые за долгие месяцы он увидел в Питере не призрак, а человека. Сломанного, отчаявшегося, но готового собрать себя заново. Не в старую форму циничного победителя, а во что-то новое. Неизвестное. Страшное. Но настоящее. Они вышли из кабинета, оставив позади символы победы, которые в одно мгновение превратились в пыль. Начиналась новая битва. Самая трудная. Битва за доверие. За будущее. За право называться отцом. И Питер шёл на неё безоружным, с одним лишь щитом своей новой, хрупкой надежды.

Дом с облаками

Алекс передумал. Резко развернул машину и поехал в другую сторону. Питер молчал, в его голове зарождался новый план. Алек высадил друга у здания офиса, и уехал бросив на прощание: – Приходи, когда разберёшься в себе. Питер взял телефон, он набрал номер одного из подрядчика организации и раздал четкие приказы. *** Через три недели, в больнице где работала Лена, появился Дмитрий, брат и опора Питера, он пришел к ней на встречу. Лена вышла из операционной, снимая шапочку. Усталость была не просто физической – она проникала в кости, в душу, делая каждый шаг тяжёлым. Беременность, хоть и желанная, давалась всё труднее. Стресс, недосып, вечная внутренняя дрожь – всё это сказывалось. Она шла по коридору, думая только о том, чтобы добраться до ординаторской и присесть на пять минут, как её окликнула медсестра из приёмного отделения. – Елена Владимировна, вас ищут. Мужчина. В холле второго этажа. Сердце на секунду ёкнуло дикой, предательской надеждой, которую она тут же подавила. «Не он. Не может быть он». Она кивнула и, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, свернула не в ординаторскую, а к главной лестнице. В холле второго этажа, у огромного окна, стоял Дмитрий. Он был закутан в тёплое пальто, хотя на улице было уже не так холодно, и выглядел бледным, но удивительно… спокойным. Увидев её, он слабо улыбнулся. – Лена. Привет. – Дима, – её голос звучал натянуто. Она не ожидала его. Последние месяцы он звонил ей пару раз, спрашивал о её здоровье, но всегда избегал разговоров о Питере. – Что ты здесь делаешь? Тебе нельзя в таких местах, иммунитет… – Я в маске, руки обработал, – он показал карман с антисептиком. – И мне нужно было тебя увидеть. Лично. Он посмотрел на её халат, на усталое лицо, и его взгляд стал мягче, почти отеческим. – Давай присядем? Лена автоматически села, на жёсткий диван в холе. – Я пришел с просьбой, – Дима слабо улыбнулся, – Хочу чтобы ты отложила все дела и поехала со мной. Это важно. Лена не стала припираться, она просто устала бороться. Коротко кивнув они вышли на улицу, к машине Питера, его в ней не было. – Куда мы едем? – устало спросила Лена, она не хотела ни о чём думать, ничего предполагать. – Почти приехали, увидишь. Выйдя из машины Лена увидела дом, почти достроенный, и сильно похожий на тот, в котором они жили с Питером на острове,(одноэтажный, с большими панорамными окнами, огромными окнами, бассейном с подогревом и шезлонгом на заднем дворе) в те счастливые и беззаботные две недели, две недели счастья. Лена замерла, не в силах сдвинуться с места. Ветер трепал края её медицинского халата, накинутого поверх уличной одежды. Она смотрела на дом, и в груди что-то оборвалось и упало, а потом поднялось комом к горлу. Это был точь-в-точь тот дом. Тот самый, с уютной террасой, где они завтракали, с окнами во всю стену, в которых отражалось закатное море. Тот, где они смеялись, спотыкаясь о разбросанные вещи, где планировали будущее, которое тогда казалось бесконечным и безоблачным. – Что… что это? – её голос прозвучал чужим шёпотом. Дима стоял рядом, опираясь на трость, в последнее время передвигаться стало тяжело. Он тоже смотрел на дом, и в его глазах была сложная смесь боли, надежды и решимости. – Питер построил его, – просто сказал он. – За три недели. Днём и ночью. Он нашёл фотографии, эскизы, которые вы там рисовали на салфетке. Он лично выбирал каждый камень, каждую доску. Он не спал, Лена. Он почти не ел. Он только строил. Лена молчала, впитывая слова. Она видела детали, которые не мог заметить никто, кроме неё. Ту самую скамейку у входа, о которой она обмолвилась в шутку. Цвет ставней, точь-в-точь как на острове. Форму бассейна. Это было не просто повторение. Это была реконструкция мечты. До мелочей. Безумная, отчаянная попытка остановить время, вернуть его вспять. – Зачем? – наконец выдохнула она. Вопрос был полон боли. – Чтобы купить меня? Чтобы откупиться? – Нет, – Дима покачал головой. – Чтобы доказать. Себе в первую очередь. Что он может создавать, а не только разрушать. Что он помнит. Что это – не было для него игрой. Он… – Дима запнулся, подбирая слова. – Он не находит себе места, Лена. С того дня, как узнал… о ребёнке. Он сломался окончательно. Но не так, как раньше. Раньше он падал вниз. Теперь… он рвётся вперёд, сломя голову, не видя преград. Это его способ выжить. Строить. Делать что-то реальное, осязаемое. Для вас. – Он… знает? – Лена невольно положила руку на живот, скрытый под плотной курткой. – Знает, – тихо подтвердил Дима. – Догадался. Алекс… не удержался. Прости его. Он просто не вынес, глядя на вас обоих. Лена закрыла глаза. Так вот откуда эта тишина. Отсутствие звонков, попыток ворваться, устроить сцену. Питер не преследовал её. Он… строил. Бешено, с фанатичной яростью, возводил этот памятник их прошлому и, возможно, призрачному будущему. – Где он сейчас? – спросила она, не открывая глаз. – Там, – Дима кивнул в сторону заднего двора, за дом. – Он боится сюда подходить, пока ты здесь. Думает, ты развернёшься и уедешь. Я уговорил его остаться там. Лена медленно пошла вперёд. Ноги были ватными. Она обошла дом. И увидела его. Он сидел на краю незавершённой каменной кладки у барбекю-зоны, спиной к дому. Его плечи были напряжены, голова опущена. В руках он сжимал какой-то чертёж, и она видела, как бумага дрожит. Он был в простых рабочих штанах и замызганной куртке, в пыли и растворе. Таким она его никогда не видела – не наследника, не бизнесмена, а простого рабочего, уставшего до потери пульса. Он не обернулся, но, видимо, услышав шаги, замер. Лена остановилась в десяти шагах от него. Ветер донёс запах свежего дерева, краски и… его. Запах пота, труда и отчаяния. – Питер, – сказала она тихо. Он вздрогнул, как от удара током. Медленно, очень медленно поднялся и обернулся. И она увидела его лицо. Измождённое, покрытое щетиной, с огромными синяками под глазами. Но глаза… В них не было ни пустоты, ни холодной ярости. В них была такая бездонная, немыслимая боль и такая робкая, незащищённая надежда, что у неё перехватило дыхание. Он смотрел на неё, не смея приблизиться, не смея вымолвить слово. Он просто стоял, и вся его душа была у него в глазах. Душа того самого мальчишки, который боялся, что его никто не полюбит просто так. Мужчины, который понял, что потерял самое главное. – Я… – его голос сорвался, он сглотнул. – Я не для того, чтобы ты простила. И не для того, чтобы ты осталась. Я… я просто должен был это сделать. Чтобы ты знала. Чтобы ты хоть раз увидела… что я могу… что я не только уничтожать умею. Что я помню. Каждый миг. Каждое слово. И что… что наша мечта… она для меня была настоящей. Она и есть настоящая. Он говорил отрывисто, с трудом, словно эти слова рвали его изнутри. – Этот дом… он твой. Без всяких условий. Ты можешь продать его, сжечь, я не знаю… Но он будет здесь. Как доказательство. Что я… что я пытался. Хоть раз в жизни попытался сделать что-то по-настоящему хорошее. Для тебя. Для… – его взгляд скользнул по её фигуре, и в нём вспыхнул немой, благоговейный ужас и нежность. – Для нашего малыша. Он замолчал, будто исчерпав весь запас смелости. Он ждал. Ждал её приговора, её гнева, её ледяного молчания. Лена смотрела на него. На этого измученного, обезумевшего от горя и любви человека, который выстроил ей замок из памяти посреди суровой реальности. Она думала о своём одиночестве, о слезах в подушку, о страхе за будущее. Она думала о том поцелуе, который всё ещё жёг её изнутри. Но она также думала о его руках, державших её в болезни, о его голосе, читавшем Диме сказки, о его глазах, когда он смотрел на неё на том острове, как на чудо. Любви недостаточно. Нужны дела. Он услышал её. Услышал и за три недели совершил невозможное. Не словами. Делом. Безумным, отчаянным, прекрасным делом. Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Он не двигался, заворожённо следя за каждым её движением. Она остановилась прямо перед ним. Подняла руку и медленно, почти не веря сама себе, коснулась его щеки. Кожа под её пальцами была шершавой, горячей. Он закрыл глаза, и по его грязной щеке скатилась первая, чистая слеза. – Ты идиот, – прошептала она, и её голос дрогнул. – Полный, безнадёжный идиот. Ты мог надорваться. Оставить Диму одного. Сорвать все сроки на работе. Он открыл глаза. В них плескалось недоумение, страх, что он ослышался. – Я… – Молчи, – она провела пальцем по слезе. – Этот дом… он прекрасен. И тогда в его взгляде что-то дрогнуло и рассыпалось. Вся броня, вся стальная решимость, вся отчаянная ярость – исчезли. Остался только он. Уставший, виноватый, безумно любящий её мужчина. – Лена… – его голос был хриплым шёпотом. – Я… я всё исправлю. Я найду лучших врачей. Я уволю всех, кого нужно. Я буду тем, кому можно доверять. Я клянусь. Даже если ты просто позволишь мне быть рядом. Иногда. Чтобы помочь. Я… Она не дала ему договорить. Она подняла другую руку, взяла его лицо в свои ладони и притянула к себе. Их лбы соприкоснулись. Он замер, дыхание перехватило. – Доверие не строят за три недели, – тихо сказала она, глядя ему прямо в глаза. – Даже из самых лучших материалов. Его собирают по крупицам. Каждый день. Это очень долгая работа. Ты готов к такой работе, Питер? В его глазах вспыхнул огонь. Не ярости. Не победы. А смиренной, бесконечной готовности. – Это единственная работа, которой я хочу заниматься до конца жизни, – выдохнул он. Она кивнула, и первые, не удержанные слёзы, наконец, вырвались и побежали по её щекам. Слёзы не только боли, но и облегчения. Потому что она увидела не злодея и не святого. Она увидела человека, который, наконец, нашёл, за что цепляться. И этим якорем были они с ребёнком. – Тогда начнём, – прошептала она. – Но сначала… покажи мне наш дом. Настоящий. И он, всё ещё не веря в это чудо, взял её за руку. Его пальцы, грубые и испачканные, обхватили её ладонь с такой нежностью, словно она была хрустальной. И повёл её внутрь – в дом, построенный из памяти, боли и безумной надежды. В дом, который, возможно, однажды станет настоящим домом. Для всех троих. *** Питер провёл Лену по дому, он показывал каждый метр и его глаза святились энтузиазмом. – Бассейн, тоже будет с подогревом, как там, – сказал он проходя кухню и выходя на другую сторону улицы. Лена смутилась, она помнила как они любили друг друга в последний день, перед отъездом обратно. – Спальня такая же просторная, – Питер открыл дверь, большое помещение с высокими потолками, и больше ничего, – Думаю нанять дизайнера, чтобы восстановил спальню, – Питер смутился, положил руку свободную от руки Лены на голову свою голову. – Если честно, я смутно помню как она выглядела. Лена сжала руку мужчины крепче, и они пошли дальше, гостевая комната, такая же пустая, длинный коридор, еще не до конца оформленная ванная, все было на стадии разработки, но все было такое настоящее. – А это доработка, – Лена не сразу заметила ещё одну дверь, Питер толкнул её, внутри было уже чисто, комната чуть меньше спальни, в светлых тонах, с забавными рисунками из детской книжки которую Питер читал Диме и рисунками облаков на потолке. – Твой отец сказал, чтобы мы смотрели на облака...я хочу чтобы малыш их тоже видел... Дверь в комнату отворилась беззвучно, и Лена замерла на пороге. Светлые стены, мягкий ковёр, уютное кресло-качалка в углу... И облака. Нежные, воздушные, плывущие по голубому потолку. И среди них – знакомые, неумелые, но такие трогательные рисунки: слонёнок из той самой книжки, смешной дракончик, которого Питер выдумал для Димы, чтобы отвлечь его от боли. Слова отца, его простой совет искать утешение в облаках, вернулись к ней с такой силой, что перехватило дыхание. И то, что Питер запомнил это. Что он соединил здесь её боль и свою, их общую историю с Димой, и направил всё это в будущее – в комнату для их ребёнка... Это было сильнее любых слов. Она не смогла сдержать тихого всхлипа. Слёзы потекли по её лицу беззввязи, но на этот раз они были тёплыми, очищающими. – Питер... – она прошептала, поворачиваясь к нему. Он стоял, сжавшись, ожидая её реакции, и в его глазах читалась такая уязвимость, что сердце сжалось. Увидев её слёзы, он встревоженно шагнул вперёд. – Лена, что...? Я... это слишком? Я могу всё переделать, просто скажи... – Нет, – она перебила его, качая головой и улыбаясь сквозь слёзы. – Это... идеально. Больше, чем идеально. Спасибо. Он выдохнул, и его плечи опустились от облегчения. Он неуверенно протянул руку, чтобы стереть её слёзы, но остановился, боясь, что его грубые пальцы оставят царапины. Лена сама взяла его руку и прижала ладонь к своей щеке. Он замер, ощущая под своей кожей тепло её кожи и влагу слёз. – Пойдём? – тихо сказала она. – Мне нужно время всё это... переварить. Подумать. Он кивнул, и они, всё ещё держась за руки, вышли из детской, прошли через пустой, пахнущий свежей краской и деревом дом и оказались снова у парадного входа. Дима ждал их в машине, уставший, но с лёгкой улыбкой на лице. Питер помог Лене накинуть куртку, его движения были осторожными, почти церемонными. – Я... я отвезу тебя к Алексу? Или куда ты захочешь, – сказал он, не смотря в глаза. – Отвези меня домой, Дима, пожалуйста, – попросила она, глядя на брата. – А ты... – она обернулась к Питеру. – Ты обещал закончить здесь кое-что. Бассейн, кажется. Он снова кивнул, понимая, что это не отказ, а передышка. Шанс. – Да. Конечно. Он проводил её до машины, открыл дверь. Когда она уже садилась, он не удержался, наклонился и тихо, едва слышно сказал: – Я буду ждать. Сколько нужно. Она встретилась с ним взглядом и кивнула. Не давая обещаний, но и не отвергая его. Машина тронулась. Лена смотрела в боковое зеркало, пока фигура Питера, одиноко стоящая перед недостроенным домом-мечтой, не скрылась из виду. В груди было странно и пусто, и в то же время переполнено. Она закрыла глаза, чувствуя усталость, накатывающую тяжёлой волной.