Текст книги "Фигляр (СИ)"

Автор книги: Анастасиос Джудас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Глава 20

СЕУЛ. ЦЕНТРАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТСКИЙ ГОСПИТАЛЬ. КАБИНЕТ ЗАВЕДУЮЩЕГО ОТДЕЛЕНИЕМ. НОЧЬ.

Дождь за окном барабанит по стеклу, капли скатываются вниз, отражая неоновые огни Сеула, которые расплываются в мутных разводах. В кабинете заведующего отделением царит напряжённая тишина, нарушаемая лишь слабым гудением вентилятора в углу. На столе перед пустующим креслом врача стоит остывшая чашка кофе, рядом – стопка бумаг, слегка смятая от долгого рабочего дня, и одинокая ручка, забытая среди документов. Свет настольной лампы отбрасывает длинные тени на стены, где висят медицинские сертификаты и графики, а воздух пропитан запахом антисептика, смешанным с лёгким ароматом бумаги.

Чон Со-мин и Ким Хе-вон сидят на стульях напротив молодой полицейской. Её униформа чуть помята, под глазами тёмные круги от затянувшейся смены, но взгляд остаётся внимательным и цепким. Она держит блокнот, карандаш слегка дрожит в её руке – то ли от усталости, то ли от желания поскорее закончить формальности.

Полицейская (спокойно, но с ноткой нетерпения):

– Расскажите ещё раз, пожалуйста. Когда вы видели Канг Ин-хо в последний раз? И что он говорил перед тем, как уйти?

Чон Со-мин (собранно, но с дрожью в голосе):

– Это было вчера вечером. Мы приехали на поезде КТХ, уже ближе к полуночи. Ин-хо сказал, что не хочет беспокоить семью так поздно и отправится в хостел. Но в какой именно – он не уточнил.

Полицейская кивает, её карандаш скрипит по бумаге, фиксируя слова Со-мин. Она бросает взгляд на Хе-вон, которая сидит, сгорбившись, сжимая в руках платок, её пальцы нервно теребят его края.

Полицейская (с лёгким вздохом):

– А он упоминал что-то ещё? Может, кто-то должен был его встретить или что-то в этом роде?

Чон Со-мин (качая головой):

– Нет, ничего такого. Он просто попрощался и посадил нас на такси. Я думала, он доберётся без проблем…

Её голос чуть срывается, и она замолкает, сжимая кулаки на коленях. Полицейская делает ещё одну пометку, затем поднимает взгляд.

Полицейская (завершая записи):

– Хорошо, благодарю. Теперь нам нужно провести процедуру опознания. Пройдёмте со мной, пожалуйста.

Она встаёт, поправляя примятую форму, и жестом указывает на дверь. Со-мин и Хе-вон медленно поднимаются, их движения скованны, словно они не хотят двигаться дальше.

СЕУЛ. ЦЕНТРАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТСКИЙ ГОСПИТАЛЬ. МОРГ. НОЧЬ.

Холодный воздух морга пробирает до костей, смешиваясь с едва уловимым запахом формалина и металла. Просторное помещение облицовано светлым кафелем, который под резким светом ламп, создаёт почти стерильный блеск. Пол слегка покатый, с дренажными решётками для стока воды, а слабый гул холодильных установок в углу добавляет низкий, тревожный фон. Вдоль стен выстроен ровный ряд металлических анатомических столов, на двух из них лежат тела, укрытые белыми простынями, их контуры неподвижны и пугающе чётки.

Пришедших встречает врач-патологоанатом – мужчина лет пятидесяти с резкими чертами лица и выцветшими глазами, привыкшими к мрачной рутине. Его белый халат слегка застиран, поведение выверено годами работы. Он кивает им, и не произнося ни слова, указывает на один из столов.

Ким Хе-вон (шёпотом, срывающимся голосом):

– Я… не могу… Не хочу смотреть…

Её голос дрожит, слёзы снова катятся по щекам. Полицейская оборачивается, её взгляд смягчается, но остаётся твёрдым.

Полицейская (спокойно, но с сочувствием):

– Если вам тяжело, можете присесть там, у стены. Это нужно для следствия, но я понимаю, как это трудно.

Хе-вон качает головой, смахивая слёзы ладонью, и делает шаг вперёд, сдерживая рыдания. Со-мин кладёт руку ей на плечо, её лицо остаётся собранным, но пальцы слегка дрожат. Врач бережно откидывает простынь до середины груди. На столе лежит тело молодого человека: его лицо покрыто сечками, губы разбиты, вокруг глаз тёмные гематомы, кожа бледная, почти восковая под холодным светом.

Со-мин напряжённо вглядывается, её дыхание замирает. В голове мелькают обрывки воспоминаний: голос Ин-хо, его походка, короткий разговор на вокзале. Она наклоняется ближе, пытаясь найти хоть что-то знакомое в этом изуродованном лице.

Полицейская (строго, но мягко):

– Вы можете его опознать? Это Канг Ин-хо?

Чон Со-мин (после долгой паузы, с сомнением):

– Я… не уверена. Лицо слишком повреждено, а я видела его всего несколько часов. Не могу сказать точно.

Её голос звучит тихо, почти потерянно. Она отводит взгляд, сжимая в руках сложенный зонтик, чувствуя, как внутри всё сжимается от неопределённости. Полицейская кивает, делая пометку в блокноте, её карандаш снова скрипит по бумаге. Напряжённая тишина заполняет морг, только гул холодильников нарушает её.

В этот момент в карманах Со-мин и Хе-вон одновременно раздаются сигналы входящих сообщений. Обе вздрагивают, их нервы натянуты до предела. Хе-вон машинально достаёт телефон, её пальцы дрожат, когда она смотрит на экран. Глаза расширяются от потрясения.

Ким Хе-вон (шёпотом, срывающимся голосом):

– Тётя… Ин-хо появился в сети…

Со-мин резко поворачивается к ней, её лицо застывает в недоумении. Хе-вон судорожно набирает номер, её пальцы путаются, но она справляется и подносит трубку к уху. В тишине морга пронзительно звучат длинные гудки – один, два, три, четыре. Наконец раздаётся голос, на заднем плане слышен шум шоссе и редкие гудки машин.

Ким Хе-вон (взволнованно, срывающимся голосом):

– Ин-хо? Ты живой?

Канг Ин-хо (удивлённо):

– Хе-вон-а? Конечно, живой. Что случилось? Почему ты так говоришь?

Хе-вон всхлипывает, но теперь от облегчения, её рука дрожит, сжимая телефон. Со-мин выхватывает трубку, её движения резкие, голос полон тревоги и раздражения.

Чон Со-мин (требовательно):

– Где ты был? Почему не отвечал?

Канг Ин-хо (независимо):

– Ну пусть будет: телефон сел, только что подключил к зарядке. А что за расспросы среди ночи?

Чон Со-мин прикрывает глаза, испытывая облегчение, смешанное с раздражением.

Чон Со-мин (устало, но с ноткой сарказма):

– Мы, знаешь ли, в морге. Опознаём твоё тело.

Полицейская поднимает брови, её губы слегка подрагивают от сдержанной улыбки. Врач-патологоанатом, до этого бесстрастный, тихо хмыкает, отводя взгляд. На том конце провода наступает тишина, затем раздаётся возмущённый голос Ин-хо.

Канг Ин-хо (громко возмущается):

– Что?! Не смейте ничего подписывать! Я вам ещё пригожусь живым. Сейчас приеду и сами убедитесь что я проживу ещё как минимум до утра!

Улыбки появляются на лицах всех присутствующих. Хе-вон утирает слёзы, её губы дрожат от облегчения и лёгкого смеха. Со-мин, скидывает геолокацию и возвращает телефон, её плечи расслабляются, и она качает головой, словно не веря в абсурдность ситуации.

Полицейская (с лёгкой насмешкой):

– Пожалуй, на этом можно закончить. Идите встречать своего воскресшего юмориста. Нам ещё нужно кое-что дооформить с врачом.

Она кивает врачу, и тот молча отходит к своему столу с бумагами.

СЕУЛ. ЦЕНТРАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТСКИЙ ГОСПИТАЛЬ. ГЛАВНЫЙ ВХОД. НОЧЬ.

Со-мин и Хе-вон выходят на широкое крыльцо главного входа. Дождь стих, оставив после себя свежий, прохладный воздух. Лужи на асфальте отражают свет фонарей, а редкие машины проносятся мимо, оставляя за собой блики фар. Ночная тишина обволакивает их, смывая тяжёлый запах антисептика и формалина, что пропитал их одежду в морге.

Хе-вон глубоко вдыхает, впервые за вечер позволяя себе радоваться. Она смотрит на тётю, её глаза всё ещё блестят от слёз, но теперь от счастья.

Ким Хе-вон (мечтательно, с теплом):

– Я думала, потеряла его… Сначала обниму, а потом всё равно прибью за такое.

Чон Со-мин (усмехаясь, с лёгкой насмешкой):

– Встань в очередь. Только сначала я его отчитаю как следует.

Она смотрит в темноту, её голос смягчается, и улыбка становится шире. Неясно, говорит ли она об объятиях или о наказании, но в этот момент это уже не важно. Они стоят, обнявшись, чувствуя, как напряжение последних часов уходит, уступая место облегчению и надежде. Где-то вдали слышен шум проезжающих машины, и обе знают, что скоро увидят Ин-хо живым и невредимым.

ПУСАН. ТЕРРАСА АДМИНИСТРАТИВНОГО ЗДАНИЯ DAEWON FISHERIES. НОЧЬ.

Тёмные воды залива мерцают в свете редких фонарей, отражая жёлтые блики далёких корабельных огней. Влажный морской воздух проникает на террасу, где за низким столиком сидят трое мужчин. На столе несколько бутылок соджу, тарелки с закусками, оставшимися от ужина, рюмки и кофейные чашки. Где-то вдалеке слышится рокот судового двигателя. Ночной Пусан за перилами живёт своей жизнью: гудки судов звучат глухо и далеко, а ветер чуть шевелит края скатерти на столике.

Пак Чон-хо и Ли Гён-су молча переваривают только что услышанное. Их взгляды всё ещё напряжённо устремлены в одну точку, пытаясь осознать невероятное. Рядом Дон Ку-сон ставит рюмку на столик и, пригубив последнюю каплю соджу, встаёт. Он поправляет манжеты своего идеально сидящего пиджака, бросая взгляд на озадаченных сотрапезников. В его глазах мелькает тень веселья, словно он наслаждается их замешательством.

Дон Ку-сон (с лёгким весельем):

– Ну, господа, мне пора. Завтра день обещает быть непростым.

Он делает шаг к выходу, но Пак Чон-хо, провожая его прищуренным взглядом, слегка покачивает рюмку в руке. Его глаза будто прожигают спину Дон Ку-сона , чувствуется лёгкое недоверие.

Пак Чон-хо (с ноткой сомнения):

– Ку-сон… тебе совсем неинтересно дождаться известий из госпиталя?

Дон Ку-сон замедляет шаг, оборачивается с лёгкой ухмылкой, которая кажется чуть более холодной, чем раньше.

Дон Ку-сон (спокойно, с твёрдой уверенностью):

– У меня нет ни единого сомнения, что человек в коме – не Ин-хо.

Он бросает взгляд на ночное море, словно ставя точку в разговоре, затем снова разворачивается к выходу. Его шаги становятся размеренными, почти демонстративно спокойными. Он уже почти исчезает за дверью, когда вдруг Ли Гён-су , обдумывая что-то, поднимает голову.

Ли Гён-су (озадаченно, словно осознавая что-то нелогичное, будто пытаясь сложить нестыкующиеся кусочки пазла):

– Ку-сон-ним… а почему бы вам просто не позвонить Ин-хо и не узнать, что случилось?

Дон Ку-сон останавливается, не поворачиваясь сразу. Несколько секунд в помещении царит тишина, нарушаемая лишь шумом волн. Затем он медленно разворачивается, его лицо остаётся спокойным, но взгляд становится чуть глубже, пронзительнее. Он изучает Ли Гён-су, потом переводит глаза на Пак Чон-хо , словно оценивая их готовность услышать то, что он собирается сказать.

Пак Чон-хо (нахмурившись, тоже заинтересованно):

– А действительно, Ку-сон. Как-то я сам это упустил. Почему ты ему не позвонишь?

Дон Ку-сон некоторое время молчит. Он будто взвешивает, стоит ли отвечать. Затем делает шаг назад к столу, медленно садится. В молчании наполняет свою рюмку, жестом предлагает Ли Гён-су сделать то же самое. Ли Гён-су , слегка нервничая, наливает соджу для себя и Пак Чон-хо . Его движения немного торопливы, но руки не дрожат.

Дон Ку-сон (поднимая рюмку, с загадочной полуулыбкой):

– За доверие?

Вопросительная интонация делает тост ещё более двусмысленным. Трое мужчин чокаются и выпивают, соджу обжигает горло, оставляя лёгкое тепло. Чон-хо и Гён-су ставят рюмки на стол и смотрят на Ку-сона, ожидая обещанной откровенности. Но тот начинает не с ответа, а с неожиданного вопроса.

Дон Ку-сон (серьёзно, глядя на Чон-хо):

– Чон-хо-ним, насколько ты доверяешь Гён-су?

Ли Гён-су пристально смотрит на него. Кажется, он понимает, к чему всё идёт. Его пальцы нервно сжимают рюмку, будто он боится услышать правду. В его глазах появляется лёгкая тревога.

Чон-хо открывает рот, чтобы тут же ответить нечто утвердительное, но Ку-сон поднимает руку, останавливая его.

Дон Ку-сон (спокойно, но с нажимом):

– Не торопись, Чон-хо-ним. Доверие бывает разное. То, что я сейчас расскажу, в Пусане до недавнего времени знали только двое. И на похоронах одного из них ты недавно был.

Чон-хо замирает, его взгляд становится острым. Он смотрит на Гён-су, и в памяти всплывают мелкие промахи, ошибки, моменты, когда тот мог быть не до конца откровенен. Гён-су чувствует этот взгляд, его лицо напрягается, и он опускает глаза к рюмке. В голове мелькает старая корейская поговорка: "모르는 게 더 오래 산다" – "не знать – значит жить дольше". Он понимает, что не все тайны стоит раскрывать, особенно если они могут изменить отношения с Чон-хо.

Пак Чон-хо (требовательно):

– Что-то хочешь сказать.

Дон Ку-сон (многозначительно):

– Повторяю, доверие бывает разное. Я могу доверять человеку, зная, что он никогда меня не предаст. Но могу и не говорить ему всего, если считаю, что он не должен этого знать

В наступившей паузе Ли Гён-су принимает решение за всех. Он встаёт, слегка качнувшись, будто ноги подвели его, и натянуто улыбается.

Ли Гён-су (ни к кому не обращаясь):

– Прошу прощения, но мне нужно отойти.

Он кивает, извиняясь, и быстро направляется к выходу, плотно закрывая за собой стеклянные двери террасы. Чон-хо и Ку-сон провожают его взглядами, понимая мотив этого поступка. Тишина снова опускается на террасу, нарушаемая лишь звуками ветра и далёкими гудками судов. Чон-хо смотрит на Ку-сона, ожидая продолжения, а тот неспешно ставит рюмку на столик, его лицо остаётся непроницаемым, но в глазах мелькает что-то тёмное, глубокое, словно воспоминание из далёкого прошлого.

Лежащий на столике телефон Пак Чон-хо пиликает, входящим сообщением. Он берёт его в руки, читает сообщение и растеряно смотрит на Ку-сона.

Пак Чон-хо (тихо, явно изумлён сообщением):

– Это не он… Откуда ты знал и что ты хочешь рассказать об Ин-хо, Ку-сон?

Ночь над Пусаном кажется тёмнее, чем прежде. Вдали мерцают огни кораблей, а ветер усиливается, принеся с собой запах солёной воды и тайны, которые ещё предстоит раскрыть

Дон Ку-сон молчит ещё мгновение, затем наклоняется чуть ближе к Чон-хо, его голос становится ниже, почти доверительным.

СЕУЛ. ЦЕНТРАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТСКИЙ ГОСПИТАЛЬ. ГЛАВНЫЙ ВХОД. НОЧЬ.

Широкое крыльцо госпиталя освещено мягким жёлтым светом, льющимся из-под навеса. Слышен звук проезжающих машин, редкие такси останавливаются у входа, ненадолго задерживаясь, прежде чем снова исчезнуть в потоке улицы.

Чон Со-мин стоит чуть в стороне, её пальцы сжимают телефон. Она быстро набирает сообщение для Пак Чон-хо, стараясь подобрать слова, которые передадут суть, но не добавят лишнего беспокойства: “Чон-хо-ним, пострадавший в госпитале – не Ин-хо. Он жив, скоро будет здесь. Подробности позже.” Она перечитывает текст, проверяет его, затем нажимает «отправить». Секундное ожидание – и сообщение исчезает, оставляя после себя странное ощущение нереальности происходящего.

Ким Хе-вон стоит чуть впереди, нетерпеливо оглядывая стоянку. Она то и дело встаёт на цыпочки, вытягивая шею, пытаясь заглянуть в окна подъезжающих машин. Пальцы нервно теребят ремешок сумки, дыхание вырывается короткими облачками пара. Внутри ещё бушует адреналин, и даже осознание, что Ин-хо жив, не приносит мгновенного облегчения.

Внезапно низкий рокочущий звук мотора пробирает воздух. Со-мин машинально поднимает голову. По стоянке, лавируя между машинами, с глухим урчанием едет мотоцикл – чёрный Yamaha YZF-R125. Наездник, облачённый в чёрный защитный костюм с яркими катафотами, с рюкзачком за спиной, ловко маневрирует, направляясь прямо к крыльцу. Мотоциклист останавливает байк, ставит его на подножку, неторопливо направляется в их сторону.

Хе-вон замирает, её глаза расширяются. Что-то в его движениях… Длинные шаги, лёгкий наклон головы, чуть раскачивающиеся плечи.

Ким Хе-вон (почти шёпотом, срывающимся голосом):

– Ин-хо?

Со-мин переводит взгляд с племянницы на мотоциклиста. Она машинально делает шаг вперёд, словно готовясь к чему-то неожиданному. Он снимает шлем. Под шлемом – растрёпанные тёмные волосы, и знакомый птичий профиль. Губы изгибаются в чуть кривой усмешке, глаза смотрят прямо на них.

Чон Со-мин и Ким Хе-вон (в унисон, ошеломлённо):

– Ин-хо?!

Хе-вон вскидывает руки ко рту, всхлипывает и срывается с места, бросаясь к нему. Её пальцы вцепляются в его куртку, она крепко обнимает Ин-хо.

Ким Хе-вон (сквозь всхлипы, счастливо):

– Ты… Ты живой… Господи, я… я думала…

Ин-хо слегка ошеломлён напором, стоит разведя руки в стороны, держа шлем в одной руке.

Канг Ин-хо (смущённо):

– Эй-эй… Ну, конечно, живой. Оболгали меня злобные некроманты!

Чон Со-мин стоит рядом, её лицо сохраняет внешнее спокойствие, но глаза выдают эмоции. Она скрещивает руки на груди, бросая на него оценивающий взгляд.

Чон Со-мин (строго, но с облегчением и сарказмом):

– Ты хоть понимаешь, что мы тут пережили?

Ин-хо переводит взгляд на неё, в глазах мелькает лёгкая вина, но уголки губ вновь изгибаются в знакомой усмешке.

Канг Ин-хо (иронично, но с ноткой нежности):

– Слухи о моей смерти как всегда сильно преувеличены. И самое обидное – без всякой причины.

Хе-вон, не отпуская его, всхлипывает и смеётся одновременно. Со-мин качает головой, глядя на него с лёгким раздражением, скрывающим искреннее облегчение.

Чон Со-мин (устало):

– Ты вообще понимаешь, что происходит? Мы только что были в морге. Опознавали твой труп.

На секунду Ин-хо замирает, затем вздёргивает бровь.

Канг Ин-хо (сухо, с преувеличенной серьёзностью):

– А вы Со-мин-сси, не поторопились? Какое-то у вас слишком поспешное опознание.

Со-мин закатывает глаза.

Ким Хе-вон (всё ещё всхлипывая, но уже смеясь):

– А откуда у тебя мотоцикл?! Где ты был?! А фотоаппарат у тебя с собой?

Ин-хо открывает рот, но в этот момент Со-мин вскидывает руку, останавливая его.

Чон Со-мин (строго, но с улыбкой):

– Уже поздно, ты едешь к нам домой, там всё расскажешь.

Ин-хо пожимает плечами, словно всё происходящее его даже забавляет.

Канг Ин-хо (шутливо):

– Ладно-ладно. Мне кажется, вы на грани нервного срыва.

Со-мин глубоко вздыхает, но всё же улыбается. Хе-вон, утирая слёзы, закидывает на плечо ремешок сумки и многозначительно смотрит на Ин-хо.

Ким Хе-вон (угрожающе, но с любовью):

– Я убью тебя. Потом обниму. Потом опять убью.

Ин-хо усмехается, делает предостерегающий жест рукой.

Канг Ин-хо (насмешливо):

– Трижды подумай, ты встаёшь в длинную-длинную очередь.

Со-мин наблюдает за ними, и её улыбка становится чуть мягче.

Свет фонарей играет на чёрном мотоцикле, стоящем неподалёку, как символ неожиданного возвращения.

Глава 21

ПУСАН. ТЕРРАСА АДМИНИСТРАТИВНОГО ЗДАНИЯ DAEWON FISHERIES. НОЧЬ.

Дон Ку-сон молчит ещё мгновение, затем наклоняется чуть ближе к Чон-хо, его голос становится ниже, почти доверительным.

Дон Ку-сон (с лёгким нажимом):

– Скажи, Чон-хо, ты уже общался с Ин-хо. Какие у тебя впечатления? Я не просто так спрашиваю – должен быть хоть один эпизод, который тебя поразил. Есть такой?

Чон-хо задумывается, его пальцы слегка постукивают по подлокотнику кресла. Он понимает, что Ку-сон не просто любопытствует – сейчас разговор либо станет откровенным, либо закончится вовсе. Взгляд Чон-хо становится сосредоточенным, он откидывается назад, собираясь с мыслями.

Пак Чон-хо (после паузы):

– Да, есть такой. Это когда он прощался со старым пхунсаном на кладбище. Но не само прощание, а то, чем оно закончилось. Он встал и ушёл – спокойно, как будто закончил работу. Важную, неприятную, но ту, которую должен был сделать. Сделал, закрыл офис и пошёл к себе. У меня два сына, оба гораздо старше его, но я с трудом могу представить у них такую выдержку в подобных обстоятельствах. Скорее всего, были бы глаза на мокром месте.

Он замолкает, глядя на Ку-сона, и вдруг, неожиданно даже для себя, добавляет:

Пак Чон-хо (с лёгким удивлением):

– Он вообще человек?

Дон Ку-сон пристально смотрит ему в глаза, его лицо остаётся непроницаемым, но в глубине взгляда мелькают бесенята.

Пак Чон-хо (раздражаясь):

– Ну и конечно его фиглярские поклоны. Тоже, знаешь ли, поражают.

Ку-сон откидывается на спинку кресла, и весело смеётся.

Дон Ку-сон (со смехом):

– О да, поклоны Ин-хо это действительно. Ты знаешь, что мы настоятельно просили его принять привилегию никому из руководства никогда не кланяться?

Пак Чон-хо (с лёгким удивлением):

– И как?

Дон Ку-сон (отсмеявшись):

– Ин-хо добрый парень, с ним всегда можно договориться.

(лёгкая заминка):

– Ну, почти всегда.

Выдыхает, словно сбрасывая груз, и начинает говорить. Его голос звучит глухо и ровно, но сквозь эту сдержанность пробиваются эмоции, раскрашивая повествование живыми красками.

Дон Ку-сон (с лёгкой хрипотцой):

– Было время, когда я ненавидел старого Канга. Он казался мне злобным, мелочным и мстительным ублюдком. Сам понимаешь, у нас своя специфика ведения бизнеса. Ангелов среди нас нет, не выживают. Всё всегда на виду.

Дон Ку-сон делает очередную паузу.

– И вот в один день, Канг бросает все дела и пропадает, никому не ничего не сказав. А через три дня появляется с мальчишкой. Ему тогда было наверно лет одиннадцать. Я и сейчас не знаю, сколько ему на самом деле лет. Иногда он ребёнок, а иногда как мудрый старец. Канг сказал это его сын и всё. Ну и ещё имя – Ин-хо.

Ку-сон берёт рюмку, наливает соджу себе и Чон-хо.

– С того самого дня Канг Сонг-вон стал меняться. Я не сразу это понял, просто в один день вышел от него и подумал тепло, как об отце, которого даже не помню.

Ку-сон выпивает, ставит рюмку и заканчивает.

Дон Ку-сон (энергично):

– Мы все стали меняться, все кто сблизился с Ин-хо. Кого он подпустил к себе.

Пак Чон-хо (решительно):

– Подожди Ку-сон, ты не объясняешь, а ещё больше меня запутываешь. Кто такой Ин-хо? И откуда его привёз старый Сонг-вон?

Дон Ку-сон (успокоившись):

– Откуда, он никогда не говорил. Но однажды, когда мы изрядно посидели, отмечая его день рождения, он поведал одну историю. Рассказал всего один раз под влиянием соджу и момента. Никогда больше я не слышал, чтобы он её вспоминал.

ИСТОРИЯ КАНГ СОНГ-ВОНА ПЕРЕСКАЗАННАЯ ДОН КУ-СОНОМ.

– Было время, когда мы не были кланом. Просто одна из портовых банд. В те времена, таких как мы, в Пусане было как крыс на помойке – каждая тварь хотела ухватить кусок пожирнее. Порт переходил из рук в руки едва не каждый месяц, рыбный рынок поделили вплоть до торговых палаток. Добавь к этому толпы беженцев осевших в окрестностях города. Бизнес терял деньги, горожане теряли спокойствие, а власти – терпение. Надо сказать, мы там были не одни – в порту орудовали триады и якудза. В какой-то момент японцы получили подкрепление, не слабое такое, и просто вырезали всех китайцев за одну ночь. Кровавая мясорубка – после этого стало ясно, что мы следующие. Все на нервах, по улицам – только толпами не меньше пяти человек. Я, тогда как раз стал бригадиром, старшим над дюжиной парней. Через свои связи в полиции узнал, что через два дня в порт придёт судно с новыми японцами. И что между ними была какая-то вражда или месть – точно не знаю. Взял пару парней, и пошли проследить за этими япошками.

ПОРТ ПУСАН. 19… ГОД.

Закатное солнце окрашивало небо в багряные тона, его отражение дрожало на чёрной глади воды. Порт казался вымершим. Ни рабочих, ни грузчиков, ни привычной суеты – только гнетущая тишина, от которой по спине пробегали мурашки.

У ржавого дока, словно высеченные из камня, выстроились три шеренги японцев – около пятидесяти человек. Мимолётного взгляда хватало, чтобы понять: это не уличный сброд и не криминальная шантрапа. Эти люди знали, что такое дисциплина. Во главе стояли самураи, облачённые в традиционные кимоно, с мечами за поясом.

Скрытые в тени старого склада Канг Сонг-вон и подельники наблюдали за происходящим. Их взгляды встретились – короткий, но полный понимания обмен. Поражение триады, о котором говорили слухи, теперь обрело зримую форму.

Японцы стояли ровно, не шевелясь и не издавая ни звука, словно статуи, окружённые багровым светом заката. В этот момент к пирсу издав гудок начал швартоваться пароходик «Тацуми Мару» японской компании «Сейга Марин». Его силуэт казался мрачным на фоне угасающего солнца. Едва перебросив сходни, матросы поспешно поднялись обратно на борт, словно боялись задержаться на открытом пространстве. У борта появился шкипер – невысокий, коренастый мужчина в потёртой фуражке. Он внимательно осмотрел пирс, выстроившихся на нём самураев, затем что-то прокричал людям на судне – резкий, отрывистый приказ на японском. Тотчас у борта появились матросы, вооружённые винтовками, их движения были быстрыми и отлаженными.

От встречающих вперёд выступил один из самураев – кряжистый, с прямой спиной и уверенной походкой. Он, не оглядываясь, направился к сходням. Едва нога коснулась трапа, тишину разорвал выстрел. Пуля срикошетила о бетон пирса. Самурай даже не сбился с шага – движения остались ровными, словно он не заметил угрозы. Он успел подняться до середины, когда второй выстрел прогремел громче первого. Пуля снесла ему полголовы, и тело, потеряв равновесие, рухнуло на трап, кровь потекла вниз, окрашивая дерево в тёмно-алый цвет и капая в воду. Над портом снова повисла тишина.

Из первого ряда японцев вышел другой боец – моложе, но с такой же ледяной уверенностью. Он вскинул руку вверх и выстрелил. Над портом вспыхнула рукотворная звёздочка ракетницы, её белый свет на мгновение оттеснил багровый закат, прежде чем погаснуть. Этот сигнал ждали: со стороны залива к «Тацуми Мару» спешили десятки рыбацких лодок, их силуэты чётко вырисовывались против горизонта. Лодки двигались слаженно, зажимая пароход в кольцо. Стало ясно – из порта его не выпустят. Поступок погибшего самурая прояснил, что в Пусан прибыли именно те, кого здесь ждали.

Новая угроза не вызвала видимого беспокойства на борту «Тацуми Мару». Матросы с винтовками стояли у борта, их лица оставались непроницаемыми, а шкипер даже не шевельнулся, продолжая смотреть на пирс. Обе стороны замерли в ожидании, будто играя в смертельную игру на выдержку.

Через четверть часа, когда солнце почти совсем скрылось, оставив порт Пусана в сумеречной дымке, и багровые тона сменились глубокими тенями. С борта парохода начала спускаться процессия. Канг Сонг-вон и затаившиеся в тени старого склада, напряглись, их взгляды приковались к пирсу.

Первыми сошли семнадцать воинов – крепкие, высокие мужчины в тёмных одеждах, их движения были отточены и уверены, а за поясами виднелись ножны мечей. За ними последовали пять девушек – стройных, молчаливых, одетых в простые, но аккуратные кимоно. Следом появилась дюжина фигур в длинных балахонах с капюшонами, скрывающими лица – непонятные, похожие на монахов, от которых веяло чем-то зловещим. И наконец, отдельно от всех, на пирс ступила величественная дама с ребёнком на руках. Её осанка была прямой, а шаг – неспешным, полным величия. На ней было тёмное кимоно с тонкой вышивкой, а длинные волосы, собранные в причудливую причёску слегка развевались на ветру.

Как только процессия сошла на берег, матросы «Тацуми Мару» быстро вынесли баулы и чемоданы, сложив их аккуратной горкой у края пирса. Шкипер, стоявший у борта, коротко махнул рукой, и пароход, усиленно дымя, начал отходить от причальной стенки. Рыбацкие лодки, до того окружавшие судно, расступились, пропуская его в открытое море. Теперь никто не препятствовал его уходу. Порт оставался пустынным, лишь слабый плеск волн и шум машины отходящей «Тацуми Мару» нарушали мёртвую тишину.

Встречающие на пирсе японцы не выказывали своих намерений, молча рассматривая прибывших. Их лица оставались непроницаемыми, но в воздухе чувствовалось напряжение – они явно чего-то ждали. Люди в балахонах, не теряя времени, быстро и без лишней суеты собрали из принесённых вещей походный стульчик для дамы и нечто вроде детской кроватки для ребёнка. Их движения были слаженными, как у давно отработанного механизма. Женщина с невероятной грацией и достоинством присела на стульчик, аккуратно устроив ребёнка в кроватке рядом. Её лицо, освещённое последними отблесками заката, выражало отстранённость и величие.

В момент когда, уложив ребёнка, женщина подняла взгляд, один из самураев, стоявших во главе встречающих, выкрикнул короткую команду. Все люди на пирсе, как один, склонились в глубоком поклоне – движение было столь синхронным, что казалось неестественным. После поклона прибывшие воины быстро выстроились особым образом, образовав кольцо вокруг женщины и ребёнка, явно намереваясь их защищать. Молчаливые девушки – видимо, служанки – выстроились за спиной дамы, их позы были спокойны, глаза опущены. Но их смирение никого не могло обмануть, девушки готовы выполнить любой приказ. Загадочные «монахи» отошли к сложенным вещам.

Канг Сонг-вон, и наблюдавшие из засады бандиты, напряглись. Их пальцы невольно сжались на рукоятях ножей, спрятанных под одеждой, а дыхание стало тяжелее. Перед ними разворачивалось нечто большее, чем банальная бандитская разборка – это была мистерия из другого мира, полная скрытого смысла.

ПУСАН. ТЕРРАСА АДМИНИСТРАТИВНОГО ЗДАНИЯ DAEWON FISHERIES. НОЧЬ.

Терраса административного здания Daewon Fisheries погружена в ночную тишину, Прохладный морской бриз приносит солёный запах, смешиваясь с лёгким ароматом давно остывшего кофе и соджу.

Пак Чон-хо сидит в кресле, его взгляд недоверчиво устремлён на Дон Ку-сона, который только что замолчал, прервав свой рассказ. Ку-сон смотрит куда-то в сторону залива, его лицо непроницаемо, мысли явно витают где-то далеко, за пределами этой террасы. Чон-хо качает головой, воспользовавшись паузой, и в его голосе появляется недовольство, смешанное с раздражением. Он наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени, и смотрит на Ку-сона с укором.

Пак Чон-хо (с лёгким сарказмом):

– Ку-сон, ты что, насмехаешься надо мной? Это что, какая-то японская тямбара?

Он откидывается обратно в кресло, его тон становится резче, а слова вырываются с нарастающим негодованием.

Пак Чон-хо (негодуя):

– Какие самураи? Какая величественная дама с ребёнком? Ты серьёзно думаешь, что я поверю в эти дурацкие байки? Я не позволю тебе морочить мне голову такими сказками!

Чон-хо хмурится, его пальцы сжимают подлокотник кресла, а взгляд становится острым, словно он пытается пробиться сквозь спокойствие Ку-сона и найти в нём хоть намёк на шутку. Ку-сон остаётся неподвижен, его глаза всё ещё устремлены к заливу, где огни дрожат в воде, будто отражая тот далёкий день, о котором он говорил. Он не реагирует на выпад Чон-хо, погружённый в свои мысли, и тишина между ними становится тяжёлой, почти осязаемой, нарушаемой лишь слабым гулом порта и шорохом ветра.

ПОРТ ПУСАН. 19… ГОД. (ПРОДОЛЖЕНИЕ РАССКАЗА ДОН КУ-СОНА)

От встречающих японцев вперёд выступил самый представительный из самураев – высокий, с широкими плечами и строгим лицом, на котором выделялись глубокие морщины. Его кимоно было тёмно-серым, с тонкой вышивкой в виде журавлей, а за поясом традиционные два меча.