Текст книги "Врата Леванта"

Автор книги: Амин Маалуф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Я был единственным посетителем, в такое время в рестораны никто не ходит. Слишком поздно для обеда и рановато для ужина. Но я все равно взял один из листочков с меню, лежавших на полочке у входа, и принялся его увлеченно изучать. Я уже успел выбрать три блюда с аппетитными названиями, когда ко мне подошел хозяин заведения.

– Я хотел бы поужинать, это не слишком рано?

– У нас открыто.

– Прекрасно. Принесите мне…

И я с наслаждением перечислил прельстившие меня деликатесы. Патрон слушал молча, однако ничего не записывал. По лицу его блуждала довольная улыбка, словно сами названия этих блюд вызывали у него гордость. Когда я завершил свой заказ, он не двинулся с места, хотя улыбаться не перестал. Чтобы поторопить его, я добавил, слегка кашлянув, чтобы прочистить горло:

– Вот и все!

Он вздрогнул и выпрямился по стойке «смирно», как если бы собирался отдать мне рапорт.

– Нам уже четыре дня не поставляют продукты. Могу предложить только суп из чечевицы и черствый хлеб.

Он произнес это с такой болью, что я ощутил потребность утешить его:

– Суп из чечевицы, прекрасно, именно его мне и хотелось попробовать.

Я вовсе не желал просто так встать и уйти! И вот передо мной тарелка с дымящимся супом. Я вдыхаю его запах. Подношу первую ложку ко рту. Действительно, чечевица, но не какая-нибудь, а с тмином! Щедро посыпанная тмином, как это делается у нас. Странно, говорю я себе. Неужели в лионской кухне это тоже принято? Да нет, этот вкус перепутать невозможно, я знаю, откуда он родом. Мне хочется расспросить хозяина. Я уже готов позвать его, потом одергиваю себя. Что я собираюсь ему сказать? Ах, я признал в его супе кулинарные особенности своей страны? Что это за страна? Давно ли я оттуда уехал? И с каких пор в Лионе? Нет, нет, вот этого не надо. Ведь в положении беглеца без документов следует прежде всего избегать любых разговоров с незнакомыми людьми! И уж тем более разговоров о моем происхождении! Поэтому я глотаю все свои вопросы и начинаю смаковать суп, в который обмакиваю кусочки черствого хлеба.

Патрон удаляется, а чуть позже его жена приходит за тарелкой. Я ее так быстро опустошил и вычистил, что дно у нее блестит. Женщина забирает ее, затем, ни о чем меня не спросив, приносит снова – полную.

– Спасибо. Это восхитительно!

– Так готовят в моей деревне, – говорит она.

Боже мой! У нее такой же акцент, как у меня! Выговор Старой Страны! Мне так хочется спросить у нее, о какой деревне идет речь… Нет, я не имею права, мне нужно сохранить выдержку и здесь… Поэтому я повторяю самым нейтральным тоном:

– Спасибо, это восхитительно!

И тут же вновь утыкаюсь в тарелку, начинаю есть в ожидании, что она сейчас уйдет. Но она не уходит. Стоит передо мной и смотрит на меня. Я уверен, что она все поняла. Откуда я приехал и почему не смею в этом признаться. В какой-то момент я поднимаю голову. Она глядит на меня с бесконечной нежностью. Таким долгим материнским взором никто и никогда на меня не смотрел. Мне хочется заплакать, припав к ее плечу.

Потом, словно бы услышав мои безмолвные вопросы, она заговорила. Муж ее некогда служил в армии, находившейся в Леванте под командованием генерала Гуро. Его лагерь был недалеко от деревни, где она жила. Он часто заходил к ее родителям, чтобы купить яиц. Время от времени они обменивались парой слов и подавали друг другу знаки. Поженились после войны, десять лет провели в Бейруте, а в двадцать восьмом году перебрались во Францию и открыли этот ресторан…

Пока она рассказывала, я неустанно повторял себе: эта женщина и ее муж вполне могли бы быть родителями «Пикара», который стал моим псевдонимом, – моими поддельными, моими «липовыми» родителями! В горле у меня стоял ком, словно у зачарованного ребенка. Я по-прежнему ничего не говорил, ни в чем не признавался, но глаз больше не отводил, безбоязненно встречая взор этой матери на один день. Если бы она стала меня расспрашивать, я бы ей все рассказал. Она ничего не спросила, произнесла обычную фразу «да хранит тебя Бог!» и исчезла.

Больше она уже не показывалась. Меня обслуживал только ее муж. И у него играла на губах понимающая улыбка, хотя он ни слова мне не сказал. Но эта женщина, это ее краткое появление меня совершенно преобразили. Я перестал быть затравленным беглецом, жертвой преследований, я высоко поднялся над этими сиюминутными страхами, над всем своим существом – с каждой минутой горизонты мои ширились и раздвигались.

Я даже сумел убедить себя, что все не так уж плохо. Да, меня преследуют, но именно потому, что я свободен! Еще сегодня утром я ожидал самого худшего – пыток, унижений, смерти. А вечером оказался на свободе, за ресторанным столиком: заказал еду, наелся, напился, получил наслаждение. Более того – и это было куда важнее! – в данный момент я, осмелюсь сказать, попросту выигрывал войну! Несколько дней назад мы узнали, что Корсика освобождена; что в Италии свергли Муссолини и страна эта перешла в лагерь союзников, объявив войну нацистской Германии; что на востоке русские перешли в наступление, отвоевали Кавказ и движутся в направлении Крыма; что американцы, со своей стороны, начали раскручивать на всех фронтах свою чудовищную военную машину и на английском побережье солдаты готовятся к переправе. Во Франции общественное мнение в массе своей нас поддерживало: единственное, что еще оставалось у людей, так это сочувствие к старому маршалу, которого они еще могли иногда оправдывать, но идти за ним уже никто не хотел, и Сопротивление с каждым днем становилось все более могучим, все более решительным – о чем свидетельствовала и блестящая операция, даровавшая мне свободу.

К концу ужина, заказывая кофе, я был уже другим человеком – завоевателем, достойным своих предков, – и за моими сомкнутыми устами лилась песня. Страх миновал, тревога утихла. Над ними распускалась радость свободы…

* * *

Будь моя воля, я бы навеки остался в этом ресторане. Я ощущал себя там в полной безопасности. Нужно также добавить, что я совсем не представлял, куда мне идти, в какую дверь постучать, не подвергая опасности всю нашу ячейку. Я даже на поезд сесть не мог – без документов меня задержали бы при первой же проверке.

Вы верите в удачу? Или в Провидение? У нас есть несколько пословиц, в которых говорится, что человек умирает лишь тогда, когда кончается масло в его лампе жизни, – и прочие в таком же духе. Надо полагать, в моей лампе масла было еще достаточно. Знаете, кого я увидел, едва только вышел из ресторана? Жака! Да, это был Жак Липовые Бумаги! Наши взгляды встретились, затем мгновенно разошлись. В его взоре сверкнуло изумление, в моем – счастье. Я двинулся за ним. Идти было недалеко. На третьем этаже здания, примыкавшего к ресторану, Жак завел свою «мастерскую». Где постоянно работали восемь человек. Мне не пришлось объяснять ему, в каком положении я оказался, он это и так знал. Меня узнали, когда я выскочил из фургона, но в пылу схватки командир не успел заняться мной. Жак догадался, что далеко я не уйду.

Разумеется, мне нужны были новые бумаги, новое обличье, чтобы я смог вновь путешествовать. Но внезапно спасителю моему пришла в голову другая мысль – взять меня к себе. Ему давали слишком много работы, и он не справлялся. Начинал он один. Теперь у него было восемь помощников всех возрастов. Дополнительному работнику все будут только рады. «При условии, что у тебя не медицинский почерк». Он дал мне на пробу чистый бланк. Я заполнил его с большим старанием. Видимо, у меня обнаружились изумительные способности к подделке документов. «Увы, твои безупречные нравственные устои не позволят тебе их использовать в мирные времена. Нет в мире совершенства». Это слова Жака. Он многому меня научил, но мне хотелось бы научиться у него всему – в том числе и его умению угрюмо шутить.

Я всегда буду с волнением вспоминать мастерскую по изготовлению липовых бумаг. Это было нечто вроде безмолвного муравейника, который сыграл неоценимую роль в Сопротивлении. Ведь нам нужно было не только изготовлять фальшивые документы, но и создать целую параллельную вселенную – придумать ее и сделать достоверной для всемогущих врагов. Без дотошной придирчивости Жака и его подручных не удалось бы организовать ни одну акцию, да и само существование подпольной организации было бы немыслимым. Тем не менее имена этих людей остались безвестными. Как объяснить, почему они полностью отдавались столь неблагодарному делу, в котором ежесекундно рисковали жизнью, не надеясь даже на малейшее материальное или моральное удовлетворение? Некоторые из них не верили даже в Бога, отказавшись тем самым от надежды на награду в будущей жизни.

Горжусь ли я тем, что разделил их участь? Да, горжусь и нисколько не стыжусь говорить об этом! Когда уже после войны мне доводилось встречаться с теми, кто интересовался этой малозаметной стороной Сопротивления, я мог часами детально рассказывать им, чем мы занимались.

Напротив, я приходил в раздражение, когда меня в сотый раз просили рассказать о моем «героическом» побеге. В конце концов, что такого я совершил? Пробежка метров на шестьдесят, затем вкусный ужин и ниспосланная Провидением встреча. И за это меня провозгласили героем! А ведь я тысячу раз ставил на карту жизнь, копируя документы или доставляя тайные послания…

Заметьте, я отношусь к этому философски. Тысячи смелых поступков были забыты напрочь, тогда как один раздут в тысячу раз – в целом баланс не нарушен!

Увы, я больше никогда не увидел эту пару, которая держала ресторан с чечевичным супом. В первые недели я совсем не выходил из мастерской, еду мне приносили, а спал я прямо на своем рабочем месте. Через несколько месяцев я вновь стал появляться на улицах, но всегда делал круг, чтобы обойти этот ресторанчик стороной. В то время и в той ситуации, в которой я очутился, следовало избегать дорогих мне людей, иначе у них могли возникнуть неприятности. Только после Освобождения я пришел туда. Ресторан был закрыт. Кажется, уже в течение нескольких месяцев. Один из соседей сказал мне, что «лейтенант» вернулся в свои края, где-то возле Гренобля…

А сам я так и остался в мастерской по изготовлению фальшивых документов. И просидел там до самого Освобождения. Которое мы отпраздновали, открыв несколько бутылок шампанского: предусмотрительный Жак приобрел их за несколько недель до торжественного события. Мы были безмерно счастливы, но всем нам было немного грустно. Конец подполья означал, что закончилось и наше прекрасное приключение. Нечасто случается, чтобы нарушение закона служило доброму делу.

Потом я вернулся в Монпелье. Но не сразу. В течение трех месяцев Бертран держал меня при себе, давая различные задания. Когда я смог наконец уехать, это немного напоминало возвращение в родные места. Было занятно вновь увидеть город, где я жил до войны, когда еще не носил имя Баку.

Разумеется, до меня и раньше доходили некоторые новости. Я знал, что Бруно и его отец, арестованные после захвата пивного грузовика, провели в тюрьме не больше двух месяцев. Но год спустя их взяли опять по куда более серьезным обвинениям и отправили в лагерь. Отец вернулся, а Бруно нет. Маленький сквер возле пивной носит теперь его имя.

Именно туда я отправился по приезде. Увидев меня, патрон бросился ко мне и долго обнимал, словно я был вторым его сыном, которого он наконец нашел. До этого мы, наверное, всего лишь два или три раза обменялись рукопожатием, и я даже не помнил, приходилось ли мне с ним разговаривать – разве что заказывая пиво или оплачивая счет. Его жена также умерла во время войны. Быть может, она предчувствовала, что сын не вернется.

Выйдя из пивной, я пошел к моей квартирной хозяйке – мадам Беруа. Которая, в свою очередь, прижала меня к груди. От нее я узнал, что в городе рассказывают обо мне всяческие истории – в чем я убедился чуть позже, зайдя на медицинский факультет. Не знаю, причиной ли тому мое внезапное исчезновение, или мои левантийские корни, или стечение слухов и обстоятельств, но все, казалось, были убеждены, что человек по имени Кетабдар стал героем Сопротивления. Мне приписывали целый ворох подвигов, некоторые из которых выдуманы от начала до конца, – в других же, хоть и основанных на реальных фактах, моя роль непомерно преувеличена.

Что же касается мадам Беруа, то она, покончив с излияниями, выразила некоторое удивление, что никто и никогда не приходил расспрашивать ее обо мне, невзирая на все ходившие по городу слухи о моих подвигах.

– Вы хотите сказать, что после моего отъезда никто и никогда не приходил сюда с обыском?

– Никто не приходил.

– Ни полицейские, ни жандармы, ни немцы?

– Говорю же вам, никто! Все ваши вещи я отнесла в подвал, и никто к ним не прикасался. Мне пришлось их убрать, вы же понимаете, иначе нельзя было бы сдать комнату…

Для меня это означало то, что сами власти не питали никаких иллюзий по поводу важности моей роли – вернее, ее маловажности. Однако для моей квартирной хозяйки, если судить по тону ее вкрадчивых высказываний, это, напротив, было неопровержимым доказательством приписанной мне легендарной ловкости. Баку, неуловимый Баку.

Вы можете возразить, что в этой истории все же фигурирует жандарм, который быстро скрылся в парадном в пресловутый день моего бегства. О нем-то я и собираюсь рассказать. Говорил ли я вам, что у мадам Беруа была дочь Жермен, рыжеволосая и довольно стройная, но не с самой лучшей репутацией? Нет, вряд ли я упомянул ее имя… Это все моя левантийская щепетильность… Товарищи часто меня о ней спрашивали, поддразнивали, интересовались, уж не завел ли я… По правде говоря, в отношениях с женщинами я всегда отличался крайней робостью и даже в мыслях ничего такого себе не позволял. Сталкиваясь иногда с Жермен на лестнице, я приветствовал ее вежливой улыбкой, и она улыбалась мне в ответ. Затем я продолжал подниматься – со слегка порозовевшими щеками.

И вот в тот день мадам Беруа сказала мне:

– А вы знаете, что моя дочь вышла замуж, пока вас здесь не было? Я познакомлю вас с моим зятем, он будет счастлив пожать руку такому человеку, как вы.

Я вхожу в их квартиру. Вы, наверное, уже догадались… Супруг Жермен одет в форму жандарма. На щеке у него шрам – от подбородка до виска. Он встает и с широкой улыбкой протягивает мне руку.

– Кажется, мы пару раз встречались на лестнице. В те времена, когда я ухаживал за Жермен. Однажды вы меня изрядно напугали…

Итак, я пустился в бегство напрасно! Если бы в тот день я не увидел входившего в парадное жандарма, жизнь моя сложилась бы совершенно иначе.

Лучше или хуже? Если человек остается жив и может задать себе такой вопрос, значит, это был не самый худший вариант.

Но меня поджидал еще один сюрприз. Когда я вместе с квартирной хозяйкой поднимался по лестнице, чтобы бросить ностальгический взгляд на свою бывшую комнату, на одной из площадок в ноздри мне вдруг ударил сильный запах плесени. Стало трудно дышать. И я с величайшим изумлением осознал, что не имел никаких проблем с бронхами с тех пор, как покинул эту мансарду. Как не имел их никогда прежде. Этот запах плесени и также какой-то залежалой золы – именно его я ощутил, когда впервые появился здесь, а потом перестал ощущать. Сейчас он вновь душил меня.

Я сказал этой славной женщине, чувствуя себя так, словно находился на последнем издыхании:

– Мне надо спуститься вниз.

Она закрыла дверь на ключ, глядя на меня с тревогой.

– Вижу, астма вас по-прежнему мучит.

– Время от времени.

– Знаете, тут вы не одиноки! У молодого человека, который снял комнату после вас, тоже оказалась астма. Мне дважды пришлось вызывать ему ночью врача.

И она добавила:

– Сейчас комната свободна. Если хотите, можете заночевать в ней, но не как жилец, а как гость!

– Вы очень любезны. Вот только сегодня вечером я должен быть в Марселе.

Разумеется, я лгал: мне нужно было уезжать лишь на следующий день. Но эта проклятая мансарда уже получила с меня куда больше, чем ей полагалось…

Ночь я провел в комнате товарища по факультету – впрочем, ночь бессонную, поскольку я до утра пытался убедить его, что не совершал тех подвигов, которые мне приписывают. Напрасный труд…

Нужно сказать, что дурную – или хорошую, смотря с какой стороны посмотреть, – услугу оказало мне одно обстоятельство или, вернее, недоразумение, которое выглядело как подтверждение всех самых невероятных россказней обо мне.

Сразу после Освобождения вновь назначенные чиновники и представители различных движений Сопротивления провели сотни собраний с целью решить множество проблем: чистки и связанные с ними эксцессы, судьба депортированных, разоружение бывших бойцов, снабжение продовольствием и т. д. Поскольку прочие члены ячейки «Свобода!» были заняты, Бертран велел мне пойти на одно из таких собраний: я должен был всего лишь записать то, о чем будут говорить. Он сам не ожидал, что некоторые другие движения сочтут нужным прислать туда своих руководителей первого ранга – вдобавок явились и фотографы ведущих лионских газет. Дело в том, что ночью удалось задержать одного из видных коллаборационистов и изначально вполне заурядное собрание внезапно обрело общественную значимость. Мою фотографию напечатали на первой странице газеты «Прогре», и меня представили как одного из тайных вождей Сопротивления.

В Монпелье никто не желал верить в недоразумение. Попробуйте отрицать, что вы герой, и ваша репутация станет неколебимой – к тому же вам припишут еще и скромность. Которая, по общему мнению, представляет собой высшую добродетель героев.

Утро пятницы

Я убежден, что Оссиан был искренен, когда пытался преуменьшить свои подвиги. Ему была невыносима мысль, что его могут принять за «вождя», – невыносима с самого детства. Вот почему он устремился в противоположную крайность – до такой степени, что эти слишком яростные отрицания смущали его собеседников и вызывали у них недоверие.

Во всяком случае, моя реакция была именно такой. Уже много позже того, как мы расстались, я стал однажды перечитывать свои заметки, и меня охватило желание разобраться во всем этом. Я отправился на юг Франции, чтобы найти людей, которые пережили то смутное время и не понаслышке знали о подпольщиках, облавах, тайных сборах, ячейках. Потратив целый месяц на удивительные встречи, наивные вопросы и тщательные сопоставления, я пришел к выводу, что в определенных кругах действительно бытует легенда, связанная с именем «Баку», роль которого в Сопротивлении отнюдь не сводилась к обязанностям простого «курьера".

Но имеет ли это такое уж большое значение? В конце концов, оценка той или иной роли всегда субъективна. Этот человек поведал мне свою часть истины. Иными словами, сообщил факты и вызванные ими эмоции. Разве не является объективность в рассказе о самом себе завуалированной формой лжи?

Я мысленно поклялся не искать более ни подтверждений, ни опровержений. Удовлетвориться его словами и своей собственной ролью акушера. Велика разница, истину или легенду принимает акушер!

– Итак, мы подошли к тому моменту, когда вы решили покинуть Францию и вернуться на родину. Полагаю, в Бейруте вас ждали…

Я никому не сказал, на каком пароходе приеду, но мой отец каким-то образом узнал это и оповестил весь город. Равным образом повсюду распространились слухи о моей деятельности во время Сопротивления. Даже мою боевую кличку – Баку – и ту передавали друг другу на ухо.

Баку, Жак, Бертран, фальшивые документы, война, Сопротивление – мне не было еще двадцати семи, а уже была пройдена целая жизнь. Другие жизни мне только предстояли. Быть может.

Порт. Толпа на причале. Я схожу по трапу, и глаза у меня на мокром месте. Ко мне подходит девчушка с прыгающими косичками, чтобы надеть мне на шею венок. Я наклоняюсь. За моей спиной слышатся незнакомые голоса. Фотограф делает мне знак не шевелиться, сохранить прежнюю улыбку на лице и смотреть в объектив. Все застывают, сдерживают дыхание, и это длится несколько бесконечных секунд. Полная тишина. Потом, очень медленно, жест за жестом, сцена оживает, и вновь раздаются крики. Овации, приветственные возгласы, здравицы. Вот появляется мой отец. На голове у него красная фетровая шляпа. Праздничная шляпа. Толпа расступается перед ним, давая ему проход. Наши взгляды встречаются. Этот его ожидающий взгляд, который некогда так давил на мои плечи, кажется мне сегодня куда более легким. Отец снимает шляпу и обнимает меня. Крепко прижимает к груди. Снова овации. Он отстраняет меня от себя, придерживая вытянутой рукой, и пристально смотрит мне в лицо. Но в глазах его я внезапно вижу не понятную радость и не гордость, а нечто иное. Когда он вновь привлекает меня к себе, я шепотом задаю вопрос. Он отвечает:

– Позже, дома я тебе все объясню.

Я нервничал, как бывает всегда, когда вдруг окажешься в центре неумеренного и не вполне заслуженного ликования. Тогда кажется, что несчастье притаилось где-то рядом, словно ревнивый соперник за углом. Но было кое-что и помимо дурных предчувствий: слишком многих людей не хватало в этой толпе.

Из всей моей семьи здесь был только отец. Где же остальные? И прежде всего, мой дед, лучший фотограф страны, который при любом удобном случае выстраивал нас, покрикивал на нас, слепил вспышкой своей камеры. Ни за что на свете не отказался бы он от такого снимка!

Да, это было первое, что омрачило мою радость, – фотография, сделанная без участия этого мастера! Садясь в ожидавшую меня машину, я все еще искал его глазами.

– Где же дедушка, почему я его не вижу?

– Нубара нет.

Зловещие слова, когда речь идет о семидесятилетием человеке. Я не смел прервать молчание – из страха услышать то, чего больше всего опасался.

Хоть на несколько секунд все оттянуть… и страшную правду, и слезы.

Тогда отец добавил:

– Его нет, он уехал в Америку с твоей бабкой и твоим дядей Арамом.

Я почувствовал облегчение, почти радость, словно бы мне вернули деда. Ведь после смерти дорогого существа бывает так, что все случившееся внезапно представляется кошмаром, который вот-вот должен закончиться. На секунду я испытал подобное ощущение чуда.

Вместе с тем я был очень заинтригован. Мне казалось, что Нубар давно отказался от своих планов эмигрировать.

Но вдруг меня пронзила другая тревожная мысль.

– А Иффет? Где она? Я ее тоже не видел.

– Твоя сестра в Египте. Она вышла замуж в начале войны, мы не смогли известить тебя.

– Кто ее муж?

– Ты его не знаешь. Махмуд Кармали. Из древней и знатной семьи, которая жила в Хайфе. Он работал здесь в одном английском банке, но совсем недавно его перевели в Каир. Отец у него служил в османском банке в Стамбуле. Наш зять славный малый, безупречно честный, в высшей степени любезный, но слегка… того.

При последних словах отец сделал жест, который мне уже не раз приходилось видеть: поднял глаза и ладони к небу, затем опустил их вниз, потом вновь к небу, вновь вниз, и так несколько раз, очень быстро и словно бы передразнивая молящихся. Это была его манера величать кого-либо «ханжой» или «святошей»… Понимать это буквально следовало не всегда, поскольку мой неверующий отец склонен был издеваться над любым человеком, который при нем начинал шевелить губами и перебирать четки.

– Надеюсь, сестра счастлива?

– Да, она сама его выбрала, и, по-моему, они хорошо ладят. Ты за Иффет не бойся, она умеет внушить к себе уважение. Заботы мои связаны отнюдь не с ней… Я сказал заботы? То, что мне пришлось претерпеть за последние годы, куда больше, чем заботы. Я не хотел бы портить тебе удовольствие от возвращения домой, но ты должен знать: на нас обрушилось великое несчастье. Сегодня я пережил первое радостное мгновение за четыре года. Вот увидишь, в нашем доме отныне будет не протолкнуться.

Поскольку я помнил наш дом именно таким, то фыркнул про себя с насмешкой и не без раздражения. У меня сохранились не самые лучшие воспоминания от этой постоянной толкотни, от этого вечного хождения взад и вперед.

Для моего отца дело обстояло иначе, поэтому глаза его вдруг наполнились слезами, и он яростно стиснул руки.

– Вот уже четыре года ни один человек не переступал наш порог. Как в дни моего детства, в Адане. Зачумленные!

Я положил руку ему на запястье, и глаза мои увлажнились – душу охватила скорбь прежде, чем я узнал, какая с нами стряслась беда.

* * *

– Твой брат… Селим… Да будет проклят тот день, когда он родился!

– Не говори так!

– Почему я не должен так говорить? Потому что он плоть моя и кровь? Если меня станет пожирать опухоль, я буду обязан любить ее лишь за то, что она плоть моя и кровь?

Я не посмел прервать его. Да и протестовал я только для вида, ибо никогда по-настоящему не любил своего брата.

До войны, когда я уехал, Селим был еще подростком – апатичным и жирным, ленивым и неспособным к учению, брюзгливым и злобным. Все были убеждены, что из него ничего не выйдет. И знали, какое будущее ему уготовано. Для начала он промотает свою часть наследства, а потом сядет на шею брату или сестре…

Мы все его недооценили. Я хочу сказать, недооценили его способность творить зло. Известно, что война пробуждает у иных людей ум и энергию. Иногда во благо. Но чаще наоборот.

В годы военного конфликта в стране, как и во всем мире, воцарились дефицит и снабжение по карточкам. Тут же расцвела контрабанда и подпольная торговля всякого рода. Некоторые устремились туда, чтобы выжить, другие – чтобы обогатиться. Среди них оказался и мой брат, но ему не нужно было ни выживать, ни обогащаться.

Он часто уходил из дома. Комната его находилась на отшибе, и он мог выходить в любой час дня или ночи через заднюю дверь. Отец мой ни о чем не догадывался. Если бы сестра по-прежнему жила с ними, она, конечно, заметила бы, что происходит нечто необычное. Быть может, и Селим не зашел бы так далеко. Когда же она уехала, ничто уже не могло заставить его свернуть с избранного пути.

В один прекрасный день случилось то, что должно было случиться: окружив наш дом, солдаты французской армии через громкоговоритель отдали всем приказ не сопротивляться и выходить с поднятыми руками.

Это была осада по всем правилам военного искусства, как если бы речь шла о вражеской крепости. Отца моего не удостоили и намеком на объяснение. Он исступленно кричал из окна своей спальни, что произошла несомненная ошибка. Потом с ужасом увидел, как солдаты выносят с нашего чердака джутовые мешки, сейфы, металлические бидоны, картонные коробки. То же самое нашли в пустом гараже, в стенном шкафу под внутренней лестницей и даже в комнате моего брата, в платяном шкафу и под кроватью. Этот мерзавец превратил наш дом в склад контрабандистов, а мой отец ни о чем не подозревал. Селим ухитрился также спрятать некоторые товары в фотостудии деда, к которому пришли в тот же день и обошлись с ним сходным образом.

Дело усугублялось тем, что накануне произошла вооруженная стычка на юге столицы, рядом с небольшой бухтой, которой часто пользовались контрабандисты. Один таможенник был убит, двух раненых торговцев схватили, и именно в ходе их ночного допроса всплыло имя моего брата. Он оказался – неслыханная честь для благородного рода Кетабдаров! – одним из вожаков банды; во время столкновения он находился на берегу, где поджидал товар вместе со своими сообщниками. Они-то и застрелили таможенника перед тем, как удрать. Быть может, стрелял сам Селим? Он это отрицал, и доказать это не смогли. В доме у нас были ружья, но все они лежали в своих футлярах, и ни одно из них еще не было пущено в ход. Орудие убийства так никогда и не нашли.

В тюрьму попали все. Брат, отец, дед и мой дядя по материнской линии Арам, профессор-химик Американского университета, простодушный ученый, всегда витавший в облаках своих формул и совершенно неспособный понять, что случилось, – даже мой отец понимал больше. В тюрьме оказались также садовник и его сын.

– Твой брат никогда ни в чем не нуждался! За что он так с нами поступил? – повторял отец.

Как объяснить ему, в чем нуждался мой брат? Ведь я сам мальчиком и подростком часто испытывал ощущение, что дом этот – тюрьма, из которой невозможно вырваться. Разве не возникало у меня желания крушить все и вся – мебель, стены, гостей? Что меня удерживало? Я знал, что любим. Конечно, сама чрезмерность этого обожания побуждала меня бежать как можно дальше – но лишь для того, чтобы вернуться зрелым человеком, уверенным в своих устремлениях и способным оградить их от любых посягательств. Если бы не эта убежденность в том, что меня любят, злобная горечь могла бы возобладать во мне, и в один прекрасный день, пользуясь военным временем, я тоже мог бы совершить нечто непоправимое. Убийство или самоубийство… ибо сделанное Селимом очень походило как на то, так и на другое.

Убийство и самоубийство почти удавшиеся. В годы войны с контрабандистами не церемонились, особенно если они были связаны с торговлей оружием и боеприпасами. Селиму невероятно повезло, что французский офицер, который вел это дело, полковник д’Элуар, был хорошо знаком с моим отцом. Он нередко заходил к нам до войны – на вернисажи или на диспуты. Это был человек высокообразованный – бывший студент Института восточных языков – и вдобавок коллекционер, собиравший старинные фотографии. Он знал, что мой отец и Нубар – превосходные и совершенно безобидные люди. Равным образом ему было известно, каким наказанием всегда, с самого детства, был для них мой брат. Поэтому он сделал все, чтобы побыстрее освободить их, – тем не менее они провели за решеткой тридцать пять дней! Остальные, в том числе и мой дядя Арам, вышли из тюрьмы лишь через несколько месяцев. Кроме моего брата, разумеется: однако полковнику удалось спасти ему жизнь в силу его возраста – на момент преступления он еще не достиг двадцати лет. Троих контрабандистов приговорили к смертной казни, а Селим отделался пятнадцатью годами заключения, которое благодаря целому ряду амнистий сократилось на две трети.

Для всех моих эта история стала худшим из возможных унижений. Люди, посещавшие наш дом, многие месяцы провели в страхе, что их тоже арестуют. Ведь если жилище Кетабдара превратилось в логово спекулянтов и склад контрабандных товаров, то все завсегдатаи должны вызывать подозрения, разве не так? Когда отец вышел на свободу, лишь немногие из его знакомых – жалкая горстка – осмелились поздравить его с возвращением. К этим людям, которых «можно было перечесть по пальцам одной руки», он сохранил безмерную признательность до конца жизни. А что касается прочих – всех этих «верных» друзей, некогда словно приклеенных к его столу, – с ними он поклялся никогда более не встречаться.

Вот какой была атмосфера, когда мои дед и бабка с материнской стороны решили уехать в Америку. Их сын, глубоко потрясенный тюремным заключением по столь позорному обвинению, был не в силах появиться вновь перед своими студентами. Ректор университета дал ему такую хвалебную рекомендацию, что он за несколько дней сумел получить разрешение эмигрировать вместе со всей своей семьей. Его качества несравненного химика, конечно, многое значили в ту военную пору: едва он оказался в Соединенных Штатах, как ему предложили место на заводе по производству взрывчатых веществ в Делавэре.