Текст книги "Ирония жизни в разных историях"

Автор книги: Али Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Бутылка пуста, но фактически не разбита. От этого много шума, тем не менее это великолепное громыхание. Ей очень нравится звон бьющегося стекла. Каждый раз разбивающиеся стекла звучат по-своему. Когда подбросишь вверх, получается иное звучание. Когда же швырнешь действительно изо всех сил, совсем другое. Бросаешь бутылку мягко, и шум более нежный. Если стараешься ее не разбить, а она все-таки бьется, опять же раздается новое з-з-звучание. И все эти звуки такие разные и уникальные, как те, что слышатся, когда падают с неба подснежники, и все они созданы из кристаллов воды, и ни один из них не похож на другой, вот что удивительно. Пусть пойдет снег, черт побери! Там никогда не будет снова снега, вот такая стоит жара, боже! Это был самый знойный день, какой она вообще помнила, даже в голову уже не стукнет, что когда-нибудь пойдет снег, и вообразить сейчас немыслимо, неужели такое когда-то случится, что пойдет снег? А?

Снова? Каким образом? А? В мире настолько потеплело, значит, не будет больше снега или Рождества. Маленький о-ослик благополучно везет Мэри по тропинке. Звони в колокола сегодня вечером, Вифле-е-е-ем, Вифле-е-ем, звони в свои, хм-мм, сегодня вечером, земля ничуть не отсырела, фантастическое лето, черт возьми, и сегодня она сможет спать прямо здесь, да, это было бы прекрасно, никто сюда не явится, ведь они закрывают на ночь ворота тенистого кладбища, но до сих пор не стемнело, возможно, до завтра уже ничего не предвидится, они отпирают кладбище утро-ом для прибывших посетителей, ведь перво-наперво, что им надо сделать перед работой, как она предполагает, так это увидеть своих самых близких и самых мертвых, ха-ха, утренник для близких родственников, навеки утерянных, ха-ха-ха-ха-ха, вчера вечером состоялся такой заутренник, только Богу известно, как было на самом деле рано, когда она собралась идти домой, а она ни разу не уходила отсюда, пока снова не забрезжит рассвет, и к тому времени, когда добиралась домой, становилось светло.

Вот если мобильный телефон Кэти Макленнан начнет трезвонить, и некому ответить на звонок, и тот, на другом конце, все посылает вызов, а звуковой сигнал раздается где-нибудь в траве, и никто, кроме птиц и деревьев и камней, его не слы-ы-шит.

Любопытно, какая мелодия записана в этом телефоне. Неужели из телевизионной программы? Или песенка Школьного клуба. Или, возможно, он выключен.

Вот черт, неужели она трезвеет? Уже? Посмотри, верхушки деревьев все еще качаются, вокруг темно, но она-то знает, что скоро этому наступит конец, а в бутылках уже ни капли, в любой из них, разбитой или нет. Она щупает пальцами кусочки стекла, прлипшие к этикетке, но там тоже ничего не осталось, что можно было бы выпить с внутренней части осколков и, о нет, осторожно, или обрежешься, ах ты, ублюдок, ах, дерьмо. Она сосет ранку, чтобы остановить кровь. Слава богу, что никогда языком не искала остатки алкоголя. Жаль, что нет никаких антисептиков. Вот стану доктором и тогда уж точно наведу порядок; когда ей присваивали квалификацию в колледже, то все были уверены, что при желании она сделает карьеру в любой области, независимо от выбранной профессии, потому что, по их словам, она действительно из тех, кто может включить свои мозги, но они говорят: «Ты должна будешь все сделать сама без чьей-либо помощи», —вот тогда люди увидят, что ты собой представляешь, подобно этой девочке Джаккуи, с которой никто не захочет разговаривать, потому что она похожа на трахнутую зубрилку, думает, что весь мир ей обязан жизнью, взгляни на нее, и если ты уподобишься ей, тогда добьешься того, что люди будут поддерживать отношения с этим гребаным существом, которым ты, по-твоему, являешься. Нет, лучше выиграть что-то вроде лотереи, чтобы никогда не работать, или стать известной на телевидении в такой программе, как «Дом Большого Брата», или в поп – группе, выиграть миллионы с помощью телефонного звонка в телестудию, или нет, нет, потому что она будет снайпером, присоединится к ним добровольно, не важно, нужен ли им еще один стрелок, все равно их должно быть много, на них всегда есть спрос. Всем нужны нацеленные люди. Ведь даже когда от нее воняет, нет, не как от скунса, дерьмо, все повторяется, ох, начинается, дерьмо. Неужели опять? Все снова? Она колотит тыльной стороной руки по стволу дерева выше головы, это сосна, ух ты, совсем рядом, чтобы не потревожить рану, когда она задевает ею, ох, черт возьми, три часа – не так уж поздно, три часа, это, по сути, даже не ночь, посмотри, еще видно их движение в небе, и она начинает вновь бить по дереву. Палец все еще кровоточит и бередит долбаную рану. Запомни, три – недостаточно, в следующий раз, когда Джас получит четыре, возможно, пять, попроси у Джеммы денег, скажи, что это для школьной поездки в Кинкрайгский заповедник. Возможно, он снова придет, вчера вечером было так хорошо, когда он пришел. Он пришел. Когда уже почти полностью стемнело. Все, что можно еще увидеть, так это верхушки деревьев, да и только. Как было бы хорошо. Если он снова придет сегодня вечером. Вчера вечером она видела его, он стоял между ангелами, и она подошла к нему и попросила винтовку, и, посмотрев на нее, он подпрыгнул в воздухе, тогда она подумала, что он, возможно, наркоман, и поинтересовалась, может, у него в таком случае есть что-нибудь еще, и он сказал «нет». Он просто встал, глядя на нее, и сказал:

– Нет.

– Так кто же вы тогда, егерь, что ли? – спросила она. Совершенно трезвая, она тогда подумала, что эти винтовки, возможно, предназначались для лис, или птиц, или крыс, или чего-то еще, чему не разрешалось проникать сюда, вот почему у него на обеих руках висели винтовки, и обе разломаны. В том самом смысле, который используется для этого слова, когда они приготовлены для того, чтобы их зарядить, – они открытыми, разломанными висят на обеих руках через плечо, – надо запомнить, что слово «разломанная» может иметь разное значение.

– Нет.

– Стало быть, отстреливаете животных ради забавы, что-то вроде того?

– Нет.

– Тогда стреляете по чайкам?

– Нет.

– Значит, стреляете в нарушителей, подобно наркоманам и иже с ними? Может, вы сторож?

– Нет.

– Ладно, если эти винтовки не для того, чтобы стрелять в кого-то или во что-то живое, а в этом месте больше нет ничего другого, кроме мертвых, в которых незачем стрелять, тогда в кого же вы, черт возьми, собираетесь стрелять? – удивляется она. Он выглядел несколько потрепанным, хотя по виду не скажешь, что он преступник. В то же время на полицейского или еще какого блюстителя закона он тоже мало походил. Он опустил на землю одну из винтовок и наступил на нее ногой.

– Не ругайся, – говорит он.

Он щелкнул затвором на другой винтовке, прицелился и выстрелил, наделав много шума, и когда после попадания в ангела облако каменной пыли рассеялось, она пошла посмотреть и увидела, что пуля попала в руку именно в том месте, где рука была прижата к сердцу, и вся рука была раздроблена, подобно пальцам, вдавленным дробью.

– Долбаный бриллиант! – воскликнула она, стряхивая пыль от осколков камня с трикотажной футболки.

– Уйди оттуда, – сказал мужчина шепотом, он махнул ей винтовкой, подавая знак возвратиться к нему. Потом он положил на землю винтовку, наступил на нее, поднял другую, глухо клацнул затвором, посмотрел вниз и взял ангела на прицел. Отлетело целиком плечо. Он подождал, пока птицы угомонятся и рассядутся на верхушках деревьев, и, когда все стихло, снова выстрелил из той же самой винтовки, и снова раздался птичий гвалт. Снесло макушку и лицо. Тогда он разломил свои винтовки, повесил их открытыми на плечи, повернулся и пошел.

– Можно мне сделать выстрел? – попросила она.

– Отправляйся, девочка, домой в свою постель, – говорит он ей, проходя мимо, – тебе нельзя гулять допоздна. Твои родители – явно язычники, если позволяют тебе такое.

Похоже, это ее поразило.

– Откуда вы знаете моих родителей? – крикнула она ему в спину.

Мужчина остановился. Вроде как кашлянул. Повернулся, вместе с ним сделало круг его оружие, и вернулся к ней. Он встал рядом с одной из статуй.

– Если ты честно расскажешь, что видела меня, – предупреждает он, – Бог накажет тебя. Так что не делай этого.

– Хорошо, – говорит она, подумав, пусть он будет увечным извращенцем Годфриком, раз ему так хочется. – Если ты мне дашь выстрелить из винтовки, тогда я ничего не расскажу.

Мужчина посмотрел на нее оценивающе. Бросил взгляд на часы. Поднял глаза к небу, которое проглядывало сквозь ветви деревьев. Казалось, он выдохся.

– Быстро, – решился он, – пока не рассвело и никто нас не поймал.

Раздался глухой звук клацнувшей винтовки.

– Не прикасайся, – велел он.

Он держал винтовку на уровне ее глаз. Она смотрела через прицел и ничего не могла разглядеть, он положил ей на голову руку и заставил успокоиться, вот тогда она увидела через стеклянный круг оптического прицела кружащийся темный свет, наверное, это было небо, после его закрыли деревья, и следом появился забор в конце кладбища возле канала, потом могильные надгробия, причем все они качались. Он забрал у нее оружие.

– Смотри, – сказал он, вскинув винтовку, и выстрелил в статую по пальцам руки, прижатой к подбородку. Она побежала туда и подняла с травы кусочек отбитого камня. Некоторые пальцы все еще болтались на весу у подбородка, но то место, где находилась рука, прижимающая их к подбородку, было пусто. Кусочки руки валялись в траве. Она принесла несколько. Мужчина взял их у нее и выбросил в кустарник.

– Теперь, – говорит он, – вон та, – и даже при том, что был для этого несколько староватым, он крутанулся на пятке, словно ковбой в кино, и один выстрел пришелся в голову статуи, а другой – в Библию.

Он – министр церкви. Ангелы – бездельники. Это его работа. Он показал ей различие, когда оружие готово и когда – нет.

Наступил рассвет, и мужчина исчез.

Когда она посмотрела внутрь разбитой головы той статуи, у которой он отстрелил напрочь голову и плечо, камень там был чисто белого цвета. Сегодня вечером она снова глядела на статую, волнистые волосы ангела спадали на другое плечо без головы, откуда они выросли. Тот мужчина – безупречный стрелок, вот кто он. Он – это что-то! Там многие из ангелов повреждены или отстранены от должности. Есть только один кусочек кладбища с ангелами, окруженный каналом, нигде на других участках больше нет ни единого ангела. Это чем-то напоминает разные религии, в одной есть ангелы, а в другой нет.

Она все еще недоумевает, откуда тот мужчина знает ее родителей. Они никакого отношения не имеют к религии. Он ни разу не ответил на это. Возможно, он подшучивал над ней. Интересно, если он и вправду их знает, так он знаком с ее матерью, или отцом, или с ними обоими. Вдруг он расскажет им о том, что видел ее и где она была, причем поздно ночью и далеко от дома, или что-нибудь в этом роде. Но если он не скажет Кимберли, это уже хорошо. Вот интересно, знает ли он Кимберли. Теперь она протрезвела. Что ж это такое быть трезвой? Когда начинаешь чувствовать все эти греба-а-аные ве-е-ещи, все, что есть во всей вселенной, она может чувствовать все это. Крошечный шероховатый камешек под ногой, щекочущее прикосновение травы на запястье, теплый или холодный воздух вокруг, печаль того света, что включен во всех спальнях людей, живущих в домах вдоль канала, которые она может видеть сквозь ветви деревьев, и проволочный забор, и жгучую боль в пальце, и все остальное. Она обернула палец листом щавеля, нужно сильно перетянуть им рану, чтобы не кровоточила.

Стало очень темно, как раз самое подходящее время, и если этот мужчина идет сюда, он будет здесь с минуты на минуту. У нее есть бутылка, которая никогда не разбивалась, – это поразительно, что бутылка до сих пор не разбилась; но она больше не пьяна, по крайней мере, не сильно, и ей на самом деле не только хочется, она должна увидеть, способна ли еще поразить эту цель, подобно тому, как превзойти себя, это было бы и вправду впечатляюще. Хорошо бы увидеть в нормальном состоянии, что же представляет собой ее цель. Поскольку, во-первых, ей хочется узнать, есть ли у нее на самом деле цель. Винтовка на вид была тяжелая, более массивная, чем вторая, еще секунда, и без помощи не обойтись, так как слишком трудно ее разломать, или, может, ей хочется все сделать самой – то, что она должна узнать.

Ангелы, как и подобает, подняли пустые глаза к небесам.

Мужчины все еще пьянствуют внутри могильного холма покойника.

Чайки слетаются на берег реки, готовые к зарождению утра.

Кто-то еще спит в запертой цементной кабине, возможно, девочка-путешествующая-автостопом положила голову на рюкзак или непослушный ребенок, которого полиция должна отыскать, не говоря уже о том, чтобы устроить его в свободной комнате и накормить.

Неподвижно висят тысячи тряпичных лоскутов на деревьях со старыми, низко опущенными ветвями.

Монстр спит в глубине озера, его большой плавник подрагивает в грязной воде.

Туристы спят в отелях, пансионах и посуточно сдающихся в наем комнатах, оплатив ночь и завтрак.

Добропорядочные горожане. Нерадивые горожане.

В середине ночи светло.

ЭРОЗИОННАЯ
© Перевод О. Сергеевой

Так что же надо знать обо мне для этой истории? Мой возраст? Годовой доход? Какой у меня автомобиль? Посмотрите: вот она я – в начале, в середине и в конце, неожиданно влюбленная в того, кто не может быть со мною рядом. Будоражащая мысль о ней, залитой солнцем, и совершенно новая, действующая на протяжении всего дня обнадеживающая легкомысленность, и за всем этим унылая, как перегоревшая лампочка, явь слова «никогда».

В зеркале, что висит в прихожей, мелькнуло чье-то отражение. Заглядываю туда снова. Да это же я. Впервые за много дней я увидела саму себя, такое впечатление, будто спала не раздеваясь. Иду в кухню, а там целая гора посуды, покрывшейся плесенью. Не могу вспомнить, когда из нее ели последний раз. Направляюсь в гостиную: по всему полу разбросаны книги.

Выхожу в сад и гляжу на яблоню. Это молодая яблонька, я посадила ее три года назад. Она уже ростом с меня. В первый год она дала одно яблоко, вполне съедобное, сочное и вкусное. На следующий – три. В этом году дерево усыпано маленькими, только завязавшимися яблоками; больше десятка. Хотя новые листья, кажется, умирают. Приглядевшись, замечаю, что на молодых побегах ветвей полно зеленой и лиловой тли. Сверху светлые и чистые крупные листья с другой стороны кишат насекомыми, словно вымощены булыжниками, и края у некоторых плотно свернулись, что их убивает. Когда я распрямляю эти листья, то вижу крошечные точки глубоко въевшейся грязи, как будто в каждом свернутом листочке есть свой собственный заброшенный фабричный двор.

Кругом муравьи: у основания, вверху и внизу ствола, раскачиваются на кончиках ветвей, набивают мелкой поживой тлю и душистые, плотно сжатые самые новые листья.

Середина

– Не могу долго разговаривать, – объясняет моя подруга, – подъезжаем к Лондону, скоро начнутся туннели.

– Не переживай, у меня все прекрасно, – отвечаю я. – Правда. Все хорошо. Я только хотела спросить тебя, что делать, если там по всей яблоне ползают муравьи и тля оккупировала листья.

– Только не опрыскивай ядом, – предупреждает она. – Испортишь яблоки, землю и дерево, не говоря уже о том, что уничтожишь муравьев. Это муравьиная ферма. Они там разводят тлю. Надо будет попросить их уйти. Будь вежливой. Слушай, я вхожу в…

Монастырь? Коматозное состояние? Плохое настроение? Как бы там ни было, но ее голос исчез. Вешаю телефонную трубку, переступаю через книги на полу в гостиной и возвращаюсь в сад. Иду прямо к дереву, нахожу ветку с муравьем и беру ее за конец. Поднимаю ветку к лицу до тех пор, пока муравей не окажется настолько близко, что буквально расплывается в глазах. Ничего не осознаю, кроме кончика ветви, которую держу возле рта как микрофон громкоговорителя. «Пожалуйста, уходите, – прошу я. – Это – моя яблоня, и вы убиваете листья. Пожалуйста, скажите другим муравьям, чтобы те ушли вместе с вами».

– Решили заняться садоводством? – интересуется мой сосед через забор.

Интересно, что он имеет в виду, когда спрашивает: «Почему вы снова дома среди бела дня, а не на работе?»

– Вы рано вернулись домой, – замечаю я.

– Выходной день, – говорит он. – А как у вас дела? Что-то не ладится?

Что означает: «Вы попали под сокращение штатов? Вас уволили? Теперь я зарабатываю больше, чем вы? Вы еще сможете платить по закладной или придется продать дом? И сколько за него дадут, потому что, вероятно, мой будет стоить дороже, так как я его больше благоустраивал, чем вы свой».

– Нет-нет, что вы, у меня все хорошо, – говорю я. И уточняю, что нахожусь в длительном отпуске. – Вы не знаете, что делать с муравьями?

– С муравьями? – переспрашивает он. – Их надо уничтожать. Это единственный выход. Иначе они расползутся повсюду.

Иными словами, он хочет сказать: они не должны проникнуть в мой сад.

Он вытаскивает газонокосилку из сарая, косит траву на лужайке, хотя всего три дня назад это делал, затем снова прячет газонокосилку.

Вот что он теперь имеет в виду: вы редко косите траву у себя на лужайке. Взгляните на свой сад. Посмотрите на него, ради бога.

Он заходит в дом; слышно, как хлопнула дверь черного хода. Я выжидающе стою возле дерева приблизительно полчаса. Муравьи, похоже, не собираются покидать яблоню. Конечно же, они и не думают уходить. Тогда вытаскиваю из сарая старый велосипед, отправляюсь в торговый комплекс и всю дорогу думаю о коже с внутренней стороны ее руки и о том, какие могут быть при этом ощущения, и мысленно представляю изгиб и тяжесть ее груди, вздымающейся у моих губ, прямо у меня перед глазами, так что когда я добираюсь до пассажа, то захожу в супермаркет, потому что именно туда обычно хожу, а не в магазин «Сделай сам», куда намеревалась зайти. Я стою посередине прохода между фруктами и овощами и никак не могу понять, зачем я здесь.

Девушка-стажер раскладывает на стеллаже гладкие персики. На вид ей лет пятнадцать. Надпись на ее именном значке гласит: Анжела здесь для того, чтобы помогать.

Рассказываю Анжеле о муравьях. Она глядит на меня так, будто ничего более странного в своей жизни никогда не слышала. Рассматривает мою одежду и волосы. Потом разворачивается и идет прочь. Несколько минут спустя ко мне выходит женщина лет тридцати. На ее значке написано: ЭЛЕН СЕЛЛАР, СУПЕРВАЙЗЕР.

– Чем я могу вам помочь? – спрашивает она.

Рассказываю ей о муравьях.

– Посыпьте молотым красным перцем, – советует она. – Муравьи никогда не поползут по молотому перцу. Им не нравится пачкать лапки в перце.

– Спасибо, – говорю в ответ.

Направляюсь к стеллажам со специями и беру четыре пачки молотого красного перца. Это перец средней остроты, не очень крепкий, переживаю, как бы сильно не навредить муравьям. Анжела и Элен Селлар не сводят с меня глаз, пока я оплачиваю товар и ухожу; они продолжают наблюдать за мной через окно магазина, когда я снимаю замок с велосипеда.

Возвратившись в сад, я устанавливаю границу вокруг дерева с помощью содержимого двух пачек. Муравьи продолжают бегать вверх-вниз и под деревом прямо по порошку оранжевого цвета, как будто его там и в помине нет, как будто там просто чуть больше насыпано земли.

Захожу в дом и звоню отцу.

– Я смотрю футбол, – говорит он.

– Не вешай трубку, – кричу я.

Тут же снова набираю номер его телефона. Отец долго не отвечает.

– Ну, что такое? – возмущается он, подняв трубку. – Покрась ствол в белый цвет. Они не любят белый цвет. И никогда не ползают по белому. Только не весь ствол, и не наводи лоск, ради бога, иначе повредишь дерево. Возьми эмульсию. Сделай вокруг белое кольцо, это их остановит.

Опять направляюсь в сарай и отыскиваю там старую банку краски. Взламываю с помощью отвертки крышку. Никак не могу найти шетку, поэтому приходится использовать отвертку, для того чтобы покрыть трехдюймовым слоем белой краски все вокруг основания ствола.

Сижу на траве и жду, когда высохнет краска. Вижу, что ни одного муравья она не задержала, пока была влажной.

Конец

Сбиваю муравья с кончика ветки. Другого снимаю с дерева и давлю. Вижу, как еще один бежит вниз по стволу и убиваю его большим пальцем. Несколько муравьев на стволе запаниковали. Я пытаюсь убить как можно больше. Потом прекращаю их убивать. Ведь они могут уничтожить дерево, если захотят. Что я тогда смогу сделать? Ничего.

Я возвращаюсь в дом и начинаю раскладывать книги по полкам в алфавитном порядке.

Позже опять выхожу в сад и начинаю окапывать дерево. Копаю глубоко, к корням. Даже при том, что этому дереву только три года, корни у него очень крепкие. Лопатой разрезаю их, а затем со всей силы тяну дерево на себя, пока не вытаскиваю его из земли.

Начало

Я влюбилась.

Говоря образно, иду однажды по дороге, и вдруг меня как молнией пронзило. Эта молния – странное происшествие; ни дождя, ни особой облачности, прекрасный день, хотя на юге было очень жарко, а на севере прохладно, и, возможно, от столкновения этих двух фронтов вспыхнула молния. И в тот же миг возникло такое ощущение, словно кто-то попал мне в затылок бейсбольной битой или подключил меня к электрической розетке, и от этого мое тело вспыхнуло. Меня ошеломило то, что я пылаю. Из-под моей одежды идет настолько яркий свет, что я невольно прикрываю глаза. Начиная с кончиков рукавов свет струится по моим рукам. Прячу руки под себя и, прищурившись, сажусь на обочину.

Она останавливает автомобиль посреди дороги. Бросив дверь открытой, торопливо идет туда, где я сижу. Она оживлена и тоже сияет. Она напоминает лето. «Я увидела тебя, увидела все это», – говорит она мне. И описывает тот стремительно вылетевший с неба поток света, угодивший, по ее словам, мне прямо в затылок. Наверняка в моих волосах есть выжженное пятно, и когда я притрагиваюсь к затылку, то все еще можно различить едва уловимый запах паленого.

Могу сказать, что у нее желтые волосы.

Еще могу сказать, что ей около двадцати пяти лет.

Понятия не имею, какой у нее автомобиль.

Минуло несколько дней, недель, возможно месяцев, а я все еще влюблена в небо, в землю, в пчел, собирающих пыльцу с венчиков цветов. Я просыпаюсь влюбленной. И влюбленной засыпаю. По моей яблоне ползают муравьи, уничтожая ее листья. Пусть ползают. Я люблю их всех, каждый их невидимый глазу след ДНК (дезоксирибонуклеиновой кислоты), что они оставляют на коре. Удачи им. Надеюсь, что их тля процветает. Я люблю их тлю. Еще я влюблена не только в свою подругу, которую люблю, так или иначе, потому что она – моя подруга, но также в своего соседа, и в Анжелу и Элен Селлар из супермаркета. Я люблю моего ворчливого отца. Захожу из сада в дом и сажусь в гостиной, окруженная книгами, которые я побросала с полок, ибо как же иначе заставить себя вновь взять их в руки и открыть? Открываю наугад старый словарь двадцатого столетия. Всему дано значение. Гордиев: как гордиев узел. Материальный означает осязаемый. Потребность означает желание того, без чего нельзя обойтись; состояние, требующее удовлетворения; необходимость. Припой – цинк с примесью. Проблеск – маленький поток света, луч, вспышка, часто используется фигурально, например, проблеск надежды, проблеск понимания.

Лежу на полу, голова – на одной стопке книг, а ноги – на той, что повыше, пристально смотрю на потолок со старым светильником, засиженным мухами, и в этом месте истории даже потолок великолепен.