Текст книги "Поэтический мир прерафаэлитов"

Автор книги: Альфред Теннисон

GONE

 
To touch the glove upon her tender hand,
To watch the jewel sparkle in her ring,
Lifted my heart into a sudden song
As when the wild birds sing.
 
 
To touch her shadow on the sunny grass,
To break her pathway through the darkened wood,
Filled all my life with trembling and tears
And silence where I stood.
 
 
I watch the shadows gather round my heart,
I live to know that she is gone —
Gone, gone for ever like the tender dove
That left the Arch alone.
 

Dante Gabriel Rossetti DANTE’S DREAM AT THE TIME OF THE DEATH OF BEATRICE Watercolour on paper. 1856 Tate, London

Данте Габриэль Россетти СОН ДАНТЕ О СМЕРТИ БЕАТРИЧЕ Бумага, акварель. 1856 Галерея Тейт, Лондон

К УМЕРШЕЙ

 
Ее перчатку трону невзначай,
Ее кольцо порой в глаза блеснет —
И песня к небу рвется из груди
Каскадом птичьих нот.
 
 
Пройду ль ее тропой сквозь темный лес,
Ложится ль тень ее на летний луг, —
Охватит дрожь, и не вздохнуть от слез,
И – тишина вокруг.
 
 
А ныне – к сердцу подступает мрак,
Твержу: она ушла, ушла навек,
Навеки прочь, как голубь, навсегда
Покинувший Ковчег.
 

Перевод С. Лихачевой

THE PASSING OF LOVE

 
Oh God forgive me that I ranged
My life into a dream of love!
Will tears of anguish never wash
The passion from my blood?
 
 
Love kept my heart in a song of joy,
My pulses quivered to the tune;
The coldest blasts of winter blew
Upon me like sweet airs in June.
 
 
Love floated on the mists of morn
And rested on the sunset’s rays;
He calmed the thunder of the storm
And lighted all my ways.
 
 
Love held me joyful through the day
And dreaming ever through the night;
No evil thing could come to me,
My spirit was so light.
 
 
O Heaven help my foolish heart
Which heeded not the passing time
That dragged my idol from its place
And shattered all its shrine.
 

ЛЮБОВЬ ПРОШЛА

 
Господь, прости мне: жизнь свою
Свела я к чаянью любви!
Когда ж потоки горьких слез
Угасят страсть в крови?
 
 
Любовь слагала свой напев,
И сердце билось песне в лад,
И веял мне в дыханье вьюг
Июньский аромат.
 
 
Любовь плыла в рассветной мгле,
Чтоб бликом дня в глаза сверкнуть,
Дремала в солнечных лучах
И освещала путь.
 
 
Любовь меня пленяла днем,
А ночью грезилась во сне;
Прочь от меня бежало зло —
Так сладко было мне.
 
 
О сердце глупое! Зачем
Ты счета не вело годам?
Низложен ими мой кумир
И уничтожен храм.
 

Перевод С. Лихачевой

FRAGMENT OF A BALLAD

 
Many a mile over land and sea
Unsummoned my love returned to me;
I remember not the words he said
But only the trees moaning overhead.
 
 
And he came ready to take and bear
The cross I had carried for many a year,
But words came slowly one by one
From frozen lips shut still and dumb.
 
 
How sounded my words so still and slow
To the great strong heart that loved me so,
Who came to save me from pain and wrong
And to comfort me with his love so strong?
 
 
I felt the wind strike chill and cold
And vapours rise from the red-brown mould;
I felt the spell that held my breath
Bending me down to a living death.
 

ОТРЫВОК ИЗ БАЛЛАДЫ

 
Из дальней страны, по земле и волне
Незваным любимый вернулся ко мне;
Не помню, что молвил с порога мне он,
Но помню, как ветер стонал среди крон.
 
 
Пришел он, принять в свои руки готов
Мой крест – я несла его много годов,
Но я неохотно цедила слова,
И губы немели, открывшись едва.
 
 
Должно быть, задел этот тон ледяной
Отважное сердце, что дышит лишь мной:
Домой не любовь ли его привела —
Меня охранить от обиды и зла?
 
 
И ветер ярился, и хладен и рьян,
И маревом белым оделся курган,
И словно заклятье сдавило мне грудь,
Чтоб к смерти при жизни меня подтолкнуть.
 

Перевод С. Лихачевой

A YEAR AND A DAY

 
Slow days have passed that make a year,
Slow hours that make a day,
Since I could take my first dear love
And kiss him the old way;
Yet the green leaves touch me on the cheek,
Dear Christ, this month of May.
 
 
I lie among the tall green grass
That bends above my head
And covers up my wasted face
And folds me in its bed
Tenderly and lovingly
Like grass above the dead.
 
 
Dim phantoms of an unknown ill
Float through my tired brain;
The unformed visions of my life
Pass by in ghostly train;
Some pause to touch me on the cheek,
Some scatter tears like rain.
 
 
A shadow falls along the grass
And lingers at my feet;
A new face lies between my hands —
Dear Christ, if I could weep
Tears to shut out the summer leaves
When this new face I greet.
 
 
Still it is but the memory
Of something I have seen
In the dreamy summer weather
When the green leaves came between:
The shadow of my dear love’s face —
So far and strange it seems.
 
 
The river ever running down
Between its grassy bed,
The voices of a thousand birds
That clang above my head,
Shall bring to me a sadder dream
When this sad dream is dead.
 
 
A silence falls upon my heart
And hushes all its pain.
I stretch my hands in the long grass
And fall to sleep again,
There to lie empty of all love
Like beaten corn of grain.
 

Arthur Hughes IN THE GRASS Oil on canvas. 1864–1865 Sheffield City Art Galleries

Артур Хьюз В ТРАВЕ Холст, масло. 1864–1865 Художественная галерея Шеффилда

ДЕНЬ И ГОД

 
И сколько их прошло с тех пор —
Минут, часов и дней —
Как целовала я тебя
То робко, то сильней?
Но этот май – прекрасен он
Невинностью ветвей.
 
 
И я лежу в густой траве,
А надо мной – листва.
Мое – чужое мне – лицо
Опутала трава —
Печально, нежно, словно я
Лежу в траве мертва.
 
 
Неясный безымянный страх
В усталый мозг проник.
Идут фантомы прошлых лет
В забвенье – напрямик:
Но кто заплачет, кто-то вдруг
Коснется губ на миг.
 
 
Тень опустилась не спеша
На мягкую траву.
Я узнаю его лицо:
При встрече наяву
Слезами заглушила б я
Немолчную листву.
 
 
Но, память, это только ты —
Былого лоскуток.
И нас разъединил листвы
Мерцающий поток:
Стал образ милого лица
Обманчив и далек.
 
 
Река, бегущая с холма
Столетья напролет,
И сотни птичьих голосов,
Сплетенных в хоровод,
Навеют новую печаль,
А прежняя уйдет.
 
 
Боль улетела. Тишина
На много долгих миль.
Исчерпана моя любовь,
И позабыта быль.
И я лежу в траве – зерно,
Измолотое в пыль.
 

Перевод А. Строкиной

КОВЕНТРИ ПАТМОР
COVENTRY PATMORE

Джон Сингер Сарджент ПОРТРЕТ КОВЕНТРИ ПАТМОРА 1894 Национальная галерея, Лондон

КОВЕНТРИ ПАТМОР (23 ИЮЛЯ 1823–26 НОЯБРЯ 1896)

Английский поэт и литературный критик. Родился в Вудфорде (Эссекс), в семье писателя П. Дж. Патмора, от которого унаследовал склонность к литературным занятиям. Сын К. Патмора, Генри Джон Патмор (1860–1883), в свою очередь, тоже стал поэтом.

В 1844 г. Ковентри Патмор опубликовал небольшой томик «Стихотворения». Огорченный нелестными критическими отзывами (в частности, разгромной статьей в журнале «Блэквудз»), скупил и уничтожил остаток тиража; однако благодаря этой публикации автор познакомился со многими известными литераторами современности, в том числе с Д. Г. Россетти, а через него – с У. Х. Хантом, и оказался вовлечен в Братство прерафаэлитов: свою поэму «Времена года» он опубликовал на страницах журнала The Germ.С 1846 г. занимал должность помощника библиотекаря в Британском музее, свободное время посвящая поэзии. В 1854 г. выходит первая часть его наиболее известной поэмы «Домашний ангел»; все 4 части поэмы – «Обрученные» (The Betrothed),«Свадьбы» (The Espousals),«Верность навеки» (Faithful For Ever)и «Победы любви» (The Victories of Love) – были опубликованы целиком в 1863 г. В поэме воплощен расхожий викторианский образ идеальной жены / идеальной женственности: жена должна быть безоглядно предана и безоговорочно покорна своему мужу, беспомощна, кротка, очаровательна, в избытке наделена способностью к самопожертвованию и сочувствию, чиста и непорочна. Этот миф надолго утвердился в сознании: более чем полвека спустя В. Вульф писала, что задача всякой женщины-писательницы – «убить Домашнего Ангела».

Собрание стихотворений Патмора в двух томах было опубликовано в 1886 г., с предисловием, которое могло бы послужить эпитафией автору: «Я написал немного, но – только самое лучшее; я никогда не высказывался, если мне нечего было сказать, и не жалел времени и сил на то, чтобы слова мои зазвучали правдиво». Патмор занимался и литературной критикой, опубликовав книги «Принцип в искусстве» (Principle in Art,1879), отдельные главы которой посвящены творчеству Дж. Китса, П. Б. Шелли, У. Блейка и Д. Г. Россетти, и «Religio poetae» (1893).

В списке из 57 имен «Бессмертных», составленном У. Х. Хантом («не существует иного Бессмертия, нежели то, что сосредоточено в этих именах»), значится и имя Патмора – отмеченное одной звездочкой.

THE TOYS

 
My little Son, who look’d from thoughtful eyes
And moved and spoke in quiet grown-up wise,
Having my law the seventh time disobey’d,
I struck him, and dismiss’d
With hard words and unkiss’d,
– His Mother, who was patient, being dead.
Then, fearing lest his grief should hinder sleep,
I visited his bed,
But found him slumbering deep,
With darken’d eyelids, and their lashes yet
From his late sobbing wet.
And I, with moan,
Kissing away his tears, left others of my own;
For, on a table drawn beside his head,
He had put, within his reach,
A box of counters and a red-vein’d stone,
A piece of glass abraded by the beach,
And six or seven shells,
A bottle with bluebells,
And two French copper coins, ranged there with careful art,
To comfort his sad heart.
So when that night I pray’d
To God, I wept, and said:
Ah, when at last we lie with tranced breath,
Not vexing Thee in death,
And Thou rememberest of what toys
We made our joys,
How weakly understood
Thy great commanded good,
Then, fatherly not less
Than I whom Thou hast moulded from the clay,
Thou'lt leave Thy wrath, and say,
‘I will be sorry for their childishness.’
 

ИГРУШКИ

 
Сынишка мой, —
Он грустным взглядом в мать
И вовсе не шалун,
Но тут опять
В который раз нарушил мой запрет.
Его я шлепнул и отправил спать,
На сон грядущий не поцеловав.
Я был суров, я был неправ;
Но я не мать,
А матери давно уж нет!
Немного погодя,
Встревожась, я поднялся убедиться,
Уснул он или нет.
Он спал – и глубоко дышал во сне,
Но были влажны длинные ресницы.
Я влагу их губами осушил —
И сам не прослезился еле:
На столике, придвинутом к постели,
Малыш мой перед сном расположил
Все, что могло его утешить в горе:
Узорный камень, найденный у моря,
Шесть раковин, кусок стекла,
Обкатанный волной, коробку фишек,
Подснежник в склянке, пару шишек, —
Устроив так, чтобы рука могла
Ласкать сокровища свои…
                               – О Боже! —
Воскликнул я, – когда мы все заснем
И больше раздражать тебя не сможем,
Тогда припомни, что служило нам
Игрушками, какой бесценный хлам
Нас утешал на этом свете, —
И гнев на неразумных удержи,
И улыбнись, и как отец скажи:
Я их прощу,
Они ведь только дети.
 

Перевод Г. Кружкова

THE KISS

 
‘I saw you take his kiss.’
ʽʼTis true.’
‘O, modesty!’
‘’Twas strictly kept.’
‘He thought me asleep; at least, I knew
‘He thought I thought he thought I slept.’
 

ПОЦЕЛУЙ

 
– Тебя он целовал!
– Да, целовал.
– А как же скромность?
– Грань не преступлю.
Он думал, что я сплю, или считал,
Что думаю – он думает, что сплю.
 

Перевод А. Круглова

CONSTANCY REWARDED

 
I vow’d unvarying faith, and she,
To whom in full I pay that vow,
Rewards me with variety
Which men who change can never know.
 

НАГРАДА ЗА ПОСТОЯНСТВО

 
Мой долг и верность неизменны,
Ее не оскорблю обманом —
Я с ней вкушаю перемены,
Что и не снились донжуанам.
 

Перевод А. Круглова

U NTHRIFT

 
Ah, wasteful woman! she who may
On her sweet self set her own price,
Knowing man cannot choose but pay,
How she has cheapen’d Paradise!
How given for nought her priceless gift,
How spoil’d the bread and spill’d the wine,
Which, spent with due, respective thrift,
Had made brutes men, and men divine.
 

РАСТОЧИТЕЛЬСТВО

 
Ах, женщина – транжира из транжир!
Пленяя равно нищих и вельмож,
Готовых заплатить зовешь на пир.
Как дешево ты рай распродаешь!
Огонь священный превратив в товар,
Сгноила хлеб, вино ты разлила,
А сбереженный, мог бесценный дар
Скоту дать душу, мужу дать крыла.
 

Перевод А. Круглова

ДЖОН РЁСКИН
JOHN RUSKIN

Джордж Ричмонд ПОРТРЕТ ДЖОНА РЁСКИНА Ок. 1857 Национальная портретная галерея, Лондон

ДЖОН РЁСКИН (8 ФЕВРАЛЯ 1819–20 ЯНВАРЯ 1900)

Английский писатель, художник, теоретик искусства, литературный критик и поэт. Родился в Лондоне, в семье богатого торговца. Учился в Оксфордском университете и впоследствии сам читал там курс искусствоведения (в 1869 г. его избрали первым почетным профессором искусств Оксфордского университета). Став лектором, он указывал на важность изучения геологии и биологии будущими пейзажистами, а также предложил ввести практику научного рисования. Среди его работ наиболее известны «Лекции об искусстве» (Lectures on Art,1870), «Художественный вымысел: прекрасное и безобразное» (Fiction: Fair and Foul),«Английское искусство» (The Art of England),«Современные художники» ( Modern Painters),«Природа готики» (The Nature of Gothic).Рёскин многое сделал для укрепления позиций молодого движения (например, статья «Прерафаэлиты», 1851 г.), защищая художников-прерафаэлитов от нападок критики и выдвигая в качестве идеала искусство Средневековья и Раннего Возрождения. Вместе с Уильямом Моррисом и другими прерафаэлитами он пытался противостоять влиянию современной «машинной» цивилизации, создавая мастерские, где применялся бы только творческий ручной труд. Сам Рёскин возглавил первую такую мастерскую, носившую название Гильдия святого Георга. Творчество Рёскина оказало значительное влияние на Уильяма Морриса, Оскара Уайльда, Марселя Пруста. В Новом Свете его идеи пыталась воплотить в жизнь сеть коммун – так называемые «колонии Рёскина» в Теннесси, Флориде, Небраске и Британской Колумбии.

CHRIST CHURCH, OXFORD. NIGHT

 
Faint from the bell the ghastly echoes fall,
That grates within the grey cathedral tower —
Let me not enter through the portal tall,
Lest the strange spirit of the moonless hour
Should give a life to those pale people, who
Lie in their fretted niches, two and two —
Each with his head on pillowy stone reposed,
And his hands lifted, and his eyelids closed.
 
 
From many a mouldering oriel, as to flout
Its pale, grave brow of ivy-tressed stone,
Comes the incongruous laugh, and revel shout —
Above, some solitary casement, thrown
Wide open to the wavering night wind,
Admits its chill – so deathful, yet so kind,
Unto the fevered brow and fiery eye
Of one, whose night hour passeth sleeplessly.
 
 
Ye melancholy chambers! I could shun
The darkness of your silence, with such fear,
As places where slow murder has been done.
How many noble spirits have died here —
Withering away in yearnings to aspire,
Gnawed by mocked hope – devoured by their own fire!
Methinks the grave must feel a colder bed
To spirits such as these, than unto common dead.
 

КРАЙСТ-ЧЕРЧ-КОЛЛЕДЖ, ОКСФОРД. НОЧЬ

 
Вновь эхо колокольное падет
С высокой башни старого собора —
Я не войду под этот темный свод,
Чтоб чуждый дух безлунного простора
Не оживил фигур, что мирно спят
В глубоких нишах много лет подряд —
Спят рыцари и знатные вельможи
На мраморном, своем последнем ложе.
 
 
В урочный час из-под надгробных плит,
Поросших мхом и бледной повиликой,
То пение, то смех, то стон звучит —
И под покровом ночи темноликой
Им вторит ветер в сумраке густом
И осеняет мертвенным крылом
Того, кто страждет и душой томится,
Того, кому ночной порой не спится.
 
 
О, эти своды! Как же мне постыла
Их беспросветная немая глушь,
Здесь столько пламенных сердец остыло
И столько здесь погибло чистых душ
От чаяний пустых и слов надменных,
От подвигов святых и мыслей бренных.
И страшен этим душам стылый мрак,
Ведь им покой не обрести никак.
 

Перевод Е. Третьяковой

REMEMBRANCE

 
I ought to be joyfull, the jest and the song
And the light tones of music resound through the throng;
But its cadence falls dully and dead on my ear,
And the laughter I mimic is quenched in a tear.
 
 
For here are no longer, to bid me rejoice,
The light of thy smile, or the tone of thy voice,
And, gay though the crowd that’s around me may be,
I am alone, Adele, parted from thee.
 
 
Alone, said I, dearest? Oh, never we part, —
For ever, for ever, thou’rt here in my heart;
Sleeping or waking, where’er I may be,
I have but one thought, and that thought is of thee.
 
 
When the planets roll red through the darkness of night,
When the morning bedews all the landscape with light,
When the high sun of noon-day is warm on the hill,
And the breezes are quiet, the green leafage still;
 
 
I love to look out o’er the earth and the sky,
For Nature is kind, and seems lonely as I;
Whatever in Nature most lovely I see,
Has a voice that recalls the remembrance of thee.
 
 
Remember – remember. – Those only can know
How dear is remembrance, whose hope is laid low;
’Tis like clouds in the west, that are gorgeous still,
When the dank dews of evening fall deadly and chill;
 
 
Like the bow in the cloud that is painted so bright, —
Like the voice of the nightingale, heard through the night,
Oh! sweet is remembrance, most sad though it be,
For remembrance is all that remaineth for me.
 

ПАМЯТЬ

 
Средь веселой толпы, звонких песен, острот
Мне б забыться и тоже кутить без забот,
Только звуки веселья не радуют слух —
Я сквозь слезы смеюсь, к общим радостям глух.
 
 
Мое счастье ушло – ты уже не со мной,
Свет улыбки твоей и твой голос родной
Даже в шумной толпе не дают мне забыть:
Я опять одинок, и с тобой мне не быть.
 
 
Одинок? Ну уж нет! Ни за что, никогда!
В моем сердце, Адель, ты пребудешь всегда,
Наяву и во сне, из-за гор и морей
Я стремлюсь лишь к тебе, ненаглядной моей.
 
 
Когда в небе полночном планеты кружат,
Когда утром роса умывает мой сад,
Когда ясное солнце восходит в зенит,
И, заснув, ветерок в камышах не шумит,
 
 
Как мне мил этот Мир и как милостив он,
Он ведь тоже, как я, быть один обречен.
И, прекрасное в Мире всем сердцем любя,
Я, любуясь, всегда вспоминаю тебя.
 
 
Помни, помни – и знай: память чтит только тот,
Кто давно без надежд и мечтаний живет.
Память облаком светлым в закатных лучах
Прогоняет вечернюю темень и страх.
 
 
Как над облаком радуга яркой волной
И как трель соловья в час унылый ночной,
Память – наша услада и наша печаль:
Мне осталось лишь то, что я помню. Как жаль.
 

Перевод Е. Третьяковой

КРИСТИНА ДЖОРДЖИНА РОССЕТТИ
CHRISTINA GEORGINA ROSSETTI

ПОРТРЕТ КРИСТИНЫ ДЖОРДЖИНЫ РОССЕТТИ Фотография с рисунка Д. Г. Россетти 1877 Национальная портретная галерея, Лондон

КРИСТИНА ДЖОРДЖИНА РОССЕТТИ (5 ДЕКАБРЯ 1830–29 ДЕКАБРЯ 1894)

Поэтесса, сестра живописца и поэта Данте Габриэля Россетти. Родилась в Лондоне, в семье литературного критика, художника и поэта, итальянца по происхождению. Получила домашнее образование под руководством матери, читавшей вместе с ней религиозные сочинения, классику, волшебные сказки и романы. Начала писать стихи с шести лет, в основном подражая любимым поэтам, затем принялась экспериментировать с известными формами – сонетами, гимнами и балладами, черпая сюжеты из Библии, народной поэзии и житий святых. Как только было основано Братство прерафаэлитов, Кристина Россетти стала его активной участницей.

Начало ее литературной карьере положили публикации в «Атенее» (1848) и в прерафаэлитском журнале The Germ(1850). Самый известный сборник – «Рынок гоблинов и другие стихи» – вышел в 1862 г. и вызвал похвалу критиков. В ее произведениях, демонстрирующих безупречное владение самыми разными поэтическими формами, нередки темы искушения и спасения, религиозные размышления, раздумья о роли женщины в обществе, мотивы чувственной страсти, страдания и искупления, расплаты за минутный порыв. Поэтессу всегда занимала мысль о том, как достойно встретить смерть, утешить близких, облегчить расставание («В гору», «Помни», «Песня», «Когда я умру»). Стихи для детей – еще одна грань ее таланта. Опыт, приобретенный Кристиной Россетти в юности, когда она преподавала в частной школе, пригодился ей впоследствии: она написала множество детских стихов, а в 1872 году был опубликован сборник «Динь-дон» (Sing-Song),вошедший в золотой фонд английской литературы для детей.

Во второй половине XX в. произошло вторичное «открытие» Кристины Россетти. Вирджиния Вульф, ценившая ее не меньше, чем поэта-лауреата А. Теннисона, писала о ней: «Поэзия Россетти будит в нас такой порыв и восторг потому, что каждому из нас знакомы переполняющие ее чувства».

UP-HILL

 
Does the road wind up-hill all the way?
     Yes, to the very end.
Will the day’s journey take the whole long day?
     From morn to night, my friend.
 
 
But is there for the night a resting-place?
     A roof for when the slow dark hours begin.
May not the darkness hide it from my face?
     You cannot miss that inn.
 
 
Shall I meet other wayfarers at night?
     Those who have gone before.
Then must I knock, or call when just in sight?
     They will not keep you waiting at that door.
 
 
Shall I find comfort, travel-sore and weak?
     Of labour you shall find the sum.
Will there be beds for me and all who seek?
     Yea, beds for all who come.