Текст книги "Поэтический мир прерафаэлитов"

Автор книги: Альфред Теннисон

ПЕРЕД ЗЕРКАЛОМ
(ОТРЫВОК)

 
Средь алых роза белая
      Не так бела,
И примула несмелая,
      Что расцвела
Под стужею мятежной,
Дрожа красою нежной,
      Не ярче белоснежного чела.
 
 
Запретная, забытая,
      Сложив крыла,
Молчит любовь – где скрытая
      Печаль легла?
Твой полдень скоро минет,
Восторг души остынет,
      О роза, чьей любви не знать тепла!
 
 
Раздели ветры шалые
      Сад догола,
И лепестки усталые
      Метель смела.
Прошла пора цветений,
И светлый пир осенний
      Прогнала стужа и ночная мгла.
 

Перевод А. Круглова

AT PARTING

 
For a day and a night Love sang to us, played with us,
Folded us round from the dark and the light;
And our hearts were fulfilled of the music he made with us,
Made with our hearts and our lips while he stayed with us,
Stayed in mid passage his pinions from flight
For a day and a night.
 
 
From his foes that kept watch with his wings had he hidden us,
Covered us close from the eyes that would smite,
From the feet that had tracked and the tongues that had chidden us
Sheltering in shade of the myrtles forbidden us
Spirit and flesh growing one with delight
For a day and a night.
 
 
But his wings will not rest and his feet will not stay for us:
Morning is here in the joy of its might;
With his breath has he sweetened a night and a day for us;
Now let him pass, and the myrtles make way for us;
Love can but last in us here at his height
For a day and a night.
 

НА ПРОЩАНИЕ

 
День один и одну только ночь нас качала
Любовь. Свет и тьма были схожи точь-в-точь.
В нас играла и в музыку нас облачала,
На губах и в сердцах наших песней звучала,
Не спешила на крыльях распахнутых прочь
День один и одну только ночь.
 
 
От врагов недреманных крылом защищала,
Укрывала от тех, кто до зрелищ охоч,
От толпы, что гнала, от молвы, что стращала
И забыться под миртами нам запрещала.
Дух и плоть в единенье могли изнемочь
День один и одну только ночь.
 
 
Но лишь солнце взошло, как она заскучала,
Рядом с нами томиться ей стало невмочь.
День и ночь нас дыханьем своим услащала…
Пусть идет. Что нам мирты – любому сначала
На такой высоте удержаться бы смочь
День один и одну только ночь.
 

Перевод М. Фаликман

THE SALT OF THE EARTH

 
If childhood were not in the world,
      But only men and women grown;
No baby-locks in tendrils curled,
      No baby-blossoms blown;
 
 
Though men were stronger, women fairer,
      And nearer all delights in reach,
And verse and music uttered rarer
      Tones of more godlike speech;
 
 
Though the utmost life of life’s best hours
      Found, as it cannot now find, words;
Though desert sands were sweet as flowers,
      And flowers could sing like birds:
 
 
But children never heard them, never
      They felt a child’s foot leap and run, —
This were a drearier star than ever
      Yet looked upon the sun.
 

Arthur Hughes THE KING’S ORCHARD Oil on canvas. Circa 1858 Fitzwilliam Museum, Cambridge

Артур Хьюз КОРОЛЕВСКИЙ САД Холст, масло. Ок. 1858 Музей Фицуильяма, Кембридж

СОЛЬ ЗЕМЛИ

 
Когда бы дети всей земли
      (Кудряшки, губки, щечки)
Вдруг разом улететь смогли,
      Как чудо-ангелочки,
 
 
Мужчины стали бы бойчей,
      А женщины – прелестней,
И мог поспорить звук речей
      С сонетом или песней,
 
 
Для чувств нашлись бы вдруг слова,
      Сокрытые доселе,
Пустыня, что была мертва,
      Цвела, а розы – пели,
 
 
И только дети б никогда,
      Все это не видали,
Земля б угасла, как звезда
      Унынья и печали.
 

Перевод Е. Савельевой

SLEEP

 
Sleep, when a soul that her own clouds cover
Wails that sorrow should always keep
Watch, nor see in the gloom above her
    Sleep,
 
 
Down, through darkness naked and steep,
Sinks, and the gifts of his grace recover
Soon the soul, though her wound be deep.
 
 
God beloved of us, all men’s lover,
All most weary that smile or weep
Feel thee afar or anear them hover,
    Sleep.
 

СОН

 
Спи, пусть под темными облаками
Дух твой томится, скорбью пленен,
Спи, и развеет мрак пред очами
    Сон.
 
 
Тьму разрывая, спустится он,
Бог полуночный, возлюбленный нами,
Чтобы наутро ты был исцелен,
 
 
Ибо он властвует над сердцами.
Счастлив ты или бедой сокрушен —
Всех нас овеет своими крылами
    Сон.
 

Перевод Е. Савельевой

THE ROUNDEL

 
A roundel is wrought as a ring or a starbright sphere,
With craft of delight and with cunning of sound unsought,
That the heart of the hearer may smile if to pleasure his ear
    A roundel is wrought.
 
 
Its jewel of music is carven of all or of aught —
Love, laughter, or mourning, – remembrance of rapture or fear —
That fancy may fashion to hang in the ear of thought.
 
 
As a bird’s quick song runs round, and the hearts in us hear
Pause answer to pause, and again the same strain caught,
So moves the device whence, round as a pearl or tear,
    A roundel is wrought.
 

РОНДЕЛЬ

 
Сработать рондель, будто обруч на сфере астральной:
С восторгом выковывать звук, неизвестный досель;
Чтоб веяло светлой улыбкой от рифмы хрустальной,
    Сработать рондель.
 
 
Найти этой музыки грань в чем угодно – вот цель:
В веселье ли, страхе, любви, в тишине погребальной;
От блеска иллюзий, мудрец, отрекаться тебе ль?
 
 
Как эхо отрывистых возгласов птицы печальной
Стихает вокруг, и внезапно – ответная трель,
Из жемчуга слёз может разума круг шлифовальный
    Сработать рондель.
 

Перевод В. Окуня

ЭРНЕСТ ДАУСОН
ERNEST DOWSON

ПОРТРЕТНАЯ ФОТОГРАФИЯ ЭРНЕСТА ДАУСОНА Автор неизвестен Из книги: Dowson, Ernest. The Poems of Ernest Dowson London, John Lane, 1905

ЭРНЕСТ ДАУСОН (2 АВГУСТА 1867–23 ФЕВРАЛЯ 1900)

Поэт и прозаик, яркий представитель британского декадентства 1890-х гг., во многом сложившегося под влиянием прерафаэлитов. Родился в Лондоне в семье владельца дока; учился в Куинз-Колледже Оксфордского университета, но оставил учебу, не получив диплома. Был членом «Клуба Рифмачей», основанного Уильямом Йейтсом и его друзьями. Активно переводил французскую литературу. Стихи Даусона пронизаны меланхолией, тоской по недостижимому идеалу и ощущением, что гибель неизбежна («Dum Nos Fata Sinunt, Oculos Satiemus Amore», «Осадок», «Тому, кто в Бедламе», «Vitae Summa Brevis»). Основные темы его стихов – неразделенная или утраченная любовь, разлука в смерти, хрупкая и быстротечная чистота ранней юности. Считается, что безответная страсть к двенадцатилетней Аделаиде Фолтинович легла в основу самого известного стихотворения Даусона – «Non Sum Qualis Eram Bonae Sub Regno Супагае». Некоторые фразы из его произведений позднее стали названиями фильмов и романов – «Унесенные ветром» [19]19
  Некоторые исследователи считают, что это название взято из стихотворения ирландского поэта Д. К. Мэнгана, который писал на полвека раньше Даусона, однако у Мэнгана эта строчка звучит как «Gone in the Wind», а строчка Даусона и название фильма чуть отличаются – «Gone with the Wind».


[Закрыть], «Чужак в чужой стране», «Дни вина и роз».

NON SUM QUALIS ERAM BONAE, SUB REGNO CYNARAE

 
Last night, ah, yesternight, betwixt her lips and mine
There fell thy shadow, Cynara! thy breath was shed
Upon my soul between the kisses and the wine;
And I was desolate and sick of an old passion,
        Yea, I was desolate and bowed my head:
I have been faithful to thee, Cynara! in my fashion.
 
 
All night upon mine heart I felt her warm heart beat,
Night-long within mine arms in love and sleep she lay;
Surely the kisses of her bought red mouth were sweet;
But I was desolate and sick of an old passion,
        When I awoke and found the dawn was gray;
I have been faithful to thee, Cynara! in my fashion.
 
 
I have forgot much, Cynara! gone with the wind,
Flung roses, roses riotously with the throng,
Dancing, to put thy pale, lost lilies out of mind;
But I was desolate and sick of an old passion,
        Yea, all the time, because the dance was long:
I have been faithful to thee, Cynara! in my fashion.
 
 
I cried for madder music and for stronger wine,
But when the feast is finished and the lamps expire,
Then falls thy shadow, Cynara! the night is thine;
And I am desolate and sick of an old passion,
        Yea, hungry for the lips of my desire:
I have been faithful to thee, Cynara! in my fashion.
 

NON SUM QUALIS ERAM BONAE, SUB REGNO CYNARAE [20]20
  «Я уж не тот, каким был в царствие доброй Кинары» (лат.). Гораций, «Оды», IV, 1.


[Закрыть]

 
Вчерашней ночью тень вошла в порочный круг
Недорогой любви, и дрогнувший бокал
Едва не выскользнул из ослабевших рук;
Я так измучен был моей любовью старой;
        Да, я был одинок, я тосковал:
Но я не изменял твоей душе, Кинара.
 
 
Пылая, я лежал в объятиях чужих,
Грудь прижимал к груди – и поцелуи пил
Продажных красных губ, ища отрады в них;
Я так измучен был моей любовью старой;
        Проснулся я – день серый наступил:
Но я не изменял твоей душе, Кинара.
 
 
Я многое забыл. Как будто вихрь унес
Веселье, буйство, смех, лиловый блеск чулок,
И танцы до утра, и мусор смятых роз;
Я так измучен был моей любовью старой;
        Из памяти я гнал немой упрек:
Но я не изменял твоей душе, Кинара.
 
 
Я громче всех кричал, я требовал вина,
Когда же свет погас и я упал, как труп,
Явилась тень твоя, печальна и грозна;
Я так измучен был моей любовью старой;
        Всю ночь я жаждал этих бледных губ:
Но я не изменял твоей душе, Кинара.
 

Перевод Г. Кружкова

DUM NOS FATA SINUNT, OCULOS SATIEMUS AMORE

 
Cease smiling, Dear! a little while be sad,
        Here in the silence, under the wan moon;
Sweet are thine eyes, but how can I be glad,
        Knowing they change so soon?
 
 
For Love’s sake, Dear, be silent! Cover me
        In the deep darkness of thy falling hair:
Fear is upon me and the memory
        Of what is all men’s share.
 
 
O could this moment be perpetuate!
        Must we grow old, and leaden-eyed and gray
And taste no more the wild and passionate
        Love sorrows of to-day?
 
 
Grown old, and faded, Sweet! and past desire,
        Let memory die, lest there be too much ruth,
Remembering the old, extinguished fire
        Of our divine, lost youth.
 
 
O red pomegranate of thy perfect mouth!
        My lips’ life-fruitage, might I taste and die,
Here in thy garden, where the scented south
        Wind chastens agony;
 
 
Reap death from thy live lips in one long kiss,
        And look my last into thine eyes and rest:
What sweets had life to me sweeter than this
        Swift dying on thy breast?
 
 
Or, if that may not be, for Love’s sake, Dear!
        Keep silence still, and dream that we shall lie,
Red mouth to mouth, entwined, and always hear
        The south wind’s melody,
 
 
Here in thy garden, through the sighing boughs,
        Beyond the reach of time and chance and change,
And bitter life and death, and broken vows,
        That sadden and estrange
 

DUM NOS FATA SINUNT, OCULOS SATIEMUS AMORE [21]21
  «Пока судьба позволяет, очи насытим любовью» (лат.).Проперций, «Элегии», II, 15.


[Закрыть]

 
Здесь, в тишине, под бледною луной,
        Сама – ее изменчивый двойник,
О дорогая, помолчи со мной…
        Как быстро мчится миг!
 
 
Не надо слов! Лишь спрячь меня, укрой
        В своих волос блистающую мглу!
Мне страшно; общей участи земной
        Забыть я не могу.
 
 
О, если б этот миг продлился век!
        Ужели мы с тобой обречены
На холод памяти, на мертвый снег
        Проклятой седины?
 
 
И ты увянешь? И погаснет взор?
        И станет плоть безжизненно-суха,
Как обратившийся в золу костер
        Безумья и греха?
 
 
О померанец чувственного рта!
        В нем смерти горький аромат. Позволь
Вкусить его, чтоб жизни пустота
        Впитала эту боль;
 
 
Позволь прильнуть к тебе в последний раз
        И умереть, упав к тебе на грудь!
Но прежде – в омут этих темных глаз
        Вглядеться – и уснуть.
 
 
Но если так нельзя – молчи! Представь,
        Что мы в твоем саду под шелест крон
Лежим, переплетясь: и это – явь,
        И это – вечный сон.
 
 
Любимая! Ты слышишь, как шумит,
        Прощаясь, бедный сад? Уйдем с тобой
От времени, его измен, обид —
        И смерти роковой.
 

Перевод Г. Кружкова

MY LADY APRIL

 
Dew on her robe and on her tangled hair;
        Twin dewdrops for her eyes; behold her pass,
        With dainty step brushing the young, green grass,
The while she trills some high, fantastic air,
Full of all feathered sweetness: she is fair,
        And all her flower-like beauty, as a glass,
        Mirrors out hope and love: and still, alas!
Traces of tears her languid lashes wear.
 
 
Say, doth she weep for very wantonness?
        Or is it that she dimly doth foresee
Across her youth the joys grow less and less,
        The burden of the days that are to be:
        Autumn and withered leaves and vanity,
And winter bringing end in barrenness.
 

Arthur Hughes APRIL LOVE Oil on canvas. 1855–1856 Tate, London

Артур Хьюз АПРЕЛЬСКАЯ ЛЮБОВЬ Холст, масло. 1855–1856 Галерея Тейт, Лондон

ЛЕДИ АПРЕЛЬ

 
Роса на платье, в смятых волосах;
        И две росинки глаз; она скользит
        Легко в траве зеленой, светел вид
Ее с волшебной песней на устах,
В крылатой неге, будто в добрых снах;
        Как роза аромат, она дарит
        Надежду и любовь: и все ж блестит
Нежданная слезинка на глазах.
 
 
О чем рыдает, знает ли сама?
        Виденье ль пробежало перед ней,
Как юности утихнет кутерьма,
        И бремени осенних серых дней,
        Где листьев тлен, где небо все темней,
Положит край бесплодная зима.
 

Перевод В. Окуня

TO ONE IN BEDLAM

 
With delicate, mad hands, behind his sordid bars,
Surely he hath his posies, which they tear and twine;
Those scentless wisps of straw, that miserably line
His strait, caged universe, whereat the dull world stares,
 
 
Pedant and pityful. O, how his rapt gaze wars
With their stupidity! Know they what dreams divine
Lift his long, laughing reveries like enchanted wine,
And make his melancholy germane to the stars?
 
 
O lamentable brother! if those pity thee,
Am I not fain of all thy lone eyes promise me;
Half a fool’s kingdom, far from men who sow and reap,
All their days, vanity? Better than mortal flowers,
Thy moon-kissed roses seem: better than love or sleep,
The star-crowned solitude of thine oblivous hours!
 

ТОМУ, КТО В БЕДЛАМЕ

 
На рваном тюфяке, там, за решеткой ржавой,
Он в нервных пальцах мнет шуршащие пучки
Соломы высохшей – и вьет, и рвет венки —
И тешит зрителей невиданной забавой.
 
 
О жалкие глупцы! Как вашей мысли здравой
Постигнуть, что таят горящие зрачки,
Когда вино ночей, затворам вопреки,
Их слезы и восторг венчает звездной славой?
 
 
Несчастный брат! И мне, коль можно, удели
Полцарства твоего безумного – вдали
От этих, сеющих и жнущих только ветер.
Дороже тленных роз, и здравья, и любви
Унылый твой венок, расцветший в лунном свете,
И одиночества высокие твои.
 

Перевод Г. Кружкова

NUNS OF THE PERPETUAL ADORATION

 
Calm, sad, secure; behind high convent walls,
     These watch the sacred lamp, these watch and pray:
And it is one with them when evening falls,
     And one with them the cold return of day.
 
 
These heed not time; their nights and days they make
     Into a long returning rosary,
Whereon their lives are threaded for Christ’s sake;
     Meekness and vigilance and chastity.
 
 
A vowed patrol, in silent companies,
     Life-long they keep before the living Christ.
In the dim church, their prayers and penances
     Are fragrant incense to the Sacrificed.
 
 
Outside, the world is wild and passionate;
     Man’s weary laughter and his sick despair
Entreat at their impenetrable gate:
     They heed no voices in their dream of prayer.
 
 
They saw the glory of the world displayed;
     They saw the bitter of it, and the sweet;
They knew the roses of the world should fade,
     And be trod under by the hurrying feet.
 
 
Therefore they rather put away desire,
     And crossed their hands and came to sanctuary
And veiled their heads and put on coarse attire:
     Because their comeliness was vanity.
 
 
And there they rest; they have serene insight
     Of the illuminating dawn to be:
Mary’s sweet Star dispels for them the night,
     The proper darkness of humanity.
 
 
Calm, sad, secure; with faces worn and mild:
     Surely their choice of vigil is the best?
Yea! for our roses fade, the world is wild;
     But there, beside the altar, there is rest.
 

Charles Allston Collins CONVENT THOUGHTS Oil on canvas. 1850–1851 Ashmolean Museum, Oxford

Чарльз Оллстон Коллинз МОНАСТЫРСКИЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ Холст, масло. 1850–1851 Музей Ашмола, Оксфорд

В МОЛИТВЕ НЕПРЕСТАННОЙ

 
Тихи, грустны; в стенах монастыря
     Молитва, бденье, огонек лампады;
Ложится ли вечерняя заря,
     Встает ли стылый день из-за ограды.
 
 
Зачем им время – вечно во Христе,
     Как четки, день за днем перебирая,
В смиренье, послушанье, чистоте
     Они все ближе к обретенью рая.
 
 
Святой дозор в тиши духовных битв
     Несут они в тени Христова храма,
Где шепот покаяний и молитв
     Возносится волнами фимиама.
 
 
Снаружи мир свиреп и одержим;
     Натужный хохот, буйство ярой плоти
Сквозь толщу стен не проникают к ним,
     Бесчувственным в молитвенной дремоте.
 
 
Известно им, что значит блеск в миру:
     Горька его изнанка, сласть не вечна.
Цветет под вечер роза; поутру,
     Увядшая, растоптана беспечно.
 
 
И вот, в себе желанья поборов,
     Они простились с красотой пустою,
И, облачившись в грубый свой покров,
     Пришли, скрестивши руки, к аналою
 
 
И там пребудут; безмятежный взгляд
     Таит в себе рассветы озаренья:
Марии звезды им во тьме горят,
     Ведя сквозь ночь людского заблужденья.
 
 
Тихи, грустны, исполнен скорби лик;
     Достойно ли служение такое?
Да! Вянут розы, мир свиреп и дик,
     Но есть алтарь. Они при нем. В покое.
 

Перевод В. Окуня

DREGS

 
The fire is out, and spent the warmth thereof,
(This is the end of every song man sings!)
The golden wine is drunk, the dregs remain,
Bitter as wormwood and as salt as pain;
And health and hope have gone the way of love
Into the drear oblivion of lost things.
Ghosts go along with us until the end;
This was a mistress, this, perhaps, a friend.
With pale, indifferent eyes, we sit and wait
For the dropped curtain and the closing gate:
This is the end of all the songs man sings.
 

ОСАДОК

 
Погас огонь, тепла уж боле нет
(Таков конец любого песнопения!),
Допита чаша, но осадок в ней
Полыни горше, боли солоней;
Надежды, силы за любовью вслед
Отправились в тоскливое забвенье.
А с нами призраки идут по кругу:
Там тень возлюбленной, тут призрак друга.
Сидим и равнодушно ждем теперь,
Что занавес падет и хлопнет дверь:
Вот всякой песни нашей завершенье.
 

Перевод В. Окуня