Текст книги "Осенний перелом (СИ)"
Автор книги: Алена Кручко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)
Тетушка Гелли молчала, о чем-то задумавшись. Наверное, те самые «грустные воспоминания». Женя не расспрашивала. Глядела по сторонам, на красные черепичные крыши и кирпичные башенки, увенчанные медными флюгерами, на мелкие переплеты окон, кованые ограды и ворота, не по-осеннему зеленые газоны и яркие клумбы за оградами. Разглядывала встречные экипажи, прохожих, редких верховых. С удивлением понимала, что начала привыкать к чужому миру – по крайней мере, к его виду. Уже не шокируют и не вызывают ощущения исторического фильма всадники в ярких мундирах, нарядные дамы в открытых колясках, немаркие темные и серые одежды пешеходов.
Вскоре район богатых особняков сменился тесными улочками, где дома жались друг к другу, слепляясь стенами, а две коляски с трудом могли бы разминуться. Тротуары здесь едва вмещали толпу прохожих, над головой скрипели, раскачиваясь, кованые и резные вывески. Все они были старыми, потемневшими от времени, и, как правило, над входом в лавочку, булочную или мастерскую бросались в глаза вывески другие – новые, яркие, крупными буквами, которые Женя уже успевала читать, проезжая мимо. В который раз она задумалась, какому времени в родной истории соответствует этот мир. Собственное, сказанное в минуту беспросветного отчаяния, «дремучее средневековье» явно было скоропалительным и несправедливым. Печатные книги, газеты, вполне, кажется, пристойный уровень быта. Лавки колониальных товаров – то есть не просто колонии, а налаженные торговые связи. До технической революции здесь явно еще не дошли, но кто его знает, насколько влияет на прогресс магия? «Данных мало», – решила про себя Женя.
Коляска свернула, долго ехала вдоль ограды парка. За черными прутьями кованой решетки ярко желтели клены. Жене почудились крохотные радуги над кронами, она невольно поежилась, спросила:
– А здесь что?
– Чародейный сад, – негромко ответила тетушка Гелли. – Он открыт для публики только в определенные дни. Но для простых людей здесь нет ничего особенно интересного.
– А для кого есть? – осторожно спросила Женя.
– Для магов, – как само собой разумеющееся, пояснила тетушка Гелли. Даже плечами слегка пожала: что, мол, спрашивать такие глупости? А коляска свернула снова и выехала на широкую набережную.
Женя замерла, забыв о не заданном вопросе. В широкой реке отражалось синее небо, вода казалась чистой и яркой. От спуска к воде замощенную часть набережной огораживала невысокая каменная балюстрада, над ней возвышались на тонких столбах-ножках стеклянные шары фонарей. Вдалеке виднелся ажурный мост, на входе и выходе украшенный невысокими башенками. А дальше, за мостом, на том берегу, высился дворец. Белоснежный под ярким солнцем, сверкающий, словно сахарный домик, с крохотными мерцающими радугами на крышах высоких узких башен.
– Ой, – выдохнула Женя. – Красота какая… А там что?
– Королевский дворец, – слегка улыбнулась тетушка Гелли. Коляска свернула в переулок, Женя торопливо оглянулась: хотелось посмотреть еще.
– Я думала, такие дворцы только в сказках…
Дома закрыли обзор, но верхушки острых башен и радуги над ними были еще видны, и Женя смотрела, обмирая от непонятного ей щемящего чувства – будто и в самом деле увидела что-то волшебное. А потом коляску тряхнуло, колесо въехало в лужу, окатив грязной водой спешившего мимо детину, тот ругнулся трехэтажно, и Женя невольно фыркнула, очутившись вдруг вместо сказки снова в обычном мире – пусть чужом, но с такими же, в общем, людьми.
Но все-таки мелькнула мысль, что было бы здорово посмотреть на этот дворец поближе.
Глава 23, в которой лавка колониальных товаров становится местом неожиданных встреч, находок и открытий
Граф фор Циррент ждал от поездки в лавку Палленов одно, а получил совсем другое. Возможность посмотреть на барышню Женю не в привычной уже домашней обстановке, а в момент, когда она увлеченно знакомится с новым миром.
Фор Циррент стоял, прислонясь к косяку полуоткрытой двери, прислушивался к разговору Грента с Палленом-старшим и, скучая, разглядывал лавку. Вернее, угол между прилавком и подсобкой, в котором стояли мешки, а над ними висели связки скрученного, словно бараньи рога, жгучего красного перца. Грент раскалывал Паллена-отца небрежно и ласково, уверяя в том, что его сын наверняка ввязался в дурное дело по глупости и само его бегство говорит скорее в его пользу, чем против: осознал, ужаснулся, поддался панике, молодого человека можно понять, ведь он неискушен, неопытен и, очевидно, легко поддается чужому влиянию. Завел не те знакомства, и вот результат. А ведь все еще можно исправить, и будущность юноши не пострадает, и работа на корону зачтется…
В этот миг в лавку и вошли две очень даже знакомых графу посетительницы.
Гелли выглядела напряженной и растерянной, и граф невольно задал себе вопрос, сколько же лет его кузина обходила эту лавку десятой дорогой. Помнится, именно здесь, у Паллена, Арби разговорился с графом фор Кирессеном, капитаном «Победителя». А через месяц отплыл с ним на Огненные острова – и не вернулся. Эта боль слишком давняя, пора уже что-то с ней сделать.
Что же касается барышни, то она напоминала ребенка, впервые попавшего в кондитерскую. Очевидно, только понимание о подобающем на людях поведении удерживало ее от того, чтобы утыкаться носом в витрины, брать товар в руки и пробовать на зуб. Граф незаметно усмехнулся. Старый Паллен продавцов себе подбирал приветливых и словоохотливых, так что смущаться барышне предстояло недолго.
Граф слегка подвинулся, оставаясь незамеченным, обвел лавку оценивающим взглядом. Какой товар девушка отметит первым делом? Будь это обычная девица, граф поставил бы на отрезы яркого шелка и тонкого, полупрозрачного муслина, на расписные бумажные веера, на ожерелья и браслеты из полосатого полупрозрачного агата. Гелли даже в юности больше интересовалась чаем и пряностями, прекрасно разбиралась в сортах сахара, риса и кишмиша и первым делом осматривала прилавок с продуктами. А вот Цинни могла подойти к благовониям или к какому-нибудь уродливому туземному божку, долго перебирать ткани, ковры и шали – или равнодушно пройти мимо, зато отдать, не торгуясь, сотню монет за шкатулку с секретом.
– Ой, – разрезал выжидающее молчание звонкий голос барышни, – это у вас настоящая катана?
– Что, простите? – продавец явно растерялся, и граф досадливо вздохнул: он тоже не понял, о чем спрашивает барышня. Переводческое заклинание с ней все так же временами сбоило.
– Катана, – повторила барышня и, поймав полный недоумения взгляд продавца, по-простонародному ткнула пальцем на стену – туда, где висел кривой меч, привезенный с Огненных островов. Старый Паллен утверждал, что меч принес пожелавший остаться неизвестным господин, которому после бесславного возвращения Колониального корпуса срочно требовались деньги. Сам фор Циррент полагал, что трофей вовсе не принадлежал таинственному господину, а был им неблагородно украден, иначе тот не поспешил бы сбагрить настолько редкое оружие за бесценок. Но жалоб на пропажу не поступало; впрочем, так же не появлялось и желающих купить этот странный, непригодный для классического боя меч.
– Барышня интересуется оружием?
Фор Циррент пожалел, что из своего укрытия не видит лицо продавца: интересно было бы оценить, ошеломлен ли он настолько же, насколько сам граф. Барышня не просто интересуется оружием, но еще и называет его своим, непереводимым для заклинания словом. Словом из своего мира.
– Да нет, – смутилась та, – не так чтобы интересуюсь, просто… Интересно же в руках подержать!
– Я не думаю, что… э-э… простите, госпожа, у нас любой покупатель может поглядеть на любой товар, но…
– Не бойтесь, не порежусь, – фыркнула барышня. – Но если так уж нельзя, тогда ладно. Извините. Что у вас тут есть интересного, что не страшно дать в руки девушке?
Дальнейшие полчаса заставили графа от души сочувствовать несчастному продавцу. Пока Грент и старый Паллен были заняты решением судьбы заблудшего Паллена-младшего, барышня успела покривить носик на коллекцию благовоний, с полным равнодушием осмотреть ткани, пожать плечами на полку со статуэтками, курильницами и прочей, как она выразилась, «дребеденью», и лишь слегка оживилась, разглядывая веера из полупрозрачной бумаги – цветущие деревья, разноцветных птиц, горы и водопады. Гелли в страдания продавца не вмешивалась, а лишь наблюдала – кажется, почти с тем же интересом, что и фор Циррент.
– Цветы и птицы, – вздохнула барышня, бережно откладывая последний веер. – Фудзи, любование сакурой, бамбук под ветром и прочая классика. Так странно. Будто привет из дома. Если бы здесь еще и чай нормальный нашелся…
И снова граф не понял половины слов. Зато понял, о чем он будет расспрашивать милую, тоскующую по дому барышню нынче же вечером.
«Сегодня вечером я буду очень скучать по дому», – подумала Женя. Вечера давались ей тяжело: спать в доме графа расходились рано, а она была закоренелой «совой». Подолгу не могла заснуть, и мысли в голове бродили самые невеселые.
А вся эта японщина, которая здесь шла под маркой «колониальных товаров», слишком живо напоминала ее увлечение анимэ, затянувшееся от школы до конца института и обогатившее кучей довольно разрозненных, но интересных знаний о японской культуре, жизни и истории. Женя даже десяток-другой слов до сих пор помнила. Не таких общеизвестных, как катана, а чисто японских. Вроде «тайчо» или «итадакемас».
Она свернула последний веер, вздохнула:
– Если бы здесь еще и чай нормальный нашелся…
Похоже, «нормальным чаем» она задела за живое не только продавца, но и тетушку Гелли. Еще бы – с ее легкой руки после посещения кондитерской в доме фор Циррента завелся тот самый травяной чай, который тогда так понравился Жене. Что ж, это, конечно, лучше, чем ничего, и на самом деле вкусно, но…
В лавке оказался большой выбор чая из Тириссы – травяного, ягодного, для лета и для осени, для утра и для вечера, от простуды и даже, как обтекаемо выразился продавец, «для улучшения супружеской жизни». Женя проглотила просившийся на язык ядовитый комментарий, выбрала вместе с тетушкой с десяток разных сортов, попутно выслушав рассказ о том, насколько в Тириссе помешаны на традиции пить особый чай для каждого случая. И все же не выдержала, вздохнула снова:
– Интересно, в Тириссу возят чай из колоний? К вам, похоже, такое не доходит. Наверное, просто не нужно никому, раз уж у вас даже эти, из Тириссы, под экзотику идут.
– Я понял, о чем вы, юная госпожа, – закивал продавец. – В самом деле, в колониях собирают свой чай, и он сильно отличается от тирисских. По совести говоря, это товар для тех, кто хочет казаться эксцентричным. Адмирал Гронтеш, к примеру, предпочитает чай с Огненных островов, говорит, что к нему трудно привыкнуть, но отвыкнуть еще трудней. Я его пробовал и вот что вам от чистого сердца скажу: гадость редкостная. Тирисские куда как лучше.
– Но пробовали? – ухватилась за признание Женя. – Значит, все-таки у вас он бывает, так?
– И сейчас есть, – продавец выставил на прилавок холщовый мешочек, и Женя немедленно сунула туда нос. Прихватила щепотку скрученных листьев – настоящих чайных! Вдохнула запах, улыбнулась:
– Ваш адмирал прав. Отличный чай. А вы, наверное, просто не умеете его готовить. Его ж не в кастрюльке варят, как тирисские. Заварочный чайник вам тут никто не привозил, заодно с катаной?
Примерно через полчаса счастливая Женя подумала, что, наверное, никто до нее не наводил в несчастной лавке такого шороха. В задней комнате оказался склад всяких невостребованных диковинок, которые хозяин лавки скупал у моряков за бесценок и отдавал тоже недорого. Среди привезенного с Огненных островов нашелся и глиняный заварочный чайник, проходивший почему-то под маркой детской игрушечной посуды. А еще – нарисованный тушью самурай с мелкой надписью иероглифами, гравюра с похожей на Фудзи горой, нефритовые статуэтки и почему-то деревянные сандалии-гэта – кому они были нужны через полмира везти, вслух удивилась Женя. За чай и заварочный чайник она ухватилась двумя руками, и тетушка, сделав сомневающееся лицо, сказала:
– Ладно, деточка, давай попробуем адмиральский чай. Раз уж ты умеешь правильно его готовить.
«А жизнь-то налаживается, – неожиданно весело подумала Женя. – Может, у них в какой-нибудь колонии и кофе найдется, а не возят, потому что горький и вообще гадость. Если им даже чай не нра…»
В этот момент ее сбило с мысли слегка насмешливое:
– Здравствуй, сестрица, добрый день, барышня, я вижу, вам здесь весело.
Глядя на изыскания вошедшей в азарт девицы, граф фор Циррент от души веселился. Ситуация забавляла и сама по себе, но, кроме того, замечательно накладывалась на некоторые, пока еще довольно смутные, мысли графа. И при виде того, как барышня Женя разглядывала рисунки на веерах, как, блаженно прикрыв глаза, нюхала привезенный с Огненных островов чай, с какой радостью вцепилась в смешной игрушечный чайник, утверждая, что именно в нем нужно этот самый чай варить, собственная безумная идея казалась графу фор Цирренту все менее безумной.
Однако Грент уже заканчивал допрос старого Паллена – кажется, вполне успешный. Время поджимало, предстояла встреча с его величеством, а уж потом можно было расспросить барышню и обсудить с сестрицей свои мысли и идеи. Можно было и вовсе не показываться на глаза дамам, но граф решил, что уйти незаметно будет не вполне приличным.
Барышня просияла, увидев его, улыбнулась открыто и от души:
– Добрый день, граф. Отличное местечко, мне очень нравится.
– Между прочим, – граф взял с прилавка отложенный барышней рисунок воина-туземца, – мне показалось, что вы как-то странно смотрели на этот образчик дикарского искусства. В вашем лице было что-то такое… ностальгирующее? Разрешите сделать вам подарок, барышня? Я куплю его для вас.
– Буду рада, – серьезно ответила барышня. – Если вас это не напряжет, конечно. И они совсем не дикари, зря вы так. Просто другие.
Граф поймал заинтересованный взгляд продавца, усмехнулся:
– Вы обязательно расскажете мне. Пока же позвольте откланяться – дела.
Расплатился, подумал мельком, что на чай сестрица тоже изрядно потратилась и нужно будет подкинуть ей еще денег на расходы, раскланялся и вернулся к Гренту и старому Паллену.
Грент вертел в руках простой кошелек – дешевый, без каких-либо опознавательных знаков. Поднял голову навстречу фор Цирренту, сказал:
– Итак, что мы выяснили. Молодому Леони Паллену заплатили полсотни серебряных фрегатов за то, чтобы он направил в нужное русло некий разговор. Ничего подсудного, всего лишь теоретический спор о магии. Однако у него сложилось мнение, что целью разговора было заманить некоего человека из высших кругов в определенное место. Возможно, в ловушку. Он сказал… повторите, господин Паллен, как он сказал?
– Чистая вражда, замешанная на выгоде, – надтреснутым, почти мертвым голосом сказал старик. – Леони признался, что в деле замешаны аристократы. Он не любил аристократов… не любит.
Грент небрежно пожал плечами:
– Мало кто из вашего сословия любит родовитых бездельников, это понятно и, я бы сказал, естественно. – Обернулся к фор Цирренту: – Молодой человек похвально осторожен. Он, разумеется, совершил большую глупость, связавшись с людьми, для которых его жизнь мало что стоит, но у него хватило ума – а может быть, инстинкта – вовремя убраться из столицы. Для нас он пока недосягаем, но, к счастью, недосягаем и для убийц.
– Живой, но пока недоступный свидетель, – кивнул граф. – Лучше, чем ничего, но сейчас он ничем нам не поможет. Что-нибудь еще, Грент?
– Это все. Благодарю вас, господин Паллен. При оказии передайте сыну известие, что ему следует бояться не полицию. Идемте, Варрен.
Фор Циррент полагал, что на сегодня лимит неожиданных встреч исчерпан, однако, как выяснилось, ошибался. Едва они, распрощавшись со стариком Палленом, шагнули к дверям, как в кабинет ввалился достойный ученик господина Страунгера, подмастерье первого уровня Тил Бретишен.
Первым, как и следовало ожидать, среагировал Грент – еще бы, у господина начальника королевской полиции не только хватка бульдожья, но и реакция, как у бойцового пса.
– Ба! – он распахнул руки в шутливом объятии, – кого я вижу! Вы не меня ли, случаем, ищете, любезный мой?
Тил, и без того изрядно встрепанный, подстреленным зайцем подпрыгнул на месте и замер.
– Что стряслось? – все с тем же деланным легкомыслием спросил Грент. – Вы кажетесь чрезмерно взволнованным.
И тут парня прорвало. Он рыдал, трясся, ползал на коленях и умолял спасти. Подумать только, верховный магистр, менталист высшего ранга, оказался не настолько наивным и слепым, чтобы не заметить предательство ученика. Мог бы сразу выжечь мозг, выпить силу, но, видимо, труп в Чародейном саду и полицейское расследование заставили его быть чрезмерно осторожным. Опасаться свидетелей, лишних глаз и ушей, возможных следов. Когда мальчишка-слуга передал Тилу приказ явиться вечером, тот уже заподозрил неладное. Умений ученика не хватило бы прощупать разум магистра – видимо, поэтому Страунгер и не думал закрываться от него. Ментальные щиты почувствовать куда легче, чем скрытые фоном повседневных мыслей намерения. Но страх оказался слишком мощным стимулятором. Тил распознал смертельную угрозу и ударился в бега.
– Отчего ж не в полицию? – холодно поинтересовался Фенно-Дераль. – Вы могли бы прийти сразу ко мне.
– Вы не понимаете! Я ведь его ученик, для него найти мою ментальную проекцию – как для вас газету купить! Он достанет меня! Я хотел скрыться… далеко, на край света… я слышал, что мастер Паллен не откажет взять на корабль мага, и…
Бедный Паллен посерел и, кажется, едва не схватился за сердце. И то сказать, многовато для одного дня – сначала разбирательство о причастности единственного сына к покушению на высоких особ, потом – такое откровенное сообщение о нарушении ограничительного эдикта. Терпение полиции, а тем более Тайной Канцелярии может ведь и закончиться.
Фор Циррент аккуратно обошел расклеившегося в тряпку ученика мага и наклонился к Паллену:
– Я думаю, мы не станем обращать внимание на то, что некоторые недалекие подмастерья так легко верят слухам.
– Не станем, – кивнул Грент. – Господин Паллен, я думаю, мы начали злоупотреблять вашим гостеприимством. Господин Бретишен едет со мной. Если он сомневается в способности королевской полиции защитить его, то, я надеюсь, у него хватит разума не отказывать в этом лично его величеству.
Если недотепа-подмастерье и усомнился в словах начальника полиции, озвучить это вслух он не торопился. Хоть на что-то ума хватило.
Глава 24, в которой король решает судьбу верховного магистра, а Женя рассказывает графу фор Цирренту о Японии
Стиль правления короля Дионна-Горрента можно было назвать каким угодно, но не жестким. По мнению графа фор Циррента – каковое мнение он, впрочем, не торопился озвучивать вслух – его величество управлял государством так же ловко и уверенно, как опытный капитан ведет корабль. Лавируя в поисках попутного ветра, обходя давно известные рифы и мели и смело споря с внезапными шквалами. Мореплавателем его величество прозвали, разумеется, не за манеру правления, а за покровительство морякам, торговцам и исследователям. Но прозвище подходило ему всесторонне.
В общении его величество был таким же. Его оппоненты сами не замечали, как приходят к нужной для короны точке зрения, его министры трудились, подобно офицерам на великолепном фрегате, без слов понимая волю капитана. И даже враги не знали, каким становится король в те редкие минуты, когда позволяет себе идти напролом.
Сейчас как раз и выдался один из таких редких моментов.
Перед королем подмастерье верховного магистра раскололся еще быстрее, чем перед начальником полиции. Рассказал и о ритуале в Чародейном саду, и о приказе избавиться от книги, и о том, как после магистр решил избавиться от него самого. Его величество слушал молча, только мрачнел все больше. Глубже делалась складка между густыми седыми бровями, тверже сжимались губы и, щурясь, темнели до штормовой черноты глаза. Верные признаки бури.
Дослушав, какое-то время молчал, хмуро, давяще уставившись на трясущегося подмастерья. Фор Циррент лишь однажды видел его таким, но запомнил так крепко, что теперь тут же понял, чего ждать. Сейчас гнев его величества дойдет до пика, и тяжелый корабль рванет вперед под всеми парусами, чтобы перескочить гряду острых камней на гребне волны. Рискованно, самоубийственно при малейшей ошибке – но Дионн-Горрент Мореплаватель не ошибется. Там, где не в человеческих силах обуздать волну, он воспользуется ее мощью.
– Страунгера ко мне. Живо.
Негромкий приказ упал в тишину штормовым валом, рассыпался топотом ног, окриками приказов за дверью. Бедолага Тил Бретишен из бледного стал зеленым – и не зря. Когда стихия буйствует, песчинкам трудно надеяться на спасение. Вряд ли его судьба кого-то здесь волновала.
Король молчал, и остальные не осмеливались нарушать повисшую в кабинете для малых аудиенций тишину. Поэтому неторопливые, полные достоинства шаги они услышали задолго до того, как Страунгер вошел в кабинет.
– Вы не слишком торопились, господин магистр, – тихо сказал король. Он не дал верховному магистру ни мгновения на подобающие приветствия, и это более всего указывало на королевский гнев.
Признаки гнева его величества Дионна-Горрента Страунгер знал куда лучше прочих придворных: все же менталист, не какой-нибудь бесталанный младший распорядитель.
– Прошу прощения у вашего величества, – магистр склонил голову. – Мне не сказали, что я должен поторопиться, а между тем возраст…
– Возраст, – кивнул король. – Слабое здоровье. Пора задуматься о преемнике. Вы плохо учите своего подмастерья, господин верховный магистр.
От внезапного внимания к своей персоне бедняга Тил посерел, как лежалый мертвец. Магистр смерил ученика пристальным взглядом, спросил скорбно:
– Так это Тил имел несчастье прогневить ваше величество?
– Не прогневить, – с едва заметной насмешкой поправил король. – Огорчить. Я всегда огорчаюсь, господин верховный магистр, когда мои подданные не знают элементарных вещей. Особенно те подданные, которые претендуют на какое-либо влияние в будущем.
На лице магистра отразилось удивление, однако вряд ли оно было искренним. Страунгер был трусом, но отнюдь не дураком. Скорей всего, под этой маской он лихорадочно просчитывал варианты дальнейшего разговора, возможные обвинения и пути защиты.
– Представьте себе, ваш подмастерье боится вас больше, чем меня, – продолжал между тем король. – Он понятия не имеет о том, что корона Андара дает владельцу – и только законному владельцу! – силу, которую не перешибут все менталисты вашей гильдии. Более того, у него даже не хватило ума вывести эту нехитрую истину логическим путем, опираясь на тот несомненный факт, что я все еще король. Да-да, молодой человек, – он обернулся к трясущемуся подмастерью, – все еще король, несмотря на то, что очень мешаю нашей уважаемой гильдии магов и что они давно уже прибрали к рукам одного из наследников. Ах, вы думали, я этого не знаю? – король снова развернулся к магистру. – Не разочаровывайте меня, Страунгер. Вы не так глупы, как ваш подмастерье.
Говорят, ментальный удар невозможно почувствовать. Но силу, которая вдруг рванулась от короля к магистру, ощутили все, от подмастерья до стражи у дверей, и ментальные амулеты не стали для нее помехой. Фор Циррент, стоявший достаточно близко к магистру, даже невольно схватился за сердце, явственно почувствовав чужой страх – липкий, удушающий, парализующий.
– Расскажите все сами, – по-прежнему тихо, но уже без тени усмешки предложил король. – Всю правду, Страунгер. Вы ведь не этот недоученный мальчик, вы отлично знаете о древней династической магии. Знаете, что меня не так просто убрать с дороги. На что вы рассчитывали? Говорите же!
Слова падали тяжело и веско, давили, стискивали сердце ледяными когтями. Фор Циррент попятился, ощутил на запястье ободряющее пожатие Фенно-Дераля. Пробормотал:
– Старею.
Фенно-Дераль покачал головой. Кажется, хотел что-то ответить, но в этот миг Страунгер, глухо застонав, упал на колени и заговорил, захлебываясь словами, всхлипывая и то и дело повторяя: «Виновен».
Что ж, виновен он и в самом деле был, по всем пунктам, включая те, о которых полиция и Тайная Канцелярия только подозревали.
Незаметное влияние на ее высочество ненаследную принцессу Клалию, возбуждение в ней жажды власти для сына – через материнскую любовь воздействовать на юную женщину оказалось очень просто. Подстрекательство к заговору и незаметное влияние на него – как через подставных лиц, так и прямо, тонкими ментальными воздействиями. Клалия носила амулеты, но оказалась не слишком устойчива к непрямой обработке. Лесть, сочувствие, восхищение, поклонение – то, на что ловятся многие и многие женщины. Блистательное будущее для сына – еще более сильная наживка. Магистр полагал, что ко времени, когда придет пора объявлять регента при малолетнем короле Киренне, Клалия будет полностью под его влиянием. А нет – так ведь и избавиться от нее несложно.
Покушение на его высочество принца Ларка-Элиота-Дионна и его сопровождающих, включающее в себя подстрекательство к святотатственному пари. Хотя в данном случае «святотатство» было устаревшим понятием с точки зрения государственных законов, маги все еще чтили священные рощи, и не им бы осквернять Дубовый остров убийством.
Влияние на умы простонародья, возбуждение недовольства ограничительным эдиктом среди торговцев и негоциантов, банкиров, промышленников, всех тех, на чьей стороне – деньги и кто не связан дворянскими клятвами верности. До подстрекательства к открытому бунту, к счастью, не дошло, но только потому, что власть намеревались получить более тонким путем. Обеспечивали не беспорядки, которые помогли бы захватить власть в неразберихе, а радостное принятие свершившегося факта переворота.
И, наконец, тот самый ритуал в Чародейном саду. Магистр и в самом деле не знал, что побочным следствием его безумного эксперимента стал не только труп первого попавшегося мага, но и вполне живой человек, перенесенный из другого мира. Что ж, тем лучше для девушки, пусть маги и дальше остаются в неведении. А вот истинная цель магистра… Да, разумеется, он собирался добыть неучтенной энергии «замирья». Но зачем? Не для переворота, как предполагали фор Циррент и Фенно-Дераль. Переворот произошел бы в любом случае, но принес бы Страунгеру не больше выгод, чем гильдии магов в целом. Дураком верховный магистр действительно не был и прекрасно понимал, что отмена ограничительного эдикта не заставит иссякающие магические источники давать больше, чем они дают. Увеличится только расход, а значит, проблема станет еще более острой. И рано или поздно наступит момент, когда личный, никем не учтенный резерв позволит Страунгеру сыграть свою партию. Стать высшим не только в Андаре, но и на всем континенте, главой Конвента Магистров, а там, чем небо не шутит…
На этом месте терпение короля иссякло.
– Что за мерзость, – презрительно бросил его величество Дионн-Горрент. – Достаточно. Данной мне силой я подтверждаю вину и данной мне властью выношу приговор. Виновен. Умри.
Страунгер ничком рухнул на пол. Агония не продлилась и минуты, но король не стал смотреть, как умирает бывший верховный магистр. Отошел к окну, отвернулся. Повторил глухо, с откровенной брезгливостью:
– Мерзость.
Фор Циррент с трудом перевел дыхание. Вот, значит, как выглядит «суд короны», королевский ментальный дар.
– Вы запомнили имена, господа? – не оборачиваясь, спросил король.
– Да, – коротко отозвался Фенно-Дераль. – Разрешите идти, ваше величество. Я займусь ими немедленно.
– Еще несколько слов, – покачал головой король. Развернулся наконец, окинул взглядом застывшего в ужасе подмастерья. Сказал задумчиво: – Вы не слишком годитесь в менталисты, юноша. Я не чувствую в вас той внутренней силы, которой в избытке было у вашего учителя. Я не маг, мне трудно судить, однако, на мой взгляд, вы избрали неподходящую для себя стезю. Фенно-Дераль, вам понадобится свидетель?
– Да, ваше величество.
– Я вас благодарю, господа, – по бледному лицу короля скользнула мимолетная улыбка. – Сейчас можете идти, но завтра в то же время я жду вас снова.
Только когда за ними закрылись двери королевского кабинета, фор Циррент смог свободно дышать. И только тогда спохватился, осознав: Страунгер в своих признаниях говорил только об одном покушении. Ни о стрелке на крыше конюшни, ни о ночном убийце, пробравшемся в спальню принца, он не обмолвился ни словом.
– Что-то не так? – поколебавшись, спросила Женя. Тетушка Гелли всю обратную дорогу молчала, уйдя в себя, и казалось, что посещение лавки глубоко ее огорчило. Но ведь все было хорошо!
По лицу тетушки скользнула мимолетная улыбка:
– Не обращай внимания, деточка. Грустные воспоминания, ничего больше.
Когда вернулись домой, от ее печали не осталось и следа. Она оживленно перебрала вместе с Женей покупки, долго нюхала чай – не тирисский травяной, а настоящий, и с интересом глядела, как Женя заваривает его в глиняном заварочном чайнике.
– Ну вот, готово, – Женя разлила заварку по чашкам, добавила кипятка. – Вообще-то правильно его пить не так. Разбавлять не нужно, но я не люблю слишком крутой. А еще многие сахар кладут, но, как по мне, хороший чай сахаром только портить. Уж лучше заесть чем-нибудь сладеньким.
Тетушка Гелли осторожно сделала глоток. Покачала головой:
– Не слишком приятный вкус. Я, пожалуй, подслащу.
Взяла щипчиками неровный коричневый кусок, опустила в чашку, задумчиво помешала крохотной ложечкой. Женя, подумав, взяла кусок в рот, вместо конфеты. Она до сих пор удивлялась здешнему сахару, хотя на вкус он не слишком отличался от привычного. Слегка отдавал пережженной карамелью, и это Жене нравилось.
– Закончится кофе, перейду на чай, – вздохнула она, медленно, с удовольствием отпив сразу полкружки. – Хотя странно, что у вас здесь кофе нет. Должен быть.
Тетушка хотела что-то сказать, но тут вошел граф. Он выглядел утомленным, как будто с момента, когда они встретились в лавке, случилось что-то неприятное или тяжелое.
– Разрешите составить вам компанию, милые дамы? – и улыбка у него была усталая, словно через силу заставлял себя улыбаться.
Тетушка Гелли покачала головой:
– Садись, братец. Тебе, похоже, пора отдохнуть.
– Пора, – рассеянно согласился граф.
– Вам покрепче? – спросила Женя. – Если устали, хорошо крепкий и сладкий. Бодрит и от головной боли помогает.
– На ваш вкус. – Граф с любопытством глядел, как Женя наливает чай, кидает в чашку два куска сахара. – Вижу, сегодняшний поход за покупками прошел удачно.
