Текст книги "Контраходцы (ЛП)"

Автор книги: Ален Дамасио

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

π Факелы, расставленные по периметру, гасли один за другим. Настроение изменилось: более любопытное, менее возбужденное. Тьма наступала пятно за пятном, и заставляла выделяться три факела, распространявших синий ореол. Я не спускал глаз с Эрга и Силена и предупредил Голгота, который договорился с коммодором о веселой девушке на вечер. Тот преподнес ему прелестнейшую красавицу на корабле, по имени Оранж. Однако он к ней не прикасался. Не раньше, чем...

Тем временем факел осел в руках Эрга. Его широкие плечи на мгновение осветились. И он немедленно передал факел. И тут раздались крики. Я сильно испугался, бросился в давку. Эрг вновь держал в руке факел и выглядел ошеломленным. Девушка, которой он передал его, только что удвоила! Я завидел в небе белые парапланы. Эскортники подхватывают Эрга за плечи (не без осторожности, поскольку узнают его). Он не сопротивляется – вести себя иначе было бы немыслимо. К нему прижимается рыжая девушка, лица которой я не вижу. Обоих подняли к первому розовому воздушному шару под звуки взбодрившихся фанфар. Коммодор объявил:

– Только что образовалась первая пара! Это, дорогие неудачники, знаменитый Эрг Макаон, боец-защитник Орды, которого вы вчера видели в деле, и Ифэйн Деш, турбинщица. Пожелаем им сладкой ночи!

Сойдя с эстрады, я отвел коммодора в сторону:

– Простите за бестактность, коммодор, что я беспокою вас посреди вечеринки.

– Пожалуйста. Вы наши гости.

– Мой статус принца подразумевает, что я могу приглядывать за своей ордой и страховать ее безопасность.

– Естественно.

– Могу я спросить, кто такая Ифэйн Деш, помимо упомянутых вами обязанностей?

– Я понимаю. Не волнуйтесь: ваш боец ничем не рискует в ее компании. Она – прелестная холостячка, у которой репутация, конечно, вовсе не дикарки, но человека с вполне здравыми душой и телом.

– Как долго она с «Эфемерной эскадрильей»?

– Она работает у нас около пятнадцати лет. Она превосходная турбинщица, мы ей всегда и во всем довольны. Расслабьтесь, принц, она действительно не представляет опасности! Мы ее хорошо знаем.

– Благодарю вас и вновь приношу свои извинения.

– Это излишне. Мы в вашем распоряжении.

– Я вас оставляю.

– Развлекайтесь!

Не до конца успокоясь, я едва прошел тридцать метров, когда на меня бросилась Ороши и обняла, словно любовница. Она прошептала мне на ухо:

– Что ты узнал?

– Беспокоиться не о чем. А ты?

– Девушка с Эргом – подружка Силена.

) Что бы я ни делал, чтобы увидеть ее или же сбежать от нее, она чудилась в любой компании, мимолетно, словно краткий весенний ливень, принося с собой ее настроение и смеющийся ручеек лица, с краешком неба в глазах и губами, как две заводи, алыми от дождя, ее ртом, затягивающим как омут в воде, в котором я утопил все мои надежды. В вышине четыре фонаря, свисающих с балдахина, подсвечивали заставивший меня размечтаться воздушный шар. В свете этом, хоть и скудном, угадывалось своего рода подвесное гнездышко, где везунчик Эрг будет наслаждаться счастьем любви. Какой-то парень на земле, как ни странно, перерезал швартовый трос, и воздушный шар стало сносить по ветру – тихонько, настолько были хорошо приспособлены для парящего полета оборудованные пропеллерами крылья по обе стороны плетеной клетки.

– Где Силен?

– Он пошел спать.

– Кто тебе это сказал, Фирост?

– Он сам. Пожелал мне спокойной ночи.

– Ко всем Древним Ветрам!

– Вам не кажется, что вы беспокоитесь чуток лишнего? Посмотрите на свои рожи: можно подумать, я вам предсказываю фурвент на завтра! Эрг расслабляется на своем воздушном шаре с девкой, а вы все нервничаете! Успокойтесь!

– Эргу угрожает смерть.

∆ Рыжие волосы. Крашеные. Шатенка – вот настоящий цвет. Я ее оглаживаю. Она безоружна. Ногти: чистые, под ними ничего. На ощупь среди волос ничего. Никаких лишних запахов. Я раздеваю ее, она разговаривает со мной, болтает всякие штучки, чтобы меня завести. Они заводят. Я к ней принюхиваюсь. Следовало бы проверить ее зубы. Полости. Вульву тоже. Сфинктер. В Кер Дербан, на зачете по шлюхам, я видел, как парню отгрызли головку вагиной. Техника амазонки. Она раздвигает бедра, ты проникаешь в нее и щелк! она напрягает все мускулы. Вставное кольцо. Можешь сливать воду. Кто-то внизу перерезал веревку. Я это чувствую по устойчивости полета. Напряжения нет, шар плывет. Она опять мяукает. Я отбрасываю подальше ее одежду. Она голая. Она липнет ко мне, чтобы начать ласки. Я сцепляю руки, она сопротивляется. Она пытается контратаковать. Ловкая. Я ключом^[26] переворачиваю ее, блокируя обе руки и прикрепляя к изголовью балдахина. Был рывок. Вниз. Я мог бы поклясться. Что-то или кто-то тянул за веревку. Кто-то карабкается. Нет. Смена направления. Я отдергиваю занавес и выхожу на плетеную платформу. Отчего-то усилился дрейф вниз по ветру. С высоты танцпол размером с метательный диск. Мы удаляемся.

– Трахни меня!

– Заткнись…

– Отдери меня, я умираю от желания! Натяни меня!

Я исследую ее влагалище и анус до узости. Она здорова. Я привязываю ее повдоль кровати, по руке на стойку, колени согнуты, лодыжки связаны. Я погружаюсь в ее норку. Не такая мокрая, как она уверяет. Она не хочет. Она симулирует. Что-то действительно нечисто.

π Я предупредил Талвега, Леарха, Степа и Барбака. И встряхнул Сова, который вытрезвился, проглотив литр воды и сунув два пальца в рот. Голгот насмешливо выслушал меня. Потом сказал мне:

– Двадцать пять лет прошло, а ты все еще не разобрался в своем товарище Макаоне. Ты провел с ним четыре месяца в Кер Дербан. Ты видел, каков он. Нет никого – что живого, что мертвого, что пацана, что деда, – кто был бы ему рóвней. Притопал ли ваш парень с низовий, сучья ли он Гончая, ас на прицепной колеснице, убийца – какая разница. Эрг его уложит.

– Ему, может, потребуется помощь. Он выпил, он...

– Он не пьян, Пьетро. И ему не придется помогать. И никому не под силу. Просто дай мне знать, когда он закончит, каюта 9. Оранж меня ждет.

) Как ни странно оборачивалось происходящее для нас, но вечеринка только начиналась. Два факела продолжали гонку по кругу, и, сказать правду, судя по всевозрастающему хохоту, встречающему очередные пассажи, большая часть фреольских тонкостей от нас ускользнула. Насколько я понял, они приступили к этапу своего рода «дразнилок», когда факел попадал в руки самых дурнушек, с явно рассчитанным риском удвоения. Духовой оркестр воспрянул с новыми силами, и небольшие группки плясунов разнообразили танцевальные фигуры своими резными ветровыми шестами. На танцполе посвежело, и я встал лицом к ветру, чтобы отрезвиться огромными глотками воздуха.

А розовый воздушный шар пока плавно удалялся. Виднелись лишь три покачивающиеся в ночи маленькие светящиеся точки. Было малопонятно, что должно произойти, ничего не известно ни о стратегии Силена, ни о реальном риске. И еще меньше – о роли, которой осталось сыграть остальным, кроме роли зрителей. Мы с Пьетро решили, что не будем втягивать фреолов; что если произойдет схватка, то без посторонних, один на один; что мы вмешаемся только в случае коллективного нападения – которого мы опасались. Выпив немного воды, я мельком встретил взгляд Нушки, и мне стало тошно. Она порхала между трех фреолов, один из которых со смехом касался ее сосков, и она ему не препятствовала. Она подвыпила и стала томной, выглядя теперь бесстыдно, и притом обворожительно, но на манер, что отдалял меня от сотканной мною же грезы, что взывал единственно к моему члену (я чувствовал, как он, к пущей моей досаде, отвердел у меня между бедер). Я пересек танцпол и покинул его, углубляясь в хлещущую траву, во все более сгущающуюся темноту вельда, решив сделать единственное, что подсказывали мне мои инстинкты: следовать за воздушным шаром.

Пройдя сотню метров, я услышал за спиной доносящийся с ветром шорох движения: позади следовали Степ и Леарх. В руках у них были охотничьи бумеранги. Появился и Барбак с арбалетом на перевязи. Километром дальше, где оркестр слышался лишь урывками, мы оказались под шаром. С него свисал причальный трос; подняв глаза, мы поняли, что погасли все четыре фонаря.

– Эрг, это мы!

– Прочь! Фастик! Дербелен!

Я в панике развернулся. С наветренной стороны с непостижимой скоростью мчалась повозка. Потом посыпался шипящий град (выпущенный с шара, с земли?), гладкого секущего металла – сверхскоростных крыльчаток или полумесяцев —

Я опрокинулся на спину. Между двух облаков проглянула серповидная луна и ненадолго осветила плетеный каркас – то, что от него под конец осталось. Никаких признаков Эрга. Я не отважился встать, да и никто из нас четверых. Барбак лежал на своем арбалете, прижавшись лбом к земле. Затем последовал второй залп, который определенно был пущен с земли, затем ответ с неба – бумерангом по двойной петле, потому что звук нырнул, взмыл, снова нырнул... В нескольких метрах от нас в траву упал плетеный стул. Присевший рядом со мной Леарх пробормотал «Гадство», и я был вынужден сесть в свою очередь на корточки. Примерно в пятидесяти метрах по ветру от нас стояла колесница, судя по лунным отблескам от каркаса – сплошь металлическая. Форма была мне незнакома: что-то вроде тетраэдра, увенчанного ветряной турбиной с черными лопастями, которая настолько быстро вращалась, что выглядела, как диск. Пилота в центре не было, и все же... И все же колесница стреляла, механически, за счет гироскопа, стреляла – но чем? Невозможно сказать, вроде шариками. Я задрал голову и увидел его – пилота. Довольно впечатляющий вид: он управлял атакой с воздуха, из-под укороченного параплана-трапеции с черным крылом (что придавало ему определенную пикантность), двигаясь зигзагами, чуть выше воздушного шара. Обстрел с колесницы прекратился. Настала глухая тишина. Эрга не было видно, в любом случае – с того места, где находились мы; с искромсанной платформы над пустотой вертикально свисала кровать с балдахином, державшаяся только изголовьем. Вышедшая из строя система стабилизации больше не препятствовала сносу шара, что меня успокоило, потому что мы покидали зону непосредственной опасности. Силен, а это мог быть только он, подыскивал угол стрельбы. Он изрешетил балдахин мелкими попаданиями, и вдруг завеса упала. Кровать развернулась вокруг своей вертикальной оси, и я подпрыгнул, когда увидел распятое на матрасе обнаженное тело. Голос Эрга:

– Это ты в нее целился?

Вместо ответа с колесницы зашипел поток выстрелов. Шар, пропоротый в множестве мест, стремглав упал. Он единой массой врезался в прерию. Долгие секунды я всматривался то в небо, то в землю попеременно, пытаясь увидеть там какое-нибудь движение, но это случилось так быстро, Эрг не успел, он не смог вытащить свое крыло, выбраться живым из этого плетеного осиного гнезда! Над остатками воздушного шара, примерно метрах в десяти, описывал нервные восьмерки Силен, готовый выстрелить – и его нервозность, его чрезвычайная бдительность в некотором смысле успокоили меня. Мне это подсознательно подсказывало, что Эрг мог быть еще жив, и что Гончий вполне допускал, что человек с уровнем и опытом Эрга мог выдержать и такое крушение, и даже до определенной степени опасался хитростей нашего бойца, или… Но прошла минута… Потом две. Потом пять, и ничто не шевельнулось. Десять минут.

– Он мертв.

– Невозможно.

– Он наверняка мертв!

Спустя четверть часа Силен спикировал к своей колеснице, встал на нее и взялся за штурвал. Он резко тронулся, преодолел метров двадцать в нашем направлении и остановил свою машину. При его словах я оцепенел:

– Сов Строкнис, Степ Фореис, Леарх Фюнглер и буксир Барбак! Вы лежите в траве в тридцати метрах от моей колесницы, на двенадцать часов от оси стрельбы. Отвечайте или я стреляю!

Глаза Степа расширились от изумления:

– Откуда он знает, черт побери, мы ни на шаг не сдвинулись!

– Ползите, идиоты, уберитесь с оси, – прошептал Барбак.

– Вы ползете на два часа. Ось поправлена! Отвечайте или я через десять секунд включаю ротопушку. Я жду! Десять… Девять… Восемь… Семь…

– МЫ ТУТ! Говорит Сов Строкнис!

– Строкнис! Бросьте ваши два бумеранга и арбалет перед собой. Вы вне схватки! Она подпадает под Боевой кодекс Кер Дербан. Это дуэль. Человек против человека. Она должан проходить без остальной эскадры и без посторонней помощи. Бросьте оружие! Тогда мне не придется вас перестрелять!

Я повернулся к Степу и Леарху, чтобы оценить их реакцию, но они меня не ждали: они почти одновременно изо всех сил запустили оружие в сторону Силена. Два бу по искривленной траектории ринулись к Гончей. Он не пошевелился. Что-то вроде струи газа под высоким давлением, и бумеранги отскочили от колесницы. Тогда Барбак взвел арбалет и один за другим выпустил свои болты – но колесница уже их ожидала, крутнулась вокруг себя и устремилась к нам. Силен остановился, выскочил из машины, подлетел неуловимыми скачками... В семь секунд он накинулся сначала на Барбака, потом на Степа, потом на Леарха. Я не знаю, что он с ними сделал, но они рухнули. Когда он набросился на меня, я даже не попытался бежать. Я ждал смерти. Он протянул мне руку.

– Вы писец.

– Дааа.

– Я Силен. Как я уже говорил, это схватка согласно Кодексу Кер Дербан. Не пытайтесь вмешиваться. Вы заставите меня вас убить.

– О какой схватке вы говорите? Эрг мертв! Вы его расплющили о землю!

– Эрг жив.

– Откуда вы это знаете?

– Я знаю.

– Он мертв!

– Я в нем достаточно разбираюсь, писец. В воздушном бою он может свалиться с тридцати метров, не повредив себе – и, главное, не подавая вида.

– Где он?

– Он под полотном воздушного шара. Он приходит в себя. Итак, вы даете мне слово писца: не вмешиваться?

– Я даю вам слово.

Он странно всмотрелся в меня своими желтыми глазами. Я протянул руку, и он ее пожал. Он собрался уходить, и из моей глотки сама собой вылетела фраза:

– Значит, Гончие существуют...

С улыбкой фавна он снова смерил меня взглядом и сказал:

– Гончих не существует, Строкнис. Существует только Погоня.

– Кто ее отряжает? Кто ей руководит?

– Страх. Ваш собственный страх.

Быть может, потому, что бессознательно я надеялся немного его задержать, но вероятнее – из неистребимого любопытства, я бросил:

– Какая у вас школа боя?

– Подвижность.

– А ранг?

– Молния.

– К вам, значит, не притронешься...

– Теоретически – да.

VI

Если так хочешь – я его достал...

) Он уже запрыгнул в свою колесницу, и я не могу толком сказать, парус это был или винт, воздушный змей, летательный аппарат? Он во мгновение ока отрегулировал набор маленьких треугольных парусов, заработал обеими ногами на педалях, спускал храповики и блокировал пропеллеры... Его аппарат подпрыгивал, взлетал вертикально, делал подряд несколько зигзагов, за ними пробежки, подвигаясь в сторону воздушного шара, выписывая на траве арабеску столь непредсказуемую, что она могла сойти за подпись – да в некотором роде ею и была.

∫ Не присоседиться ли (втихаря) было мне к какому-нибудь небольшому костерку, которые как бы (то тут, то там) прорывали тьму над прерией? Я, пьяненький, витал среди облакунов, меня всего одолел ностальгический ларкоз. Что же меня вело (кроме бегства от тела Кориолис, которое на моих глазах завалилось с моряком)? Голос Караколя. Он прихватил меня в один присест, я поискал и нашел его (маленький костерок, по сторонам которого они сидели, скрестив ноги, с энергичного вида человеком, загорелым и бородатым). По их взглядам я почувствовал, что моему присутствию не особо рады. Тем не менее, они пустили меня, не прерывая разговора, тон которого (для Караколя необычно серьезный, если не озабоченный) сразу заинтриговал меня:

– Тебя любили и тобой восхищались, этим сегодня могут похвастаться немногие сказители. Ты переходил с корабля на корабль, маленький Караколь, из поселка в дворец, ты впитывал и поднимался выше, ты шагал по диагонали, ты питался женщинами и праздниками, пейзажами... Повсюду сеньеры звали тебя, и ты никогда не отказывал. И вот в один прекрасный день ты пересекаешься с Ордой, спрыгиваешь с корабля и исчезаешь. И вот ты ордынец уже... как уже долго?

– Пять лет.

– И ты планируешь остаться с ними?

– Я бы пошел с ними, если ветер пожелает, до края земли.

– Почему?

Караколь ответил не сразу. Он обернулся ко мне и молча испытующе оглядел:

– Ларко, коль скоро ветер занес тебя в эту бухту, где тебя не ждали, я приму тебя. Знай, что перед тобой старейший из моих друзей-фреолов – Лердоан, философ. Этот разговор коснется сторон моей жизни, которые неизвестны всей орде – и должны остаться неизвестны. Готов ли ты прикоснуться к ним и чувствуешь ли, что сможешь о них не заикнуться?

– Думаю, да.

– Клянешься ли хранить в секрете безумные вещи, которые вот-вот услышишь?

– Клянусь облакунами.

– В твоем возрасте линять только...

Философ вслед за Караколем тщательно меня оглядел. Наконец он кивнул, чтобы (это я так расценил) дать знать нашему трубадуру, что он и в самом деле может говорить. Караколь нарвал несколько пригоршней травы и бросил их в огонь. (Они шипят.) Все в его, обычно таком непостоянном, поведении свидетельствовало о том, что он этой беседе придавал решающее значение:

– Долгое время моя жизнь, как и твоя, Лердоан, подчинялась потребности в движении. Ничего не было для меня дороже путешествий, потому что они потенциально обладали могуществом: били струей нового, нетронутыми девушками, неизведанным. Предлагали мне не просто людскую вселенную: Многообразие! Годами я упивался разнообразием. Затем постепенно я почувствовал, что моя свежесть восприятия иссякает. Конечно, кое-какие из встреч пусть нечасто, но живо затрагивали меня. Но в остальном, и в интиме тоже, те чувства, что били из меня и так долго – скажем так – составляли мой шарм, атрофировались. И в глубине души я упрашивал тех, с кем сталкивался, восхищаться мной, в то время как сам я, пассивный, выжидающий, словно пушах^[27], поделка судьбы, – я потерял даже тягу к разнообразию. Я все так же безусловно оставался кочевником; вот они напоказ, доказательства, – на моем арлекинском свитере. У меня всегда на языке была какая-нибудь история, утащенная из ближайшей деревни. Но по внутренним ощущениям – я больше не странствовал. Я повторялся. Вместо того, чтобы скитаться, я набирал избыток. Я стал подобен бурдюку, ожидающему наполнения и готовому опорожниться перед первым сеньером!

– Ты главным образом стремился стать необъятным, если припомнишь. Ты хотел разрастись, как земля, заполнить себя, набраться груза опыта. Понять, кто мы такие – мы, люди.

– Я и стал необъятен, Лердоан. Необъятен вроде моего трико: все из лоскутов, сшито по вдохновению, соткано из страстей, и расползается без конца. Посмотри!

– Обожаю это трико, оно так хорошо выражает тебя... И очеловечивает тоже...

– Что покажется тебе странным, так это то, что я начал понимать ветер только тогда, когда вошел в Орду. Не то чтобы они лучше вас, Фреолов, знали, что такое ветер. Ларко тебе может подтвердить: у них есть техническое, из опыта, совершенно шутовское понимание. Они черта с два сумеют выжать все толком из ветряной турбины! Они понятия не имеют, как быстра может быть парусная колесница. Тем не менее, они контрят пешими, как никто другой – вплоть до того, что посоперничают со зверьем вроде горса.

Поначалу меня позабавил их простецкий подход. Потом я начал контрить с ними, дни за днями, ветер в рожу, и я научился!

Я научился тому, что уже, как был уверен, знал, Лердоан! Понемногу. Масса, плотное тесто ветра. Поначалу ты уже не ешь, ты больше не голоден, ты питаешься шквалами. Знаешь, у них нет никаких инструментов. Даже простейшего анемометра! Они вбивают в землю колья и вешают куски тряпки – чтобы немного уточнить обстановку перед отправлением в путь! Но на самом деле нет того, чего бы они не знали, просто встав и прикрыв глаза: поток, его скорость, его периоды, амплитуда всплесков, характер турбулентности – все!

И даже то, что встретится дальше – судя по вязкости воздуха, его плоти!

– У Орды всегда были свои отношения с ветром... Именно их связь позволит определить новые формы ветра там, где фреолам, обшарившим землю во всю ширь, ничего не открыть!

– Со скоростью тоже свои отношения, и с пространством. Пока был фреолом, я жил картами. Помню, как мы летали от города к городу, ведомые секстантом. Меж двух пунктов мы, конечно, наслаждались пейзажем, но как пробелом между двумя материальностями. Кочевниками, вот кем мы были, но кочевниками организованными, с ясным местом в пространстве, которые в любой момент знали, где они находятся и куда направляются. Мы рисовали четкие диагонали на уже готовой сетке. А в орде у нас есть только карта трассы в целом, вытатуированная на хребтах у Степа, Пьетро, Сова, Голгота... У каждого из них по участку трассы.

– Но по существу такая трасса бесполезна. Самое важное – это пространство между точками, место, где вас не направит уже никакая карта...

– Точки – не что иное как пересменки, переходы между двумя пустынями, между двумя вельдами, между двумя мирами. Это уже не цель путешествия, как у фреолов. Каждый день мы продвигаемся маленькими упрямыми толчками, физически осязаемыми, шаг за шагом, не загадывая вперед, приноравливаясь к характеру почвы, рельефа и ветра. Перспектива отсутствует, видимость ограничена. Мы следуем за звуком и запахом – нюхом, догадкой...

– Как же ты выносишь эту медлительность, эту монотонность контрахода – ты, которому вечно требовалось куда-то двигаться, меняться?

π Оглушенные Леарх, Степ и Барбак с трудом встают. Я присоединился к Сову, который пояснил мне то, что я уже знал: началась дуэль, она проходит по Кодексу Кер Дербан. Усиливающийся ветер пронизывает вельд. Иногда между облаков проглядывает вся луна. Тогда мы видим достаточно, чтобы угадать лощины и неровности в высокой траве прерии. Она серебристого цвета. Из груды ткани, которая была воздушным шаром, внезапно вырастает Эрг. Силен остается в своей колеснице. Он тут же стреляет из гарпунометов, заставляя свою колесницу вальсировать. Раз, два, три, четыре… Мелькают гарпуны. Щелчок. Потом шум ротора – перемотка. Эрга не затронуло. Он больше не пытается отвечать. Не с земли.

– Поднимайся в небо, уходи… – шепчет Степ себе под нос.

∫ Караколь снова замолк. Он пошевелил угли кончиком бумеранга, затем медленно провел обеими руками по лицу (как будто хотел убедиться, что оно никуда не делось, или наощупь искал неровность):

– Монотонности не бывает. Она не что иное, как признак усталости. Разнообразие, оно может встретиться кому угодно на каждом шагу, пока в нем есть сила и острота восприятия. Так говаривал Лердоан, а? Вот что я выяснил. В некотором смысле физическое усилие, напряжение жил лицом к лицу с ветром, может придать восприятию эту силу, даже если она остается по существу ментальной – чувственно-ментальной. Что изменилось во мне, Лердоан, так это то, что я стал активным. Когда больше ничто не приходит, чтобы само пассивно тебя вскормить, потому что каждый шаг дорого обходится, многого требует от тебя, ты должен поднять голову, раздуть ноздри, уловить каждый из оттенков зелени в одноцветной прерии! Раз встречи редки, ты должен намывать свои сокровища среди тех, с кем видишься каждый день, даже если это всего лишь ловцы с вершами вроде Ларко...

– Я засчитаю это за комплимент, Караки...

– «Намывать, как золото» – да, один из моих ключевых оборотов. Я вижу, ты сохранил обрывки наших старых бесед. Намыть золото и придержать в себе. Формировать внутренний мир. Память.

– Это остается для меня самым сложным. Иногда я чувствую себя ситом в горной деревне. Я стараюсь своим сознанием перегородить проплывающий туман, словно железным решетом. Я уговариваю капли воды осесть на металле решетки, а затем пытаюсь ее бережно встряхнуть, чтобы они соскользнули в желоб. Я хотел бы сгустить эти уходящие как морось мгновения, сохранить – оставаясь притом открытым всему происходящему, не перестающему происходить. Трудно прожить жизнь, чтобы она не ускользала – то ли через дырку в ухе, то ли сквозь дырку в заднице...

– Она не ускользает, на самом деле ничто не ускользает. Любое мгновение твоего прошлого всегда с тобой, оно непрерывно накапливается и переуплотняется. Иначе ты бы уже сошел с ума. Твой взгляд на память отравлен здравым смыслом, трубадур. Память – это не та способность, которой можно обладать, или которую можно не упражнять. Мы все помним абсолютно все. В чем разница, так это в способности забывать...

– Как раз я-то все забываю!

– Нам не изменить себя, трубадур...

– Нет. Но мы меняемся!

– Я бы прежде всего сказал, что мы убегаем сами от себя. Мы только и делаем, что убегаем сами от себя. И позволяет убегать и управляет этим бегом забвение. Активное забвение неумолимых воспоминаний, которые нас создали. Нужно выучиться удирать.

π Вот оно! Эрг достает свой боевой параплан: коротенькое крыло. К нему приложила руку Ороши и его не сносит даже под стешем. Эрг крепит к ногам два горизонтальных винта. Он быстро поднимается спиной к ветру, и в полете сгибает колени. Поток приводит в движение винты. Они послужат и толчковыми движителями для уклонения, и щитом. Силен не прекращает движения. Его колесница касается травы, скачет, движется рывками. Пошла стрельба. Снова гарпунная установка. Слишком близко. Затем следуют залпы, дробь или щебень, вылетающие из блока стволов. Эрг явно опережает, но ему не удается ответить. Лишь избегает свистящих зарядов. Впечатляющий темп норовит заставить его ошибиться.

– Я хотел задать тебе вопрос, Лердоан, который с недавних пор задаю самому себе все чаще и чаще...

– Задавай.

– Ты видел, как я этим вечером представлял Орду. Ты, должно быть, внимательно наблюдал за мной...

– Конечно.

– Находишь ли ты меня таким же быстрым, таким же подвижным, как раньше?

∫ Старик растопырил ладонь и снова ее сжал в пустом воздухе, словно ухватил завихрение (или оно просочилось между пальцев?). Голос – для его возраста – прозвучал крайне чисто:

– Это два разных вопроса, если позволишь. Это немного похоже на запись о ветре или финт в бою: скорость может быть в количественном выражении очень высокой, но не настолько же стремительной. И наоборот, движение может быть удивительно медленным, даже почти застывшим, но при этом оказаться молниеносным.

– Не уверен, что понимаю.

– Я видел, как ты пускал бумеранги в так называемого Силена. Твои снаряды были невероятно быстры, если говорить о скорости твоей руки. Но ты не вкладывал в них никакой подвижности, ты играл. Доказательство – Силен уворачивался от них, чуть поворачивая шею. Силен был скор, ты был скор.

– В чем разница?

– Объяснение довольно тонкое. Представь как бы три измерения скорости, которые вместе с тем есть измерения жизни. Или ветра. Первое тривиально: оно заключается в том, чтобы считать быстрым то, что быстро движется. Это скорость механического транспорта, пропеллеров и сламино. Оно количественное, соотносит координаты в пространстве и времени, оно действует в предположительно гладко-непрерывной Вселенной. Назовем эту скорость относительной, быстротой. Второе измерение скорости – это движение, к примеру, такое, какое раскрывается в мастере молнии калибра Силена. Подвижность – или Мю, как они ее называют – это способность мгновенная, это фундаментальная предпосылка к нарушению: разрыву состояния, стратегии, разрыву жеста, смещению. Она неотделима от крайней внутренней мобильности, от непрекращающихся изменений в сознании бойца, трубадура, мыслителя. Применительно к ветру подвижность была бы шквалом. А именно: не большее количество воздуха, прошедшего за единицу времени, не средняя скорость, а то, что искажает поток: и ускорение, и турбулентность – которая заставляет его качественно изменяться – перемена. Между сламино и стешем, например, нет разницы в скорости, но есть реальная разница в подвижности. Наконец, в жизненном плане подвижность была бы способностью постоянно обновляться, переменяться – это другое название свободы в действиях, и, без сомнения, отваги. Ясно я выражаюсь?

– Для этого часа ночи – куда уж яснее, Лердоан...

) Все оборачивалось как нельзя хуже для Эрга. Он мотался в небе свыше четверти часа, словно заблудившаяся цапля, которую своими выстрелами подталкивает к панике развлекающийся охотник. В повозку Силена на земле, напротив, прицелиться не получалось, поскольку ее почти невероятная резвость относила ее на десятки метров в сторону от редких ударов, которыми Эргу удавалось перемежать непрерывные залпы машины. В отличие от Пьетро, я никогда не видел боя мастеров молнии, и обнаруженное мною далеко выходило за рамки того, что мне описывали. Впервые я осознал, что Эрг может проиграть. И по мере того, как протекали минуты, шаг за шагом во мне возникал какой-то ужас перед лицом многогранного неистовства боевой машины Гончей. Я отождествлял себя с Эргом, одолеваемым Силеном, утопал в ударах, отскоках, рывках, которые не повторяли ни одной из известных фигур, в срезаемых углах, не дающим ни малейшего шанса предвосхитить, не оставляющим ни малейшей надежды достать его. Никогда, быть может, я не восхищался так Эргом, как в этой ситуации, – не за его самоубийственную стратегию, а за его отвагу, за отвагу под леденящими потоками пропеллеров, перед нестерпимо пронзительным воем серпов. Потому что даже звук – один только звук – давал представление о скорости снарядов. Жестокость боя пела свою песню. Мне уже доводилось бросать пропеллер, черт побери, я знал его шипение! Но тут – тут в звуке было нечеловеческое, он поднимался до высочайших нот...

– Ему нужно приземляться, его в блин раскатает!

– Ни в коем случае. Если он приземлится сейчас, колесница его тут же изрешетит.

– До сих пор же не изрешетила, Пьетро!

– Заткнитесь! Эрг держится единственно возможной стратегии против бойца Подвижности! Пусть колесница исчерпает боеприпасы! Если он вступит в бой на земле, Силен сразу разобьет двумерное поле на квадраты. Как шахматную доску. Эрг не сможет ступить на клетку без того, чтобы его не завалили!

– Откуда ты знаешь?

– Я провел четыре месяца в Кер Дербан. Я видел, как они тренируются.

– Ветры небесные, смотрите! Что это?

– Барнак, бомбары!

Я поднял глаза и увидел, как надувается и всплывает с колесницы дюжина черных воздушных шаров. Они напоминали движениями ночных медуз, в основном из-за пригрузов, которые висели у них под баллоном, как щупальца. Я не понимал, что это значит, хотя по лицу Пьетро уловил, что дело серьезно. Эрг откликается великолепно, из мехарбалета. Он с расстояния более ста метров задел два шара, друг за другом взлетавших от колесницы и! Тогда я подумал, что все кончено – колесницу подбросило в воздух волной двойного взрыва и откинуло… В то же время с корабля, в километре от нас, дали салют.