Текст книги "Контраходцы (ЛП)"

Автор книги: Ален Дамасио

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

– Достать штандарты! Построиться ромбом контрахода! Приготовиться к парадной встрече с Фреолами.

Он бросил это в пространство, ни к кому в частности не обращаясь, как будто разговаривая сам с собой. Орда механически собралась. Приблизилась обычно статная, благородная фигура Пьетро, я посмотрел на него, он посмотрел на меня. Плечи его опустились: «Мы теперь ничто, Сов. Мы низвергнутая, нелепая, устаревшая каста. Наше время прошло.» Вот что говорил его вид. Затем Пьетро занял место в Таране. И мы затопали в сторону фреольского судна.

– Не бейте зря ноги, пехтура! Послушайтесь Папаколя! Их фланговые развернут корабль... И они аккуратненько подойдут к нам, с помпой скинут сходни и сойдут вниз, чтобы поприветствовать вас, самых шикарных женщин, которых они смогли бы соблазнить в округе на десять месяцев хода!

π Их сотня, половина – женщины, необычайной красоты. Моряки одеты в коричневатых тонах, от темно-пурпурного до желтого, согласно расплывчатой фреольской табели о рангах. Женщины ходят в синем бесконечного множества оттенков. Вблизи пятимачтовик впечатляет еще больше. Все из дерева – от корпуса до мачт. Выбросили трап до земли. На палубе сыгрываются духовые инструменты.

) Фреольские фанфары набирают силу; едва заметные вначале, бьют по корпусу всплески сламино. Играет тональностью кроморн, опираясь на несколько рожков, звуки которых теперь перебивают трубу. Пожилой мужчина в пурпурном камзоле – а за ним другой, одетый в тёмно-фиолетовое, – безо всяких церемоний спускаются с мостика… навстречу нам. Голгот и Пьетро выступают вперед: они уже выправили свою осанку, хотя все еще немного скованы.

– Первый – контр-адмирал Шарав. А сзади Элькин, коммодор. Оба они капитаны. Шарав ведет против ветра, а Элькин – по ветру.

– Ты их всех знаешь, Караки?

– Я знаю на этом корабле с добрую полусотню. Я на нем ходил два года. Перед вами технологический авангард Фреолов. Они могут делать вообще что угодно при любых шквалах. Они способны подыматься под фурвентом.

И Караколь мне тихо-мирно подает такое... Под фурвентом! Подыматься под фурвентом.. Я не могу в это поверить. Он опять бредит!

– Если меня не обманывают собственные глаза, передо мной 34-я Орда, на которую мы совершенно неожиданно натыкаемся прямо посреди степи. Друзья мои, добро пожаловать на борт «Физалиса»! Для нас безмерная честь встретить вас и разделить с вами наши скромные удобства. У вас ослепительная репутация как в верховьях, так и в низовьях. Согласно нашим источникам, вы более чем на три года опережаете предыдущую орду, орду своих отцов, с которой мы тоже повидались у преддверия Норски. Они вас ожидают и приветствуют.

Пьетро, которого я редко видывал настолько растроганным, робко осмеливается, нарушая все протоколы:

– Как… Как поживает мой отец?

– Наилучшим образом. Наслаждается счастливой старостью и в жизни надеется только на одно: снова увидеть вас наяву! Мы везем в трюме подарки для вас и для тех, кого зовут Талвег Арсипе, Сов Севченко Строкнис и Ороши Мелисерт – цитирую по памяти, простите, если я искажаю ваши имена. Их нам передали ваши родители на случай, если мы с вами пересечемся. Так и случилось, чему я рад!

Слезы радости выступают у меня на глазах. Пьетро не может сказать ни слова. У Талвега перехватывает горло. Пятнадцать месяцев, как у нас не было достоверных новостей! И мы сталкиваемся с «Эфемерной эскадрильей», спускающейся по прямой от верховий!

– Но не стойте же на ветру и поднимайтесь на борт!

– Как долго добираться до деревни... до местности, о которой вы говорите?

– Норска?

– Да.

– Кораблем или пешком? Кораблем, под сламино, пожалуй, четыре месяца.

– Пешком.

Контр-адмирал оборачивается к явно смущенному коммодору, который берется отвечать:

– Ну, мы ведь никогда не видели как вы контрите. Но пешком… Года четыре, а может быть, и меньше, не знаю.

Мы поднялись на палубу корабля, даже не позаботившись представиться, где нас великолепно встретили – с аплодисментами и подарками – и быстро расхватали мужчины и женщины, счастливые донельзя оттого, что повстречали живой миф, которым мы стали; в то время как сам я нынче чувствую себя нелепо: бродяга прерий, пеший странник бытия...

– Трубу! Неземной менестрель, жонглер фразами и несравненный сказитель! Я думала, ты на краю ветров, глотаешь пыль Аберлааса возле какой-нибудь изнеженной женщины!

– Отныне зови меня Караколем, моя добрая Бальевр! Среди орды упрямцев я как будто стал новым человеком! Я оставил дочь, женщину и прочее, пренебрег сеньерами убежищ! Сегодня я в темпе черепахи направляюсь в Предельные Верховья, и оттуда смогу плюнуть вам на спину!

– Сильно опасаюсь, что не много у тебя останется в костях извести, когда ты минуешь Норску! Но пожелаю тебе долгой жизни и ласкового ветра! Заходи ко мне в каюту отведать окрестных вин!

π Я не мог не сходить повидать рулевого. Чтобы он мне показал трассу маршрута к Норске. Чтобы он для меня обозначил, какие ветры дуют в каждом регионе, где мы собираемся контрить. И чтобы дал оценку расстояний тоже. Он показал мне их трехлопастные ветротурбины, ременные передачи и замысловатые механизмы; познакомил меня со своим тройным набором гребных винтов: гребными винтами кормовой тяги, большими донными в киле, которые обеспечивают воздушную подушку, и малыми в носовой части для обтекания. Корабль постоянно окружен воздушной прослойкой, которая, как жидкая смазка, улучшает его обтекание на больших скоростях. Из сотни процентов сопротивления встречного потока «Физалис» нейтрализует семьдесят. Аэродинамическая эффективность «Эфемерной эскадрильи» не имеет себе равных во фреольском созвездии.

– У нас ушло, должно быть, лет двадцать на устранение кильватерной турбулентности. В частности, на нестационарные, отрывные или рециркуляционные потоки.

Я киваю, ничего не понимая.

– Мы добавили подъемной силы, поставив набор боковых элеронов вдоль корпуса. Сзади турбины делают все остальное, перенаправляя энергию ветра, захваченную всеми мачтами судна. Мы поднимаемся на скорости двенадцать узлов навстречу ветру, и нам даже не приходится лавировать!

‹› «Что ты чувствуешь?» – спросила у меня Ороши, вся такая радостная, узнавшая, что ее мать жива, что их орда всего в нескольких годах пути, и ощутившая, насколько нами восхищаются – даже если в отдельных взглядах промелькивала, не знаю, как сказать... ирония? Что ты чувствуешь? Чувствую себя зажженной свечкой, которую задует простым сквозняком, которая больше не ощущает собственного тепла, которая больше не понимает, на что или кому она светит. Сегодня нам напомнил о себе внутренний износ, который мы скрываем. Это чувство сжимает мою грудь, всякий раз, как мы встречаемся с людьми – ощущение прошедшей мимо жизни, в то время как фреолы – свободные бродяги: такие легкие, такие светлые... А их причудливый выговор, их аура радости – где мы такое найдем в Орде, где? Кроме Караколя – он, кажется, вмещает все это в себе за всех нас разом. И Арваля. Музыка, которую они играли – и та нам незнакома. Смех в нас приходится подхлестывать. Ничто нас как следует не расшевелит, ничто не отвлечет от нашего механического контрахода. А вечерами мы дожидаемся голоса Караколя, его историй, которые словно прорвавшийся в хижину ветерок, его сказок, одни они возвещают нам, что возможен иной мир – где случаются праздники, где повседневность окрылена любовью. Этот быстропарусный народ, они рады нас видеть. Но им не узнать, насколько каждое мгновение с ними, до самого расставания, оставляет нам свои следы, глубокие отметины – и ссадины и грезы. Их питают встречи, почти ежедневно, десятки десятков встреч. Думаю, они их быстро же и забывают. Они могут жить настоящим, приоткрывать створки век лишь чуть, позволить себе что-то упускать. Мы же, как это сказать? Мы до дна осушаем стакан, с чуточкой бренди, даже не опьянения ради, а только для того, чтобы пополнить свой флакон. Никогда не умела толком пить до дна и остроумно пикироваться. Диалоги, я завершу их позже в одиночестве, в скучной монотонности холмов, потому что здесь и не знала бы, как ответить или что сказать стоящего, а посреди пустошей я их спокойно закончу. Выслушивай их обращение «Ауй», кивай, слушай и пополняйся. Вслушивайся, лакомься, отвернувшись спиной, возьми же свой флакон, слизни с пальца взбитые сливки смеха, вслушивайся, потому что только на это ты и годна. Слушай, вбирай каплю за каплей воспоминания, маленькая искательница.

– Вы, должно быть, ласкательница^[20].

– Лозоискательница… Я ищу водяные источники для других, я…

– Чудесно! И как вы поживаете? Буароно, иди сюда, у меня тут ласкательница из Орды!

– Какая она маленькая!

) Увлеченный эйфорией фреолов, я провел весь день, рассказывая о себе, о нас, о нашей повседневной жизни – столь банальной для нас и столь волшебной для них. Подумать только, как переменялись их лица, когда я описывал вечерние стоянки, рыбалку Ларко в открытом небе, вкус росы, бури и то, что мы порой едим. Они сгрудились возле меня, когда я рассказывал об «Услопе» и нашем первом катастрофическом фурвенте в возрасте пятнадцати лет; и о наших семи месяцах полного самообеспечения в Аливанской пустыне, и той ночи, когда Аой встала и промаршировала прямо до колодца, захороненного на четыре метра ниже соляной корки, и никто так и не понял, как ей удалось его определить! Утонув в их расспросах, я не осознавал, как рассеялась орда на этом слишком просторном корабле, так что отправившись после трех насыщенных часов в ватерклозет – довольно необычное для меня дело, – я испытал пустоту. Мне чертовски потребовалась наша команда, потребовалось увидеть их лица; я огляделся в поисках Ороши, да где-то здесь был болтавший с девушками Пьетро – и я не нашел никого. Я сказал себе, что, по всей очевидности, для многих из нас оказалось жизненно важно надышаться новыми знакомствами, ненадолго отделаться от оков Стаи – и для Караколя сильнее, чем для кого-либо еще; в то время как я, со своей стороны, хранил этакое желание всем делиться, или, точнее, совершать открытия – вместе. «Ты никогда не хотел остаться один?» – сказала мне вчера Ороши на мое, ну да, извечное «Спокойной ночи». Нечасто, нет: мне нужна эта текучая энергия команды, чтобы чувствовать все напряжения и слияния, проходящие через нас – всех и каждого. Мне нужно чувствовать, как опутывает меня клубок наших нитей.

В конце концов я наткнулся на Пьетро, который обсуждал с коммодором организацию вечеринки. Чтобы в нашем духе ответить на оказанный прием, Пьетро предложил, чтобы перед обедом наш трубадур исчерпывающе представил участников Орды и их роли. Он послал меня – поискать его и предупредить. Караколь тут же заулыбался, потому что ему это нравится – устраивать спектакль из нашего скромного Блока (который эти спектакли терпеть не может), этакое потешное действо на сцене с комментариями, кто каждый из нас таков. К назначенному времени он все еще перешучивался с небольшой группой приглашенных Косых.

– Караколь, фреолы теряют терпение! Они хотят, чтобы ты представил орду, пока горят факелы. Ты как, готов?

– Да, почти. А что такое, Сов?

– Пьетро решил, что мы сделаем это у них на ровной площадке верхней палубы, потому что там устроены трибуны. Не увлекайся околесицей, Голгот хочет внести в спектакль немножко торжественности. Ты знаешь, что тебя уже заждались?

– Разочаровывать – это такое удовольствие...

π Мы переоделись в запасное и немного подровняли бороды. Девочки отмыли лица и руки в предоставленной в их распоряжение купальне. Выглядели мы не слишком аккуратно, отнюдь, но для парада достаточно опрятно. В центре верхней палубы у фреолов устроена ровная площадка около сорока метров в длину и двадцати в ширину, ясное дело, овальной формы. Ее окаймляют полированные деревянные ступеньки-уступы, следующие обводам корпуса. Безупречно натертый настил вызывал безумное желание затеять соревнования в «блинчики» – пускать с рикошетами вдоль пола диски. Мачты служили столбами для воротец, а реи – перекладинами, сами ворота завешивались конопляными сетями. Мне понравилось это место, потому что оно позволяло разместить каждую из семи шеренг орды на одной ступени. Фреолам, усаженным на трибуне напротив, предлагался полный обзор. Караколь поведет церемонию с палубного настила.

‹› Я с удовольствием смотрела на них, на моих мальчишек, посерьезневших перед представлением как папы римские. Талвег порезал щеку. У Арваля поперек чистого трико шла складка, а Ларко снова надел серьгу из самшита, ту, которая мне особенно нравилась. Однако ни в ком из них не было ни уверенности, которой мы завидовали в Караколе, ни его непринужденности или изящества, которые позволяли ему, к примеру, носить с такой картинностью эту фетровую шляпу, уж и не знаю у кого уведенную. Кориолис втайне сгорала от страсти по нему, она не отставала от него с самого появления фреолов, но он едва обращал на это внимание, иногда подыгрывал, чаще сбегал от нее... И это ее еще больше раззадоривало, она дошла до того, что прямо навязывалась, выпячивала груди, потому что не могла понять, хнык-хнык, хочет он ее или нет, но я-то знала. Я-то знала, что он вовсе не привязался к нам, наш трубадур, наш вороватый котенок, он просто у нас жил, он лишь бродил по нашим гнездам, чтобы скрасть перышко и воткнуть в свою гриву; он не пытался нас оцарапать, не просил нас ни о чем, кроме самого трудного, самого высокого: жить полной жизнью, оставаться подвижным котенком, беспрестанно прыгать, шалопайничать, быть не таким, а я тогда была так глупа, я, Аой, «проворный ручеек», «водичка», как он звал меня, когда еще приходил, посреди ночи, не так уж часто, потому что знал о Сове и не хотел его обидеть. Он позабудет. Он бесподобно забывал, вот и все.

π Я придавал презентациям огромное значение. Часто они были единственной ясной картинкой, которая оставалась после нас людям: Таран и Стая, Блок; наши изменяющиеся в зависимости от ветра построения контрахода; пояснения ролей каждого, которые трубадур разнообразил тысячекратно. Даже так, почти выхолощенно, – народ завораживало. Наша репутация нас опережала, ее вызывала наша бесспорная скорость. Никогда еще со времен 26-й Орды, Орды Первого Голгота, ошеломившей всех своей прямой трассой через массив Хоббарта, надежда на то, что орда достигнет Предельных Верховий, не была так сильна. В тридцать восемь лет опередить предшественников на три года – такого никогда не видали. Мы дорого за это заплатили. Крайний аскетизм. Так мало задерживались в поселках. Марши от восхода до заката. И это повальное спрямление трассы, которое Голгот возвел в принцип.

) Фреолы зааплодировали появлению нашего трубадура. Едва ступив на площадку, он бросился животом на пол, немножко вдоль него проскользил, затем взлетел в воздух, снова упал, скользнул, снова вспрыгнул... Я понял – не так быстро, как вовсю развеселившиеся фреолы, – что он имитировал рикошеты «блинчиком» диска от пола! Неплохое начало:

– Добрый вечер, мессиры Фриволы! Раз уж мы друг с другом знакомы, позвольте мне подсократить реверансы и подсурдить скрипки! На этих трибунах лицом к лицу с вами, со свежебритыми бородами, при шевелюре как после бури и в рубашках нараспашку, не думали, не гадали, а сюда попали – приодеты в рванье для торжества, для прочего в лохмотья, – пыль пустынь, или даже лучше: сбитое из нее масло... Они – ходячий ураган! Они – неторопливые молнии! Они, да что они? – они такие одни, двадцать три человека-вспышки, сплошные синяки да шишки – я вам объявляю и представляю, перелетные птицы и их девицы, благородные ветрознатцы и флаговозцы, легенду этих земель: Орду Контраветра!

> У меня от этого всегда мурашки по спине. Ловко говорит, балбес... И остальные напротив – знай аплодируют!

π Нам сейчас положено раскланиваться?

– Сначала небольшое пояснение... Для тех, кого только что вытащили из трюма: знайте, что Орда слагается из Тарана из шестерых варваров – их вы видите у подножия трибуны! Из Стаи в шестнадцать ходоков – стадо, которое вы видите вон там, в этих четырех рядах! И Хвоста – это трое полуграмотных типов, сидящих, как вы догадались, еще выше. Чтобы раздать всем сестрам по серьгам, мы постепенно приступим сзаду – сосредоточьтесь, это дело непростое – наперед!

) У фреолов – благодарная публика, – улыбки уже сменяются смешками. В них, стоило им собраться на своих трибунах, пробудились рефлексы болельщиков, и они пускают по кругу фляжки, тыча пальцем в нас – то в одного, то в другого.

– Мы никогда их не выставим на полпути… Мы их подбираем в деревнях и в деревнях выкидываем! Мы их упрятываем назад, чтобы свалить на них груз... Они наш Хвост, наша собачья упряжка – наши пахари. Те, без которых не было бы с нами ни одежды, ни посуды, ни инструментов, ни спальных мешков, ни бурдючишка с винишком, ни бочоночка с водичкой. Я выкликаю – боль, я выкликаю – пыль, я выкликаю вас – крюки!

π Барбак со своим огромным торсом бурлака выдвигается первым. Он наполовину закрывает Свезьеста, краснеющего от оказанной чести, и Кориолис, чей выход на палубу вызывает неистовый восхищенный свист.

– По крайней мере, они понимают, как набирать себе женщин! – бросает фреол между двумя глотками хмельного.

– Это ты еще не видел аэромэтрису!

– Перед ними, дамы и господа, прикрыты от ветра в шестой по счету шеренге, но первейшие по талантам, – наши четверо мастеров. Первый работает с деревом, второй с железом, третья с огнем. Как их зовут? Силамфр, Леарх и Каллироэ. И четвертый: скажете ли мне, кто следует за ними? Четвертый – ловец надежды. Он великолепен, этот рыбак, чья леска зависла над вашими головами, чьи рыбы – облака, чье море – в небе. Много дней он спасал нас, когда не залаживалась охота. Ему мы обязаны лучшими нашими завтраками, когда он выпускает своих воздушных змеев парить под покровом звезд, чтобы вернуть их утром. Его зовут под настроение то облачным браконьером, то побирушкой лазури, то воздушным старателем. Поприветствуйте его как следует: Ларко Эоло Скарса!

¬ Взволнованный Ларко шагает вперед, его летающая клетка реет среди мачт на конце бечевки. Фреолы поражены, обнаружив эту функцию, которой не было в предыдущих ордах. И есть от чего: Ларко не обучался в Аберлаасе, как мы. Он Косой, который присоединился к нам и сумел изобрести нечто полезное. За ним шагнула моя маленькая Каллироэ.

– Наша мастерица-костерица: стряпня, пирожки и глиняные горшки, – изрекает Караколь.

«Наш кузнец, молотит все и всех» – и Леарх следом кланяется. «Наш спец по дровам» – это Силамфр, который весело машет рукой, вынимая из сумки миски и бумеры, резные лопасти, крохотные разметчики, флюгеры…

– Но перейдем к пятому ряду, в котором числится, как положено...

– Пятеро человек!

– Да. А в четвертом ряду?

– Четыре!

– Третьем?

– Три!

– Я вижу, считать вы умеете. Я тоже, но вернемся к рассказу...

Итак, пятый… Вот братья, и более того: близнецы! Они явились с ледяной кромки пояса мира. Они выросли сами по себе и куда успешнее прочих – ввысь, вбок, поперек! В Орде они зачем: первое! чтобы таскать; второе! чтобы поддержать тех, кто таскает; третье! чтобы полностью встретить всей грудью порывы с боков и прикрыть Хвост ширью своих плеч... Без них никуда, знаете ли – Хорст слева, Карст справа – два наших прославленных фланговых: братья Дубка!

Братья покладисто спускаются с яруса, и, положив друг другу руку на плечи, покачиваются перед фреолами. Открытые мордахи вечных детей, непривередливых, предельно добродушных. Как я восторгаюсь этой парочкой! Если за каждое доброе дело им давали бы по камню, а они бы складывали их в башню, сегодня она достала бы до неба.

– Сжались тесно между Дубок, сжались в самом сердце Стаи, как цыплята при наседке, наше хрупкое богатство, наши три, да… три фемины! Мало того, первая – не просто женщина: это незамутненный ручеек. Она наш сборщик и лозоискатель, единственная, без кого нам никак не обойтись, единственная любовь моя: Аой Нан!

‹› Я так удивлена, что спотыкаюсь, обозначая свой реверанс. Фреолы удваивают силу аплодисментов, свистят на пронзительных тонах, раздевают меня глазами... Мое существование для них сводится к четырем секундам...

– Слева от нее, друзья мои с сопливыми носами, друзья с горлом, откашливающимся чем угодно кроме стихов, – это по вашу душу, мы вам ее уступим, и по сходной цене...

– Да забирайте ее, даром не нужна! – хрипит Голгот.

– Наша попечительница душевных и телесных ран, психолог и врач, ветеринар нашей своры^[21], при случае увещевательница, представляю вам нашу, сиротинушек, мамочку: Альме Капи!

Ω Мертвый груз в команде, ага, бесполезнее саней, эта Капи: максимум – дойная корова. Причем без молока. И уродина. На что она годится, этакая куча? Сроду не понимал этих ордонаторов. Лечить от чего? Лечить кого? Если ты болен, если ты в ранен бою, – ты не станешь ныть в юбку женщинке, которая даст тебе тарелку бульона и кофеек из ивовых листьев, чтоб тебя всю ночь рвало зеленью из носа! И эта вертит перед матросами своим мешком с картошкой, она воображает, там есть на что смотреть… Увольте меня от этой тушки…

‹› Какая она хорошенькая сегодня при свете масляных фонарей... Она нашла время полностью вымыться, и ее светло-каштановые волосы, еще влажные, вьются. Длинное нефритово-зеленое платье, которое она надела, подчеркивает ее глаза и формы. Она улыбается расшалившимся фреолам: «Мамочка, мне больно!», «Я палец вывихнул, подойди глянь!» Степ смотрит на нее (и это забавно), как будто впервые открывает для себя эту милую пышечку.

– Пятая и последняя из женщин, которым я имею честь и удовольствие предоставить шанс блеснуть на этом паркете, вам всем известна – по меньшей мере, понаслышке. Ее мать знаменита повсюду в кругах Контраветра; ее бабушка – вообще легенда. Эти трое, они вместе заложили семейную линию Мелисерт, задавшись интеллектуальной задачей не менее престижной – если не более – чем у Писцов. В десять лет она выжила при посвящении фурвентом. Множество раз она уберегала нас от смерти – чисто по дружбе! Она входит в число элиты – двадцати аэромастеров, имена которых высечены на мраморе Ордена. Вдобавок к тому она элегантна, она благородна, и от ее восхитительной и изумительной интуиции захватывает дух. Я представляю вам внучку Мацуказе: Ороши Мелисерт!

) Последовавшие аплодисменты звучат в иной тональности, немного глуше по сравнению с предыдущими. Это прежде всего форма торжественности, которую любая суета может принизить, с особой манерой держать ладони и запястья, выражающей уважение. Сугубое уважение. Ороши спустилась по ступенькам с такой характерной для нее неизменно горделивой осанкой, и с таким взглядом, какого я у нее не припомню за тридцать лет жизни бок о бок. Эта девочка вечно ищет, она будет искать без устали, до самого конца, смысл всего этого. Как я сам. Нас связывает не звание и не интеллект: поиск понимания. Мы задаемся вопросами больше всех прочих. Откуда приходит ветер, где он родится? Нет, это ордонаторы хотят, чтобы мы задавались этим вопросом, ждут, чтобы мы притащили на него ответ, как бравые щенята. (Или чтобы похоронить его вместе с нами, чтобы сохранить нетронутой надежду? Если, конечно, они не знают. Если они не знают давным-давно – что там, в Конце, но они посылали Орды веками…) Скорее, задаемся неподатливо трудным вопросом: к чему контрить? Отчего мы соглашаемся посвятить свою жизнь поиску истока, которого никто никогда не мог достичь? Потому что мы думаем, что нужновсего лишь попасть туда – это еще не тот ответ. Решительно нет. Что хуже: это опять еще не тот вопрос, еще не он. Ищи дальше, детка-писец, ищи, щеночек, ищи...

≈ Она-то себя дерьмом собачьим никогда не считала, эта Ороши, вы на нее только гляньте. Она поглядывает на нас свысока, с ее ветрифлюшками в волосах и холодной улыбкой. Может, и элита аэромастеров, но не помешало бы ей вести себя попроще. Хотела бы я видеть, как она потащит в хвосте мои санки! Караколь слишком распинается о своей цаце. Здесь незаменимы совершенно все, Аой или Свезьест, ровно как и она! Она делает свою работу, только и всего!

π Над ее элегантной головной повязкой высятся три флюгерка – золото с медью; кремово-белый цвет хайка прекрасно сочетается с теплым светом фонарей. Мне нравятся исходящие от нее импульсы, то, что она внушает: уважение. Даже прежде очарования.

– Раз мы приступаем к четвертой шеренге Орды – а я читаю в ваших душах, что вы, конечно, как всегда, внимательны, но с тем жаждете чего-то возбуждающего, действий, – я тихонечко отойду и предоставлю это место тем, кто знает, как им распорядиться получше! Один из них имеет дело с соколами, другой – с ястребами; один стоит за суровое обучение, неукоснительное соблюдение правил и кодексов профессии; другой доверяет птице, больше направляет, чем навязывает, полагается на соглашение, а не на послушание. Оба – отличные тренеры и вам это докажут. Вот сокольник, а вот и его альтер-эго ястребятник! Уступите дорогу параду птицеводов!

Идея, естественно, принадлежит трубадуру. Мы успешно опробовали ее в нескольких деревнях. Она несомненно вносила освежающую струю в презентацию отряда, сводившуюся к однообразному прохождению члена орды за членом. Наш сокольник подошел первым. Он попросил Караколя поднять воздушного змея, к верхней стороне которого привязал куропатку.

– Кто из вас развлечется пилотированием куропатки? – спросил Дарбон в толпу фреолов.

– Пилотировать будет Червиччо! Он из нашего лучшего звена, – объявил коммодор.

Под призывы «Червиччо! Червиччо! Червиччо!» неохотно поднялся слегка подвыпивший беспечный молодой матрос. Сделав гримасу, он принял из рук Караколя две оловянные ручки и откинул назад темные волосы. Сразу же что-то произошло. В его руках катушка выпустила единым порывом добрых локтей пять нити, и змей внезапно взмыл. Матросы уже взялись карабкаться на стеньгу и крепить к ней факелы и фонари, чтобы лучше осветить эволюции кайта^[22]. Капризный ветер качал тросы, шевелил свернутые паруса, дергал стабилизирующие ветряки, но ничто из этого, похоже, не смущало молодого пилота, который теперь двигался по всей площадке в немыслимых туфлях охотничьим скользящим шагом... Караколь подмигнул мне, что о многом говорило, и повернулся, внезапно посерьезнев, к сокольнику, чтобы подтолкнуть его к действию. Дарбон снял клобучок с любимого кречета, с чистейшим белым оперением, и на несколько мгновений подержал его за ремни, спутывавшие его лапки, предъявляя фреолам. Красота птицы вызвала шепоток восхищения. Воздушный змей над ним храпел в виражах, нырял и взлетал, очевидно готовый к битве. Биться, однако было особенно не за что, кроме самого драгоценного: уважения к нам «Эфемерной эскадрильи», элиты Фреолов – или за наше к ним.

^ Дарбон подбросил своего самца, даже не предложив ему поклевки, и кречет взлетел, начав подъем прямо по ветру. Было не слишком ясно, видит ли он привязанную к змею приманку – так он прянул в воздух, уверенно взлетел и быстро оказался над мачтами и облаками... Молодой фреол непринужденно вытанцовывал в своих мокасинах по дереву палубы эдакую фарандолу, не забывая о воздушном бое – собственно цели, с которой мы его вызвали. Чуточку нервничая, Дарбон собирался постучать по кнехту, чтобы подманить птицу, когда заметил светлое пятно – пресловутого сокола – и указал на него собравшейся публике. Кречет, набрав высоту, теперь плыл с попутным ветром в нескольких десятках саженей над белым змеем фреола, скроенным в форме трапеции и поддерживающим куропатку. Более не разворачиваясь, сокол резко сложил крылья и метнулся в направлении своей добычи. Если фреол, поддразнивая, придерживал своего воздушного змея в относительной неподвижности, то у него для адекватной реакции оставались лишь крохи времени, которые он, тем не менее, использовал с пользой и вдохновенно уклонился от атаки, завалив крыло и свалившись в крутой штопор, который тут же выправил. Пространство между двумя центральными мачтами и их реями представляло для этого поединка довольно ограниченную арену, что добавляло острому моменту интереса. Прекрасная рабочая птица, сокол, конечно, не собирался обескураженно сдаваться, и приступил к новому подъему, против ветра, без особого труда поднявшись над кораблем и господствуя, как ему и следовало, во всей сфере возможных вариантов. Его вторая, третья, затем четвертая атака были едва ли успешнее первой, но он в полной мере использовал способность соколиных останавливаться на пике своей скорости, внезапно открывая крылья, чтобы оказаться на уровне, равноценном тому, с которого они начали. Эта техника, известная как ресурс, дала возможность ему без дополнительных усилий добрый десяток раз упасть на змея, с тем лишь результатом, что он разок зацепил холст, и пару раз его эффектно таранил, так что Дарбон начал опасаться, не расшибся ли его кречет. Разгорались страсти. Фреол проявил удивительную ловкость, вызывая восторги у своих товарищей – и горькую обиду у Дарбона, который, по моим прикидкам, кипел, видя, как его любимец срамит, – он, конечно, преувеличивал – своего хозяина. Сообразительность матроса, однако, настолько превосходила самолюбие, что он умерил свое превосходство в воздухе, замедлив (довольно плавно) маневры, так что неутомимый сокол наконец сумел поразить змея и пригвоздить свою добычу к земле, под бурные аплодисменты фреолов – игроков азартнее нас самих. Дарбон неловко отклонил галантные похвалы своей птице, возможно, чувствуя, что обязан победой предупредительности своего противника, и удалился на трибуну, дав птице четверть горла^[23].

Подошла моя очередь вступить на сцену...

– Наш великий маэстро Ястребятник и его зайцы!

) Насколько мне из наших двух птичьих мастеров ближе ястребятник! Он устроил совсем простую демонстрацию, выпустив на мостике зайцев, которые бегали, прячась в грудах веревок, ошалело носились, одним удавалось спасти свои шкуры, другие кончали тем, что их перехватывали ястребы и пожирали сырыми – с леденящими кровь ударами клювов – под женские вскрики. Больше, чем за его природную веселость, больше, чем за непритязательный юмор, больше, чем за располагающую манеру, в которой он делился своим энтузиазмом и своей любовью к птицам, я ценил его за взгляд на мир, столь близкий во многих отношениях к моему. Птичья охота, как искусство, проявляется не только в самом выборе птиц для дрессировки, и даже до начала тренировок – в основах отношения к миру. Птицы высокого полета, такие как соколы, завораживают своей быстротой тех, кто предпочитает вертикальность в отношениях, иерархию и принцип превосходства. Их стиль набора высоты, крутые подъемы один за другим, их стиль действия, основанный на силе, их манера налетать, словно мстительный бог, на свою добычу, превращают их в наглядный символ силы. Ястребы, нужно сказать, – совсем иное дело. Этой низколетящей птице, этому выдающемуся летуну, нет равных в том, чтобы преследовать свою добычу низко над землей сквозь заросли и ветви, или даже выхватывать ее из гущи кустов. Большой ястреб – птица имманентности, горизонтальная молния, она способна взмыть вверх и обернуться в воздухе, это птица великолепной сообразительности. Ястреб охотится, рассекая воздух у поверхности, он пронизывает местность и облетает вдоль и поперек, он достигает своей оптимальной скорости за три взмаха, он легко может идти против ветра, тогда как сокол на это чертовски неспособен. У ястреба есть сила, но он не стремится к власти – именно потому, что может.