Текст книги "Контраходцы (ЛП)"

Автор книги: Ален Дамасио

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

– Что важнее всего, по-твоему: найти источник ветра или узнать все девять форм?

– Понятия не имею.

– Важнее для тебя, отвечай лично от себя.

– Найти источник. Если его найти, все наши желания исполнятся. Окажемся в раю, на всех деревьях будет полно фруктов, животные вокруг отъевшиеся и кроткие, и тогда можно будет освободить мир, поймать, быть может, ветер, сложить его в мешки и меха, приручить его!

Кориолис это нарочно говорит. В то же время, в глубине души, она в это верит. Я тоже, чуть-чуть. Иными вечерами так и вовсе.

– Это тебе Караколь таких нелепиц наговорил??

– Я ей ничего подобного не говорил, мой господин! Просто острит эта проказница, что попало городит и дразнится! Дорогой мэтр, никогда дурь вам не ляпнет… трубадур!

– А для меня – мне хотелось бы узнать девятую, высшую форму ветра. Пусть умереть потом, но узнав. Первоисток похож на начало рек: найдя его, всегда разочаровываешься! Ветер идет из земли, исходит, как лава из вулканов. Когда мы закупорим отверстие – если это вообще возможно, – что у нас будет за мир? Мир без ветра? Мертвящая, удушающая тишь.

– Выпустим немного зефирина! Убежищные будут счастливы, начнут растить урожай в чистом поле, без стен или рвов, на ровном месте! Дома можно будет строить какой только пожелаешь формы, с окнами на все стороны, а не как крепости, ффюить!

– Ты и вправду ребенок...

Она снова обернулась красоткой-простушкой. Конечно, ребячливой, но ей это шло. Невинность. Я понял, что не хочу, чтобы она уходила, в смысле – из орды. Что-то в ней было для нас жизненно важным, хотя я не знал что, но жизненно важным – да, я это чувствовал. Общительность, свежесть, симпатия – она что-то привносила свое, подобно мягкости Аой, теплоте Каллироэ, заботливости Альме, элегантности Ороши. Женственное начало, которое струилось от нее в каждом жесте, в каждом брошенном ею слове, и оно заключалось не только в желании, которое она возбуждала, но в чем же сверх того – тогда в любви, да, нет? В ее задоре?

Ω Попался раз один мудак, который пришел, чтобы докопаться до меня посреди равнины. «Пашшалиста, – говорил,– пашшалиста!» Хотел помощи. Ему было двенадцать или десять, плюс-минус, гладкая рожа откормленного убежищного – типичная, невыносимая. Он нудил: «Мой папа там под балкой, я не могу поднять без вас», – и тянул меня за рукав. Я не собирался спорить с куском жира. Я снял нагрудник, затем майку под ним и сунул его носом себе в плечо, в татуировку горса со словом «Голгот» внизу и цифрой 9. Он проникся. Не гербом: моими ранами. Рубленое мясо, шея в гнойниках, омерзительно. Он сменил свои фокусы, теперь он хныкал. Девчонка, дурачок убежищный. Держит задницу по ветру, чтобы не запачкать куртку. Я сделал ему подсечку. «Брысь с дороги! Сдулся отсюда!» Он опять затянул о своем отце, «минутное дело», «жив ли он еще». В конце концов пришлось пойти. Правда. Клянусь. Просто чтобы поглядеть, как он медленно околевает. Как я бы хотел видеть своего отца. Околевающим.

– Предлагаю перед выходом разобраться с интерпретацией. Я собираюсь показать вам несколько фиксаций, а вы мне для каждой скажете, что это за форма ветра.

) Из сумки беру походный дневник и кладу себе на колени. Перебираю тонкие листы до вчерашней страницы и открываю. Я чувствую кожу Кориолис против своего голого плеча.

– Это фурвент!

– Да, при всех этих восклицательных знаках сложно не заметить... Вспомните, как мы отмечали волну: «! – !», следом встречная волна «?» и вихри «О». Хорошо, теперь более тонко:

– Мне раз плюнуть! Но я отпустил свою музу...

– Кориолис, мы тебя слушаем... Как ты это прочтешь, в общем и целом?

– Эээ... Даже довольно спокойно, ровно. Ветер не должен быть особенно сильным...

– Откуда тебе это видно?

– Отсутствуют ударения крышечкой, значит, пыли он не несет; уже никакого шлейфа в конце порыва...

– Что еще бросается в глаза? В общем ритме?

– Небольшая турбулентность. Идет тройками, явно сначала шквал, потом затишье, потом порыв. И это повторяется трижды.

– Очень неплохой анализ. Итак?

– Я бы сказала – сламино.

– Брааааввииссссиммммо!!

– Не такая уж ты обалдуйка, крюк... Давай, напоследок. Маленький подвох:

– Грязный трюк… Порыв с шлейфом, дважды… потом эффект Лассини, вихрь, эффект Лассини… и ливень? Что это? Конец фурвента?

– Нет. Сконцентрируйся на ливне...

– Шун?

– Точно. Шун, при проходе перевала. Это было две недели назад, помнишь?

– Нет. Не люблю шун, от него одежда плесневеет.

– Думаю, с вас хватит. Выступаем. Остальные должны ждать нас где-то выше по ветру.

∫ Небо темнело, а их все еще не было видно на горизонте, никого из троицы. Они могли быть только вместе, прикинул я, Кориолис с Караколем, и с ними Сов. (Они оттеснили тебя, а, Ларко?) Ну что, я предпочитал не видеть их вместе, не слышать, как она смеется над игрой слов, когда Караколь плетет небылицы или затевает свои фокусы да игры (свои маленькие состязания). Я, если честно, не обижался ни на трубадура, ни на нее за то, что она кокетничала и выпячивала свои груди, стоило ему появиться. Этот парень в своем арлекинском трико со этим лицом – всегда подвижным, никогда отрешенным, – был сама жизнь. Как не сходить с ума по жизни? Как и все, я им не на шутку восхищался – его ловкостью, но не только, потому что и сам был рассказчиком и актером, и они слушали меня до того, как он прибыл в орду (минуло пять лет) и затер меня так быстро, с его способностью никогда не возвращаться к одной шутке под тем же соусом. Изобретает без конца. Караколь (я это признаю) был для меня образцом, это облакун в образе человека, которым я так хотел бы быть – ну, немножко. Я не гордый, я подхватывал его штучки, урывал крохи от его непредсказуемых булочек. Всякий день я брал уроки и крепчал. Стоило его попросить, он мне всегда показывал, объяснял в действии, разбирал структуру повествования, не выпендриваясь раскрывал мне свою компоновку, свою кухню – детали и принцип, свои трюки. Это мне очень помогло (и нет, не помогло).

Наконец я увидел фигуру – мелкую и тощую, которая неслась ко мне. Это Арваль расставил сигнальные фареолы. (Они вяло угукали в долгих сумерках.) Я хотел бы быть разведчиком (иногда), в одиночку уходить, искать трассу, находить места для вечернего лагеря, как он. Я стал ловцом с клеткой немного случайно (чтобы приносить пользу), главным образом для того, чтобы меня приняли. Арваль был милым невысоким парнем с невероятно жизнерадостным темпераментом. Он, должно быть, обозначил тропу для троицы воздушными змеями на привязях, дымящими кострами, каменными пирамидками и воротцами – всем, чем мог. Голгот так редко распекал Арваля, с его-то ролью в команде, настолько рискованной промахами и сбоями, что Пьетро назвал его лучшим разведчиком в истории Орд. Дикаря-пацана Арваля, выросшего в вельде наветреннее Аберлааса, приметил ордонатор во время облавы на горсов. Чутье, врожденное чувство направления, инстинкт контраходца, скорость и выносливость – все это у него было. Плюс его уникальное умение прочесть ландшафт и сохранить картинку, вставив в нее (просто умопомрачительно) истории о битвах между дикими животными и хронами, медузами и хищниками, целую легенду, которую он сочинял себе на бегу, и которая облегчала нам задачу запомнить трассу.

– Фареолам недостает силы при таком ветре...

– Они плохо мяукают, Ларчик, слишком старые!

– Иди перекуси, я их подожду...

– Я там вешек не поставил, надо сходить. Мало ли, вдруг промахнутся!

– Отдыхай, Огонек. Давай мне твои вешки, я схожу...

– Пусти, я должен сбегать, не то я есть не смогу!

π По прошествии десятка лет Голгот отрешился от организации повседневной жизни. Он обсуждает с Ороши трассу на следующий день, идет поговорить с Талвегом касательно рельефа, со Степом – насчет растительности. Он никогда не снисходит до мелочей. В отсутствие Сова я выбрал место лагеря сам. Что-то вроде небольшой котловины, в которую мы смогли попасть только через ущелье. Здесь хорошо прижились несколько деревьев, землю покрывает скатерть оранжевого песка. Внизу невозмутимо возвышаются три отшлифованных каменных конуса. Я хочу отмыться. Избавиться от своей нечистоты. Внутренней. Забыть об этом человеке, которого я мог бы вытащить... Я распределил задачи: Аой и Степ идут за деревом, Леарх отвечает за вертел, Каллироэ оставил устанавливать ветряные турбинки и направлять их потоки в точку, где планируется очаг. Талвег с присущим ему искусством оборудует несколько бугорков из земли и выставляет камни, чтобы преградить дорогу воздушным массам через лагерь. Силамфр режет деревяшки и заканчивает новые столовые приборы. Дубки играют бумерангами. Их огромные метательные снаряды бегают по стенам котловины. Чей бу очертит по ней полный круг... Они так легки... Когда я иду, мне кажется, что я давлю тела под песком.

– Вы слышите фареол?

– Все равно придется еще немного побрести. Мы должны быть не особенно далеко. Сов?

– Да?

– Прежде чем мы доберемся, я хотел бы тебе задать вопрос. Это насчет Голгота. Мне кое-что рассказывали и я бы хотел... Ну, я бы послушал твою версию.

– О смерти его брата?

– Нет, о том, что он сделал в Аберлаасе. Мне сказали, что в конце подготовки трассёров, когда осталось только трое детей... Мне говорили о последнем испытании, чтобы выбрать между ними...

– Услоп?^[16]

– Да, что это? Объясни мне.

– Испытание широко известное, о нем знают даже убежищные. Оно состоит в том, чтобы догнать механический самобежец четырех метров высотой, который подымается против сламино со скоростью около шестнадцати километров в час. Машина, представляющая собой ветряк на четырех колесах, обращена носом к ветру. Она утяжелена чугуном, короче говоря, страшно устойчива! Цель состоит в том, чтобы сперва догнать самобежец. Затем, если ты это сумеешь, ты должен его остановить.

– Неважно как?

– На этот счет нет никаких правил, никаких запретов. Ты должен остановить его, раньше, чем он проедет пять километров, вот и все. Кандидаты стартуют с отставанием в пятьсот метров – это огромное расстояние. У каждого из них свой коридор шириной двадцать метров, веревка и самобежец в пределах прямой видимости...

– Мне сказали, что Голгот устранил...

– Голгот никогда не был скороходом и знал это. Уже в том возрасте он был крайне коренаст, со всеми вытекающими из этого недостатками. Когда они утром испытания пошли за троими детьми, появился только один: это был он. Второй был найден в своей комнате, изуродованный ударами камней, с методично раздробленной грудной клеткой. Третий – по официальной версии – повесился. Испытание продолжили. Атмосфера, могу тебе сказать – я следил за погоней с аэроглиссера писцов на воздушной подушке, – была леденящая. Безмолвие…! Никто не думал, что Голгот способен догнать свой самобежец, и никто уже не надеялся, что он это сделает. На тренировках он всегда терпел поражение, восемь раз из восьми! Дали сигнал. Голгот стартовал довольно тяжело. Однако через три с половиной километра погони он, сев на хвост, преодолел отрыв. Догнав машину, он запрыгнул в нее. Он попытался пинками сломать механизм, связывающий вращение ветряной турбины с колесными осями, затем с камнями набросился на ступицы и оси. Ничто не помогало – самобежец продолжал двигаться. Голготу оставалось меньше километра до линии дисквалификации. Тогда он схватил веревку и привязал ее одним концом к стойке ветряка как можно выше, а другим концом к поясу. И выскочил из машины...

– Полный идиотизм!

– Те, кто следовал за ним на парусных колесницах, рассказывают, что он упал на живот и его так волокло метров триста, прежде чем он сумел развернуться. Он вопил как резаный. Когда ему удалось коснуться земли пятками, то он собрался как мог и рванул за веревку изо всех своих мальчишеских сил, но самоходец это не притормозило, он шел на полной скорости, он отрывал парня от земли, тащил на буксире как кусок мяса, непреклонная машина-машиной! Голгота собирались снять с испытания, аннулировать обучение и начать занятия заново с другими, без него, он это знал, и тянул и тянул рывками, безрезультатно – уже в четырехстах метрах от линии, – когда внезапно у него возникла идея... Ордонаторы – я только повторяю то, что мне говорили, лично я этого не видел, мне это кажется невероятным, но так сказали, – так вот, ордонаторы плакали. Они умоляли его бросить это, пацана покрывала кровь с головы до пят, но он не сдавался; он мучительно орал от боли, словно животное, с которого обдирают шкуру, но у него появилась идея.

– Слушай хорошенько Сова, принцесса. Такой сказки мне для тебя никогда не придумать. Настолько полный это бред.

– Вместо того, чтобы противостоять мощнейшей тяге самобежца, Голгот решил воспользоваться той скоростью, которую он развивал... Он снова побежал – затем рванулся, невесомый колобок, резко вправо, используя эффект маятника... Колесницы, следовавшие за ним, с удивлением отвернули в сторону. Голгот, пока бежал, перекинул веревку через плечо, пару раз обмотал ее вокруг живота и бросился в отчаянном рывке, со всем своим весом и всей своей скоростью, в направлении, перпендикулярном линии движения машины вперед. Следишь за мыслью? Не назад, чтобы застопорить: вбок! Опрокинуть самобежец! От силы удара веревка порвалась. Голгот был в шоке, его словно разрезало пополам. Он не встал. На другом конце ветряк оторвал два левых колеса от земли. Несколько секунд он балансировал на двух противоположных, я до сих пор помню, завис на них; все теперь кричали, но кричали машине валиться, это был вопль из глубины кишок: «Падай!», кто не был в Аберлаасе – тому не понять, все мальцы замычали гигантским слитным хором: «Пааадай!»...

– И он упал!?

– Он упал. Тридцать семь метров до линии дисквалификации.

– По-твоему... другие кандидаты... кто знает, если бы...

– Вот так Голгот стал нашим трассёром. После этого все могут думать о нем что угодно. Что он убийца, что он сумасшедший, – все, что захотят. Что до меня, я его уважаю. Меня не тренировали в Кер Дербан, меня не забирали у родителей, когда мне было пять лет, мне не накачивали бедра, колотя по ним железным прутом. На моих глазах не умирал брат из-за нелепой непреклонности моего отца. Не знаю, кем бы я был на его месте. Даже если бы на нем оказался. Я не прошу, чтобы он меня похлопывал по плечу, когда я встаю позади него. Я никогда ни о чем его не попрошу. Того, что он жив, мне достаточно.

∫ Они, наконец, заявились, с серьезными лицами, отчего у меня снова наполнило паруса. Еда уже вполне подоспела. Сервал на вертеле, фрукты и зерна, маленькие горячие хлебцы, которые испекла Каллироэ. И прежде всего вино в бутылках, графинах, фляжках, несколько литров которого утащили из деревушек, густое вино, прямо пир. Прекрасный вечерок, ясный и звездный, которому нельзя было закончиться без сказки трубадура. Караколь заставил себя поупрашивать (не слишком сильно, как обычно) и пошел поискать в санях пару своих инструментов. Он очертил на земле площадку, поворошил дрова, расположил пару горящих поленьев по бокам для лучшего освещения и уселся. Мы держались, как всегда, подковой вокруг центрального костра, лицом к нему. Кориолис тихонько отодвинула Степа и оказалась слева от меня; затем она проскользнула между моими бедрами, прижалась спиной к моей груди, ее руки накрыли мои, молча, просто примостилась. (Кудряшки ее волос пахли костром.) И вот я воспарил над котловинкой, наполнился ею, раздулся и выделывал дурацкие па, весь внутри хохоча, счастливый до невероятности.

– Все, что есть в этом мире, создано не из чего иного, как из ветра… Твердое – это медленное жидкое… Да! Жидкость – плотный воздух, замедлившийся, тягучий... Кровь сделана из сгустившегося огня – из огня с фёном^[17], обвернувшихся вокруг себя самих, словно смерч, вьющийся среди поленьев... Наша вселенная, вы уж поверьте, существует лишь благодаря медлительности, милостью медленноветра... Но чтобы вы смогли меня понять, мне придется вернуться к заре времен...

) Караколь хватает свой ветряной посох и раскручивает над головой, как пропеллер. Деревяшка начинает угрожающе посвистывать. Пара звуковых тактов, и она вплелась в повествование:

– Вначале была быстрота – тонкая пелена из молнии без цвета и вещества – которая исходила отовсюду – разбегалась во все стороны пространства, растягивавшегося с движением – и которая звалась... всеветром! У всеветра вовсе не было определенной формы: это была лишь быстрота – быстрота и бег, не позволяющий ничему возникнуть, ничему задержаться. Однако же, растягиваясь, эта клякса из молнии со временем изорвалась на части, открыв эпоху пустоты с полнотой, и эпоху разобщенных ветров, да так и не закрыла. Эти разобщенные ветры неизбежно пересекались, взаимно гася свои силы, иногда их умножая, отклоняясь и перемешиваясь... Так зародились первые круговороты, так началась медлительность. Из этого хаоса окружающей материи, перемешиваемого спиралью вихрей, возникли разрозненные завитки медленноветра, возник тот космос годных для жизни скоростей, от которого произошли мы. А из медленноветра, по своей природе составленного из сочетания мириадов медленноветерков, местами сгустившихся, родились формы – те формы, которые так нас успокаивают: наша прекрасная земля, наши твердые камни, прелестные овалы наших куриных яиц!

Караколь, как он делал всегда, остановился на несколько мгновений. Он окинул одним взглядом орду, убаюканную словами, оценил, как глубока тишина, и подкинул в огонь горсть трав. Лица вокруг на мгновение осветились, потом рассказ возобновился:

– Но нам, конечно же, мало являть собой чудо жизни! Мало того, что наши кости защищает добрый мешок из кожи, который за нас дышит, и сердце в нем, которое бьется, не лопаясь на каждом ударе! На что же мы жалуемся? Да на то, что все кружится, что все слишком активно шевелится между бугорками, которые нас укрывают! И на что мы жаловались? На ветер, вы смотрите-ка, на медлительный ветерок, вялый и расслабленный, который веничком проходится по равнине и поднимает с нее немножко песочка... Не понимая, что этот самый ветер в начале начал был быстрее света! Чистой молнией! Нестерпимой. Будьте снисходительны к шквалам. Они ваши отец и мать. Никогда не забывайте, что этой твердой земли, которая под вашими ногами кажется такой надежной, прежде не было, и что это не дерзкий ветер потом пришел – нарушать спокойствие, будоражить ваши сны. Напротив, запомните и приучитесь хоть временами этим проникаться, что первым был ветер! И что земля – а с ней все то, что сегодня считается природным – соткано из порывов ветра! Движение творит материю! Поток возводит свои берега. Он создает камни, по которым струится! Рыба, уж поверьте, это всего лишь чуточка взбаламученной воды...

Сонливость, на которую вдобавок легло вино, понаделала темных брешей в полукруге слушателей вокруг костра. Однако среди груды валяющихся тел все же выпрямилось несколько побеспокоенных прохладой фигур, поблескивая в темноте глазами. Почти одновременно со мной, уловив непонятную паузу в речи Караколя, встали Голгот и Пьетро. Голгот выносил этот ломаный ритм хуже, чем кто-либо другой, и он нередко отвлекался от сказки посреди повествования, чтобы сходить размять ноги. Но этим вечером он был не в том настроении, чтобы позволить Караколю нести невесть что, поэтому при каждом пассаже он качал головой и бурчал, но не доходил до того, чтобы перебивать – вероятно, тоже был заинтригован, как и мы все, во что выльется карнавальная космогония нашего трубадура… Тем не менее, подавляемое раздражение, усиленное огненной водой, похоже, взяло верх. Голгот несколько раз пнул песчаный бугорок и, не дожидаясь, пока Караколь возобновит разглагольствования, потребовал:

– Ты горланишь, что все идет от ветра. Но откуда приходит этот ветер? Куда он идет?

– Он не приходит ниоткуда и не идет никуда, он проходит мимо… Его несет из центра космоса, он дует сквозь звезды и растекается поМлечному Пути!

– Что же тогда в Предельных Верховьях? Шлюха в чем мать родила вертит вентилятор? Здоровенная куча пустоты с воткнутой лопатой и табличкой «Копай!»?

– Ничего. Нет там ничего. Нет там Предельного Верховья. Нет никакого истока ветра. Земля не заканчивается. Нет начала ветра. Все течет, все продолжается...

– Ты точно придурок! – завопил крайне раздраженный Голгот и сердито швырнул в него горстью песка.

Но Караколь просто с улыбкой довольно прикрыл глаза. И продолжал свою трепотню под молчание забавляющихся крюков. Половину из нас опьянили сладости и алкоголь, так что прирожденный сказитель Караколь без труда удерживал наше внимание:

– Вы видите этот огонь? Эти куски камня, что защищают его? Ну так вот, их пронизывает та же самая жидкость, та же невидимая, скользящая вода, которая надувает корабельные паруса, унося наше терпение и наши мечты. Камень – это не что иное, как согнутый в кольцо огонь, покрытый темной коркой. А огонь, в свою очередь, порожден ветром, чудом его скорости, того, что он берет и связывает, того, что он сдвигает и что оставляет в покое, потому что никакой жизни – вслушайтесь в этот секрет – никакой жизни не суждено найти покоя формы и незыблемой опоры. Степ это знает: даже самшит тайком горит. Камни – если у кого хватит умения к ним присмотреться – вибрируют. Да, Талвег?

– Особенно под молотком!

– Они придерживают свои ветра на коротких поводках, чтобы те сновали да обволакивали, и хранили неизменной постоянную форму, которую выбрали себе камни. Какая борьба в каждом камне! Какое ужасное напряжение – чтобы не потечь, не расплыться водой, не загореться! Как тут выжить, скажите вы мне? Кто из людей не задохнется на этой земле, когда камни повсюду, из вредности, отбросив правила и приличия, загорятся? И тут и там, в этой котловинке, под деревьями, под нашими ногами! Ффффффьюиииить! И все же этот день придет. Может, и завтра. Мы все, от, к примеру, горса, до дворца в форме капли, мы так горды своими формами! Так прониклись своими фигурами, своими очертаниями, своими широкими плечами или кожей! Все это, однако, сделано из одной и той же плоти, в ней та же жизнь, тот же ветер! Это всего лишь чуть варьируются скорости, да различается плотность крупиц по бокам палитры компактности. Но всего важнее, конечно же, направление, результат сил, что сталкиваются внутри – ветер против ветра, врукопашную, союзники-соперники. И все! Машите флажками! Этого хватит. Из этого рождается весь универсум, во всем своем многообразии. Все многообразие, во всей своей универсальности... Но я отклонился, стал страшно далек, я блуждающий огонек, слов поток меня увлек!

∫ Вот именно, его понесло... Вот в чем он был непревзойденным.

– Слушайте внимательно: страх повсюду, он окружает вас. Страх бродит, страх правит: «Оставайся кем был, оставайся кем был», – шепчет он из своего укрытия под кожей. Потому что безумная птица Морфнюс прыгает по телам, шипя «Метаморфоза»! А потом ее песня, пришедшая с голубой земли, со скрипичного песка^[18] с фанфарным сиропом, петляет-вихляет… «Деформируется форма, форматируется норма корма, течет течение, холодит огонь, небо сделано из хлеба, слушшшай…» – сипит птица. Не слушай страх, не слушай птицу! Потому что страх черты чертит, рисует да обводит, метит, делит, крутит листы, чтобы черт стал с той стороны черты. Но птица летит слишком быстро, страшит веселей изо всех щелей, кидает вас от женщины к психу, от зла к лиху, макает золото в лужу, всю жизнь вам рушит, и забирает душу...

) Караколь подымается и берется за кроморн^[19]. Он начинает неистовой мелодией, затем смягчает ее и гармонизирует, снова усаживается, кажется, приходит в себя, и тихонько кладет свой инструмент, серьезно глядя на нас. Когда он снова заговаривает, его тон прост и прям:

– Не сдавайтесь на ограничения – ни кем стать, ни как и где спать. Мое ложе – на вольном воздухе.. Я выбираю сам свое вино, мои губы – моя виноградная лоза. Разделите участие в грехе жизни, и исчезайте! Не убегая, взяв бумеранг в мощную руку, готовы задать жару, не боясь принять кару. Не лезьте к тем, чьи дела вас не касаются, потому что далеки порой цвета, что составляют ваш герб.

Он подчеркивает последнюю паузу, его глаза устремлены на нас, словно ищут там невозможного эха, братского отклика, которого никто из нас не может предложить ему, в его мечтах – или ожиданиях. Он встает, и, ритмично чеканя каждый слог, заканчивает:

– Космос – вот мое пристанище.

IV

Отменная крепость костей

– Сов! Вставай, Сов!

) Я ворочаюсь в спальном мешке под звуки эоловой арфы, и даже не пытаюсь раскрыть глаз. Первый всплеск, он долго шуршит, мнет материю, неотступно, бурно, затем смягчается – сплошные ласки, дуновение ровно обволакивает, словно слоем ложится. Оно нарастает, второй всплеск, безудержный, почти трескучий. И спокойствие за ним, тело всасывает вперед. Затем третий всплеск – сильный, затем декрещендо, пока не остаются лишь переливы ноток бриза.

Это сламино, вторая форма ветра, в банальном варианте, известном как Мальвини, частом в дюнах, на пустошах и в холмистой местности. Его контрят между гребнями, в перерывах между всплесками, в три приема и без рывков. Я открыл глаза: день будет прекрасным. Остальные уже сложили навес и запаковали его. На остатках костра греются остатки чая, которые я проглатываю залпом, потому что крюки уже впряглись, Голгот скребет пузо, Караколь уже в строю, и орда, попросту говоря, ждет, пока ее писец займет место в Таране, чтобы выдвигаться.

– Вольный строй! Идем цепочкой!

Надо признать, что ветер не так быстр, и Гот абсолютно прав: нет смысла двигаться блоком и загораживать друг от друга пейзаж. Построившись в линию, мы быстро возвращаемся по долине, которая нас приютила, петляя между обросшими холмами, чтобы максимально использовать защиту от ветра. Мы проходим перевал, затем вторую долину, помельче и не такую занесенную песком, еще один перевальчик, а затем третью долину... Прошло пять недель после фурвента. Мы постепенно выбрались из песков, соляных равнин и барханов с их убийственными подъемами, и перешли в более приветливые края. Необъятная степь течет, спешит навстречу нам, как длинношерстные сурки, проскальзывающие мимо наших бедер...

∫ День хандры под сламино. Кориолис сегодня с самого утра отдалилась (моя прекрасная сука Трассы) – чтобы увиваться за кем? За Караколем. Я контрил вперед по прерии и в какой-то момент задумался о нашей маленькой банде психов. Странно. С каждым сезоном мы все больше перекрашиваемся в цвет того, что пересекаем. Мы собираем на себя обсевки скверно смолотых урожаев, пыль осыпающихся стен, исчезающих тропинок. Мы утираем с лиц влагу дождей, которые сверху больше не валятся, а стекают, словно горизонт обливает слезами наши щеки. Ветер нас будит, нас возбуждает, нас успокаивает, укачивает и умывает. Он кладет нам на лоб свою легкую руку, он дает нам пощечины и расквашивает носы, он к нам подлизывается и нас подлечивает. Никто в орде вам не скажет, что обожает ветер. Никто в орде вам не скажет обратного. Существуют миры (заявлял вчера Караколь), где ветер рождается и умирает. Приходит, исчезает. В свой день, в свой час. Если такой мир есть, там имеет смысл любить (или же не любить) ветер: можно посравнивать. Но здесь? Кто станет жаловаться, что в небе облака, а под ногами у нас земля? Потому что они были там всегда, что они есть и будут там всегда. Ветер есть, он тут. Так что я усек и заткнулся.

∂ Я услышал вдалеке свистящий звук: не посвист бумеранга или брошенного диска – сипение тяжелой массы, несущейся бодрым аллюром… Внезапно прорезывающий его сигнал трубы… А вслед земля равнины с наветренной стороны глухо задрожала.

π Я шел первым, когда это случилось. Передо мной не было даже Голгота, который задержался, чтобы разглядеть горса. Я искал лучшую трассу. Идущая на подъем равнина простиралась насколько хватало глаз – нежно-зеленая, с металлическими отблесками. Слева впереди частый линейный лес кончался мыском из трех деревьев, справа на него смотрела местами прерывающаяся полоса самшита. Контрить ближе к самшиту казалось более удачным выбором: он лучше раздробил бы наземный ветер, чем лес, от которого порой бывает сильная турбулентность. Так что я начал отворачивать к нему.

¿' Они затормозили, как они одни умеют, ши-рек-рам, дерзко, при полном парусном вооружении, не убоявшись поломки мачт, но развернули гребные винты к носу, чтобы работали против хода, и решительно осели корпусом на грунт – ради сцепления и пущего трения.

) Из-за далекого горизонта показался великолепный фреольский корабль – пятимачтовый, весь в парусах. Через восемь секунд он нас настиг. По обе стороны корпуса подвешен рой скоростных колесниц, хлопая по траве, а высоко над мачтами реют крылья парапланов. Я не знаю ни как судно нас углядело, ни как затормозило. Знаю только, что оно прошло в десяти шагах от меня и пробороздило орду посредине, никого не затронув. Когда земля прекратила колыхаться, они подняли бортовые элероны, втянули сошники и дали корпусу плавно остановиться. Дерево заскрежетало по ковру полегших трав. Я услышал стучание колес прицепленных колесниц, хлопанье крыльев при остановке и трепетание на ветру полотна тормозных воздушных змеев. После этого наступило некое подобие тишины. И три отрывистых сигнала трубы. Чтобы нам было ясно, кто именно они такие.

¿’ «Эфемерная эскадрилья», как они любят себя звать, самая лихая и самая страшно верткая из всего фреольского братства! Вечно обожают явиться нежданными, такие непоседы! Давно не швартуются на задах деревень, в этих убогих гаванях со здоровенными опорными стенками, потому что они, канальи, выдерживают ветер где угодно, хоть посреди пустыни, за счет пропеллеров! Эгегей! Парусный люд! С контр-адмиралом Шаравом и его альтер-эго Элькином, подветренным коммодором – он берет на себя командование, когда приходит пора сматываться по ветру, курс вест, ветер в корму! Я, под именем Караколя, знаком с этими ребятами! Лучшие бортовые стрелки во всем флоте! Бродяги, желающие все увидеть, все узнать, все постичь! Пожиратели пространства, ориентирующиеся без карт, берущие азимуты с ветролябией и по звездам, потому что они ходят и по ночам тоже – по прохладе!

) За три последних года мы не встречали ни одного корабля, мчащегося вверх по ветру. Песчаные яхты – да, и часто; малоразмерные суда на воздушной подушке; сильные ветроходы, способные подыматься на стеше с пропеллером, подналегши немного на педали; но не драккайры, не такого размаха. Не встречали до такой степени, что уверились, будто – за исключением нескольких изолированных окраинных городов, приблизительно вытатуированных на позвоночнике Талвега, мы уже не встретим скоплений людей – и уж Фреолов тем более. Нам это придавало некоторое беспокойство, но еще и затаенную гордость, которая приводила к усталости и одиночеству (внутри каждого из нас). Стоило только кораблю остановиться, как оцепенение прошло; в глубине души я осознал три вещи: фреолы за три года куда значительнее продвинулись в ветротехнологиях, чем мы могли предположить; если они появились так высоко, то должны были в совершенстве освоить подъем против ветра; мы были определенно далеко, все еще очень далеко от Крайних Верховий и, несомненно, не доберемся туда раньше них. Я долго стоял ошеломленный, вместе с остальной ордой, рассыпавшейся в высокой траве. Я поискал Голгота. Он стоял ко мне спиной, не отрываясь от корабля фреолов, его туловище согнулось под вихрями кильватерного следа. Я окликнул его. Он медленно повернулся, прочитал выражение моего лица и немного взял себя в руки: