Текст книги "Контраходцы (ЛП)"

Автор книги: Ален Дамасио

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

– Теперь мы подбираемся к самому сердцу тайны... Человек, которого я вам вот-вот предъявлю, выжил в хроне. С тех пор его череп превратился в маленький лужок, а волосы – в буйную траву. Мы его больше не причесываем, мы его обстригаем, словно куст! Он – как сорняк в Орде… и Флерон. Истый ботанист, собиратель и друид, эфемерный сеятель, кочевой крестьянин, летучий земледелец, ловец семян… Он тот, кто нюхом определит – что растет с наветренной стороны. Тот, кто разбирается – что едят, что готовят, что лечит, а что убивает. Ее мать – достаточно сказать, что ее звали Сифаэ Фореис, и она научила его всему, кроме терпения. Я выкликаю перед вами пампасы, я выкликаю перед вами вельд и тундру: Йол Степ Фореис!

‹› Я не подстригала его две недели, он отказывается. Он «так чувствует лучше», пока они длиннее, он так говорит. Он красивее Караколя, человечнее, не менее чувственный. Караколь... Он ненасытен, никогда не устает, блуждающий огонек, его лицо фавна сияет, кривится, смеется, он скользит по полу, крутится и танцует, так быстро он нанизывает описания, не оставляет ни паузы, ни интервала, алле-оп, вот уже следующий...

– Люди охотно верят, что орда – это прежде всего могучий Трассёр и крепкий Таран. Кто бы спорил... Но все вечно забывают, что прежде всякой Трассы кто-то пролагает аван-трассу. Невысокий паренек, никакой не здоровяк, который бежит впереди, один-одинешенек, который ищет тропу, который выслеживает проходы, который вроде бы убегает, но всегда возвращается к нам. Для него пейзажи – это мифы, которые необходимо сплести в общее полотно. Нет бугров, нагребенных ветром, но спят древние горсы, нет каньонов, прорытых дождем, есть только след змеи и пометы на стенах от ее сражений. Для него даже ветер не ветер, а ветрозвери, которые увлекают землю скоростью своего бега и заставляют нас их преследовать, чтобы остановить их – если сможем, если захотим. Он ребенок-дикарь, выживший благодаря своей необычайной интуиции и воображению, размаха и фантастичности которых нам даже не представить. В душах мы раз и навсегда нарекли его «Огоньком»; он близок нашим сердцам, АрвальРедамаж, наш разведчик!

π Редамаж спрыгивает со своего яруса и собирает овации, он отзывается на симпатию незамедлительно. Арваль вынимает из сумки куски дерева, какие-то камни, воздушные вымпелы и флажки. В мгновение ока он провешивает тропу, которая начинается с площадки и заканчивается грудой веревок. За ним следует с десяток фреолов в янтарных рубашках (матросов). Он опускается на колени и одним движением вытаскивает напуганного кролика. Под крики фреолов он приносит его обратно и передает девочке. Он не произносит ни слова. Только жесты. Таков Арваль.

– И вот он наступает… Кто наступает? Момент. Момент, с которым вы могли так и не столкнуться. Несколько сотен метров вправо или влево от оси Трассы – и вы с ними разминетесь. Их шестеро. Теперь вы их знаете. Встают рубящим треугольником, всегда на острие атаки, чтобы рассечь – как топором – поток. Без них я не стоял бы здесь перед вами, разводя свои клоунады. Без них просто не было бы Орды. Те, кто видел их контраход, больше им не тыкают. Мужество для них перестало быть словом – оно превратилось в повседневное занятие, в отменно нежидкую кровь, в отменную крепость костей: Таран!

) К этому моменту не осталось ни одного болтающегося где попало или лазящего по реям фреола. Занять последний ряд трибун прибежали повара и их помощники, держа в замасленных руках свои черпаки. Механики побросали машины. Женщина кормит стоя ребенка грудью, не глядя на него. Голос Караколя внезапно меняется, он оставляет напыщенность, чтобы проникнуться задушевностью – прием, всего лишь еще одна техника, крайне, впрочем, грозная по своим эффектам.

– Во главе их, приглядитесь спокойно, не торопитесь, проникнитесь... Во главе их стоит кое-кто, о котором вы так много наслышаны, что, быть может, под конец решили, что его на самом деле не существует – в том смысле, как существуем мы с вами. Он не человек, или не совсем человек, изготовлен с чем-то другим взамен наших мышц, я даже не знаю... с иными какими-то волокнами. И этот кое-кто сейчас перед вами. Не просите от него улыбок и не спрашивайте его, как дела. Посмотрите, как он держится на ногах там, где склоняются головами и ложатся дубы. Я видел, как он встречал грудью два фурвента. Он никогда не жалуется – попросту не научился. Он такой парень, в которого вы влюбитесь вопреки себе самим, вопреки ему самому, и не потому, чтобы он был лучшим в своем роду – ну да, он лучший, – а потому, что он не знает, что значит обмануть. Запомните его как девятого, запомните как последнего, потому что у него не будет сыновей. Я хочу увидеть, как вы встаете, я хочу наконец услышать ваши приветствия: наш Трассёр, Голгот!

Ω Отпуститесь друг от гребаной дружки, содрогнитесь, ага, посильнее, как никогда не содрогались! Вы не понимаете, кто я, и никто не понимает! Орите, ага, орите во все горло! У нас нет машин, мы воняем дерьмом, у нас только и есть, что кишки и наши исцарапанные кости, ничего вы не понимаете, ничегошеньки, НИЧЕГО!

) Следом Караколь объявил нас: «Писец Сов», «Пьетро Делла Рокка, наш принц», «геомастер Талвег», «Фирост де Торож, опора и охотник», но накал существенно схлынул, и мы получили всего лишь уважительное приветствие, даже для вида не пытающееся конкурировать с буйством и эмоциями, с яростностью, которую вызвало представление Голгота, выступившего вперед с поднятым кулаком, с этим непонятным выражением, которое самые оптимисты зовут улыбкой, а прочие – гримасой. Безо всякой причины наш трубадур перевернул обычный порядок представления, поломал постепенное нарастание напряженности и решил, что завершит презентацию Эрг. Почему Эрг? «Потому что он гарантирует зрелище, малыш!» Он уничижительно глянул на меня, ни дать ни взять цирковой магнат. Последовавшее, следует признать, с его словами не разошлось...

– Джа сис жив, Тер эс жив, он жив, мы – вивакс, фарфаль! Но – благодаря кому? Кто спасает нас от смертоносных атак, кто нас защищает? А-а, вы, должно быть, верите, что с нашими роскошными лохмотьями, нашими знаменитыми татуировками на плечах и спинах, которых никто не видит, с нашей репутацией, которая написана, естественно, светящимися буквами у нас на лбах для всякого умеющего читать, так думаете вы, что никто не может обнаглеть настолько, чтобы подойти и нас обидеть, или еще хуже – чтобы поубивать нас? Тогда оставайтесь, юнцы, в мире сказок о феечках... Тот парень слева от меня, вы правы, не более чем пугало. Кстати, чтобы в этом удостовериться, я вам предлагаю немножко поиграть. Согласны?

– Согласны! – ликуют фреольские трибуны.

– Пусть двенадцать самых храбрых из вас, с оружием, дисками, ножами, гарпунами, с чем хотите, спускаются на площадку… Ну, ну, не сдувайтесь, как воздушные шарики, я сказал двенадцать, як… еще трое… ну вот … Игра очень простая. Фреолы, встаньте на уровне ворот… Хорошо. Орда сейчас поднимается, да-да, все вы, ребята, и идет и встает перед другими воротами. Вы остаетесь там, ордынцы! Абсолютно любые движения запрещаются! На время игры вы будете статуи. Эрг вас сейчас защитит. Эрг, ты встаешь в центре поля...

– Лады.

– Для вас, фреолы, цель игры по-детски проста. Она заключается в том, чтобы достать члена Орды – кого угодно, и чем угодно: рукой, диском, брошенной палкой, мячиком... на ваш выбор!

– Слишком просто!

– Эрг, как боец-защитник, здесь, чтобы вам помешать. Эрг, ты готов?

– Як.

– Поехали!

Почти одновременно выстрелили тарельчатый диск и бумеранг – их безукоризненно пустили в нашу сторону. Бу не успел пересечь центральную линию – его перехватили и швырнули прямо в отправителя. Солнечное сплетение. Фреол рухнул. Диск отрикошетил от пола, взлетел, но Эрг отклонил его в сторону наручами.

π Взлетает мяч, очень высоко, по кривой… Не парировать. Эрг дергает за ручки своего ранца. Секунда. Выскакивает воздушный змей размером не больше полотенца, ловит ветер и отрывает Эрга от земли. Две секунды. В третью Эрг на четырехметровой высоте, вытягивается и наотмашь отбивает мяч в трибуны...

) У фреолов произошла незначительная заминка – пауза на то, чтобы осознать, что только что произошло, или прикинуть тактику, найти выигрышный ход. Заминка оказалась слишком долгой. Эрг спустился на змее до двух метров над палубой и пустил в дело свой подвешенный к локтю механический арбалет. Он подкрутил регулятор (я так полагаю) на рвотные припасы и нажал спуск. Десять раз. Мгновением позже перед фреольскими воротами не осталось стоять никого, кроме одного парня. У него на поясе был небольшой пропеллер, который он бы решился бросить, будь у него время. Может быть. Но Эрг уже был в воротах, одним прыжком воздух-земля против ветра – выстрелил гарпуном в пол, а затем подтянул трос. Я не заметил, что произошло, только голова фреола глухо ударилась о мачту, он обнял столб и рухнул. У его ног лежали прочие фреолы, обхватив руками животы, и их тошнило.

π Остается, что логично, двенадцатый. Эрг всегда умел считать. Двенадцатый на палубе, с остальными, но не получил в бедро стрелки, начиненной рвотным. Поэтому он снимает туфлю, похвальная идея, и запускает вскользь по полу в нашу сторону. Туфля мчится вдоль вощеного дерева...

– Внимание!

Быть может, потому, что по такой маленькой цели сложно стрелять под таким углом, но скорее по привычке, Эрг разворачивается, в движении отщелкивает трос гарпуна, взлетает по ветру – и стреляет. Первая стрелка вонзается в настил. Вторая пригвождает туфлю к месту. И все. Занавес.

– Эрг Макаон, мессиры! Боец-защитник при исполнении, фланговый Тарана и – в свободное время – любитель повозиться с безделушками!

(·) Ох уж Макаон, он меня до смерти пугает. Я могу только присоединиться к реакции рассерженных фреолов. От порошка рвотных орехов желудку приходится избавляться добрых три дня. Я уже не говорю о простреленных бедрах, мне стыдно за нас. Я, разумеется, вызвалась вылечить раны, но главный врач фреолов тактично дал понять, что он мне не доверяет. Атмосфера между нашими двумя кланами стала несколько прохладнее.

π Даа... Да, в товарищеской игре это все-таки чересчур. Эрг мог бы подлететь и оглушить несколько человек, вместо того, чтобы решетить матросов из заводного арбалета. Как будто от этого зависела наша жизнь! Коммодор и контр-адмирал выразили мне свое понимание. Они признают, что Эрг вряд ли мог бы что-то еще поделать. Они скорее винят Караколя в том, что он сознательно устроил этот неравный бой. На корабле устроят пирушку. Это снимет напряжение. На рангоуте повсюду развешаны фонари – освещение с привкусом интимности: тут и там лужицы света перемежаются темными нишами, способствующими более близкому общению. Камерная музыка прекрасно сочетается с деревянной отделкой мостика. Я, не подавая вида, прислушиваюсь, как за моей спиной Фирост беседует с человеком – я не уверен, из экипажа тот или нет. Его лицо мне знакомо, но я не могу припомнить... У него желтые глаза, очень темные. Лицо треугольных очертаний.

– Впечатляет, скажем так, ваш приятель, ваш воин-защитник...

– Защитник-боец.

– Он всегда такой? Что, просто позабавиться – не умеет?

– Дело не в этом. Эрг – его никогда не учили сражаться. Его учили убивать. Это совсем другое.

– Уж я представляю…

– Знаешь, парень, я, как опора и охотник, прошел бок о бок с ним сотню стычек. Против банд отребья, равнинных пиратов, орд пеших Косых, которые висели у нас на хвосте неделями, прежде чем напасть на нас посередь ночи. Против налетчиков с кайтами, метальщиков пропеллеров, которые могут раскроить броском тебе башку, швырятелей заточенных бу, понимаешь? Чуваков, которые в тебя в упор выпускают свои зазубренные диски… Мы сталкивались с психами – реально долбанутыми. Однажды, четыре года назад, мы оказались перед эскадрильей из восьми штурмовых колесниц, откровенно нешутейных, оборудованных гарпунными установками.

– Ну и?

– Ну и не припомню, чтобы бой длился дольше пяти минут.

– Кроме шуток?!

– Этот мужик, он не делает бесполезных движений. Улавливаешь? Дело даже не в том, что он быстр – Караколь, например, быстрее его. Он просто оказывается быстрее тебя. Когда он мечет свой бу, тот парень падает. Вот и все. Ты себе говоришь: кабер парень сейчас поднимется, внимание… Только тот не поднимается. Если Эрг вытаскивает диск, пропеллер, эта штука отправляется – и прямо в рожу. А напротив него тот парень может убегать, отпрыгивать, прятаться. Пускай. Но когда штука долетит, его прихлопнет. Эрг знает все смертельные точки, все уязвимости в человеческом теле, куда можно ткнуть и где точно подействует: нервные узлы, позвонки. Он перережет тебе шейную артерию наручем, ногтем, без оружия. Вжжих! Он никогда не сражается. Он устраняет. Его так учили. Так что не уговаривай его позабавиться: он не умеет.

– Почему тогда вы его называете «боец-защитник»? Зовите его «убийцей»!

– Послушай... В Кер Дербан защитники сначала обучаются технике обороны: как парировать атаку; как, прежде всего, защитить Стаю, которая не умеет сражаться – кроме двух или трех парней вроде меня, Голгота или нашего кузнеца Леарха… Это образование – самые азы, любой мало-мальски грамотный разбойник может с ними быть знаком.

– А есть техники атаки...

– Ну вот, ты все понял. А с этой техникой... С ней, как тебе сказать? Это другой космос! Сюда еще никто не ступал. Ордонаторы работают над личными качествами будущего бойца, чтобы он стал уникален. Они его вдохновляют развивать свою собственную тактику, свое личное снаряжение, свои удары, свои приемы, улучшать свое оружие, свою логику убийства. Начиная с детства, а потом переходя из деревни к деревне, за счет связей Ордена, к девятнадцати годам он построил секретную цельную систему атаки, с чистого листа – это нечто, взятое из ниоткуда, не знающее примеров! Эрг оттачивает ее качество на практике. Он валит всех свидетелей и всех партнеров – за исключением, конечно, осведомителей Ордена. И в конце концов мы получаем боевую машину, которой владеет лишь один человек на земле. Кто же он? Эрго-система!

– Но, раз ты видел, как он сражается, что же особенного в его системе? Что такого он изобрел? Если тебе разрешается говорить...

– Он использует третье измерение. Лучше всех.

– Воздушный бой?

– Он множит свои углы обстрела за счет тяги кайта, может поразить любую точку пространства. У него покрытие – вся сфера. Это шар огня. Стоит ему оказаться на подвеске, он становится чудовищно...

– Это все заметили! А что еще?

– А еще он очень осторожен и никогда не хвастается, – вставил я с легким раздражением.

Но Фироста уже понесло. Он сделал вид, что не слышит меня.

– Как-то раз я думал, что его убьют, а вместе с ним и всю орду. Стая мародеров, пиратов, человек пятьдесят, организованных, со стрелками во второй линии, хорошо укрытыми за глиссерами. Эрг поднялся в воздух, я держу лонжу, он начал стрелять из арбамеха, шквальный обстрел, отравленные стрелы, в рядах появились настоящие дыры! Ребята сзади ответили пропеллерами: четырехлопастная модель, суженные на концах, здоровенные как тарелки. Эрг увернулся, но залпом ему искромсало парус, и он рухнул на землю. Он распластался и застыл. Потом зашевелился. Нам пришлось несладко, клянусь тебе. На нас наступали человек тридцать ушлепков… строем. Таран встал в позицию, Леарх и Гот не дрогнули, но без Эрга, скажу тебе честно, у нас очко сыграло! Эрг просто применил тактику хорька, как он нам объяснил! Уже потом. Он оставался лежать плашмя, недосягаемым, только чуть выпятил грудь, и катился вытянувшись, непрерывно паля. С левой руки – на одной линии с предплечьем, по-прежнему из арбамеха; метая из правой по дуге пропеллеры, пропитанные стрихнином. Пять минут, я тебе не совру! Кто мог – сбежали на глиссерах! Остальные развлекаются с воздушными змеями там, на небесах...

Этот человек знает намного больше, чем по нему скажешь. А Фирост сильно разболтался. Описывать бой Эрга, какой бы то ни было, – это уже раскрывать тактику. Он напился в баре. Хмельная болтливость, немного бахвальства. Попозже уведу его. Что касается его собеседника – я на него напущу Ороши. У него рожа Гончей.

V

«Эфемерная эскадрилья»

¿’ Шутихи! Шумиха! Шалят вовсю фреолы! Гремят вовсю фанфары, пронзительно вопят духовые, как будто мое скромное представление Орды для них служило лишь подготовкой, шутовским сигналом к тому, чтобы теперь развернуть балаган на всю катушку! Парусный люд! Ничто не поменялось с тех времен! Та же страсть, та же необузданная тяга предков расправить крылья и скайты, раздуть стяги, метнуть бу во все подряд, неважно куда, хоть в небо! Никому не остаться в спокойствии на палубе, в синей круговерти изящных женщин, которые так счастливы – благодаря нам (тоже обрадованным нежданной удаче) – наконец обрести мужчин, которые ими бы заслушивались и с ними смеялись бы! Сущий бедлам из летучей всячины, парящей вокруг бизань-вант – пущенных в полет бутылок или летающих из рук в руки тыкв с пойлом, будто перебрасываются шарами! Даешь! Хвататься за реи, взбираться на фок-мачту, спрыгивать! выбрасываться в небо! Кто поднимется выше всех, кто перекроет канат другому, чтобы тот повернул вниз! Валяй! И, как я, поднести нарванные в степи пучки асфодели краснеющей женщине! И, как я, горланя, окроплять головы водой или вином! Ничто не поменялось. Забава обольщения завладела палубой; попозже она продолжится у центрального костра, на лугу. Те, кто вступил в игру, – самые нерешительные, молодые задиры, которых подзуживают собственные шишки, но они не отваживаются бесстрашно вступить на палубе в пикировку – эту тончайшую из любовных игр. Итак, они упархивают и хвастливо галдят в собственном кругу, постоянно оттуда пялясь, нервируют не оставивших поля действий закаленных соблазнителей, их ноги прикованы к стратегическим точкам корабельного настила... Во многих смыслах фреольская вечеринка всегда уходила в вертикаль и воздушность, не сводясь к этой плоской, как делают убежищные, структуре, сосредоточенной у полюса, вокруг которого вьются спиралями желания.

Какая нежданная серьезность, мой маленький Краки!? Ты перестаешь горлопанить? Ты хочешь судить суть, метить в метод? Ты шушу-тудируешь, ты опана-лизируешь? И что самое замечательное: ты притом-третируешь пипи-рушку? Иди-ка скорей развлекись!!

) Я побывал на каннеольном представлении, которым одарили нас три великолепных танцора-музыканта. Та каннеоль, которую я знал до тех пор, игралась на двухметровом длинном бамбуке с отверстиями, которые музыканты подставляли под ветер, выделывая серии па, так что его дуновения проходили через шест и при этом издавали приятные звуки. В лучшем случае – при хорошем дирижировании, – это напоминало что-то вроде отрывистого флейтового концерта с некоторой более или менее согласующейся с ним жестикуляцией. Но то, что я увидел, меня очаровало. Это самодостаточное искусство, в котором музыка, рожденная движением шеста, а, значит, жестом и, следовательно, танцем, который его вызвал, порождает в свою очередь танец, что следует за ней, а он естественным образом воспроизводит пение ветра и заключен сам в себе – череда звуков и жестов, не имеющая ни начала, ни конца, и спирально замкнутая на себя же. Кроме того, меня удивила быстрота движений, не допускавших пауз молчания сверх необходимых в темпе, и непрерывно звучащий грустный мотив, под который танцоры кружат с обезоруживающей чувственностью. Бамбук, помеха в обычной хореографии, здесь приобретает визуальную силу древка знамени, острия копья, это и дерево, и символ секса, и неторопливый ход пропеллера – в зависимости от музыкальных интонаций. После представления я не мог не пойти поздравить танцовщицу, которая меня больше всех тронула.

Она устремляет на меня глубокую синеву своих глаз, она в восторге, немного впечатлена, она узнала писца, от моих комплиментов ее щеки загорелись, на ее губах блеск, они такие красные на фоне белой кожи. Похожа на Кориолис, но намного живее! Она родом из деревни, расположенной ниже по ветру, Равенны, через которую мы прошли более пяти лет назад. Она присоединилась к «Эфемерной эскадрилье», чтобы жить в ней настоящей жизнью. И вот она танцует и играет каннеоль, у нее милый акцент, который заставляет ее выговаривать «Софф» с оглушенным «ф». Она мне ужасно нравится. Мне хочется поцеловать ее в прохладную шею. Ее волосы с детской грацией скользят по щеке. Они распускаются под игривыми порывами ветра, они очень подвижны, цвета ореха с каштановыми отблесками, а порой они летучей вуалью заслоняют ее рот... Она разговаривает со мной в полный голос, что заставляет меня отбросить скромность и вдохновляет откликаться на все сказанное влет, без запинки, не сдерживаясь. Мы наблюдаем, не сходя с места и облокотившись на планшир, как поднимается первая луна – рыжая. Бриз расталкивает облака вдали, и самшитовые кусты, рощицами разбросанные по равнине, начинают нежно отсвечивать в лунных лучах. Внизу люди Орды вперемежку с командой нагромождают свеженарубленные деревца – в преддверии ночи, которая обещает быть долгой. Разговор перекатывается от темы к теме, мы шутим над коммодором и над Голготом, над Караколем и его выходками, с растущей эйфорией, которая мягко, со спины, подкрадывается ко мне. Я пытался беспечно, вскинув голову, поглядывать в даль перед собой, чтобы отвлечь свой вовсю распираемый рассудок видом проворных волн, бегущих по колышущейся на гребнях траве. Но сейчас я мало что могу поделать. Нежность с дерзостью струятся с кровью по моим жилам, заставляя меня шалеть от радости, я полупьян от нее и ее прохладной кожи. Я неудержимо оборачиваюсь к ней и вновь смотрю на нее, и вновь тону, распадаюсь, впитываю, испаряюсь туманом. Она ведь ничего особенного не говорит и не делает, она – это так наивно, так просто – не задумываясь наклоняется вперед грудью или распутывает пряди, или меняет голос, изображая рассерженного кабана, но мир словно бы озаряется от потока ее жестов, и духовые, волей ветра нестройно доносящиеся до нас, словно бы не играют, а лишь приглушенно вторят ее дыханию.

– Дамы и господа, я прошу вас теперь соизволить покинуть корабль и собраться в поле у костра. Сегодня вечеринка проходит под знаком турнирных единоборств! Вас ожидают жестокие бои на воздушных змеях, метание бумерангов вслепую и эфемерное письмо кайтами! После турниров состоится второй каннеольный балет!

∫ Большинство девчонок выбрало выписывать подожженными воздушными змеями на черном небе всякие крылатые выражения, которые надиктовывают менестрели, все длиннее и длиннее. Так что я пошел туда (самоуверенный Ларко…) Часто слышу – это, мол, игра для детишек! Ну-ну, это довольно мудрено (уж поверьте мне) – контролировать траекторию змея в воздухе, не задув пламени! Я вычертил только первое предложение – «Добро пожаловать в Орду» – и жалким образом осекся на букве О. Эти фреолы необычайно искусны (или натренированы?). Некоторые водят змеем так быстро, что кажется, будто слово написано от руки (огонь – их чернила!). Я хотел бы как следует подучиться, хотя бы для того, чтобы покрасоваться перед Кориолис, написать ей клеткой (ха, а это идея…), чтобы другие не могли понять, что я делаю. Это был бы наш секрет!

π Я выбрал жестокие бои. Выпустить пар. Разгрузиться от этого решительно слишком насыщенного для меня дня. Прижимать аппараты к земле и резать удерживающие их тросы, чтобы остаться в небе одному... Какой радушный прием подготовили для нас эти фреолы! Даже не то что «подготовили», потому что они не больше нас ожидали пересечься с кем-то посреди степи! Непринужденный прием, для них он естественный. Нам с Совом и Голготом придется посовещаться и обдумать, как лучше их отблагодарить. Дело принципа и чести. Сов уже какое-то время неузнаваем. Я редко видел его таким. Он столкнулся с танцовщицей, некоей Нушкóй^[24], и заворожен. Девушка немножко легкомысленная, но без причуд. По словам контр-адмирала. Я у него поинтересовался. Альме и Аой легонько над ним посмеиваются. Не доходя, впрочем, до границы обидного. Намек на ревность? Сегодня вечером за ними обеими очень много ухаживают. Как и за Ороши, которая привлекает скорее высоких чинов. Этот праздник нам на пользу просто неимоверно.

) После турниров мы вернулись к разговору. Стало еще труднее. Я трепыхался, как полощется парус на слабом ветру, я не мог без нее, в ее присутствии у меня кровь вскипала в жилах. У нее глаза грозовой синевы, такой густой, что мне чудится – если она заплачет, в ее носовом платке появятся дырочки, ведущие в небо... Но еще сильнее лишает меня воли ее рот, рот как вино – старинное, бесценное, которое пить лишь стоя, взахлеб. Этот рот, так хотелось поднести к нему руку, обласкать большим пальцем его влажный изгиб и бархатистость, увидеть, как он дрожит, трепещет в ожидании и вожделении, хотелось открыть его дыханием, медленно раздвинуть губы, охватив их своими, тяжело дыша, сорвать быстро плод ее языка, который – я видел – раскраснелся от букв и слогов и облизывания камешков звуков. Ко мне пришло непонятное желание прикусить ее губы, чтобы хлынуло красное, слизывать сок до самого горла и позволить моей руке, которая пробирается ей за пазуху, охватывает... Соски торчат, твердеют, жаждут... Уложить ее на доски палубы, жесткие доски, а она, напротив, податливая, впиться в ее рот, придерживая рукой шею, чтобы не ударилась головой, другой скользя по ее груди. И пустить руку кружить ошалелым котом под ее темно-синим платьем, пока не растает, не повлажнеет... Почувствовать тогда ее всю – выпустить из рук – она распластается, как намокшая снасть, а цвета ее волос поплывут над терракотовыми оттенками досок. Почуять запах женщины, лизать ее, разалевшуюся, раскрыть, яростно лакать ее, как вино на пиршестве, покусывать, как абрикосы, ее груди, ее обнаженную лопатку. Затем войти в нее по верному признаку – улыбке согласия. Проникнуть в нее, решительно. Опробовать, докуда она меня примет, медленное покачивание, дождь крови, слияние.

¿’ Трубу здесь, Трубу там – все воспоминания, которые звенят в колокольном звуке этого имени: «Трубу-Трубадур!»... былое охватывает меня, как прежде. Моя репутация не пошатнулась, она в зените, только подкреплена моим отсутствием, и подпитана легендами. Со мной перекидывается словечком такое множество людей, которые со мной так хорошо знавались шесть лет назад. Просто-таки вчера вечером. И которые до сих пор кажутся мне такими близкими. Ого! И все же, между тем, однако, невзирая... Тем не менее я понимаю, что я больше не один из них, и никогда больше не буду. Неведомо для них, стекло, что мне доступно ощутить, разделяет нас. Я стал настоящим кочевником. Они остались маршрутниками.

Что, и все, Краки? Держишься с ними и скучнеешь? Рикошет о землю, снова в полет, возвращение к верным друзьям? Ты «стал настоящим кочевником», хотя ты все еще новичок в походе? Ты загустеваешь изнутри, даже вернее – уже сбиваешься в комки, ты даже чувствуешь близость с Совом, ты почти сопереживаешь Ларко, когда он говорит тебе, что любит Кориолис! Ты начинаешь чувствовать привязанность, этакую гибкую струнку, которая тебя тянет обратно за все фибры, стоит тебе опять задуматься о том, чтобы покинуть орду, найти свою заветную свободу, свою маленькую потерянную милашку. Потерянную? Ну, нашел? На свободе – ты начинаешь спрашивать себя, не лучше ли вместо этого тебе быть с ними, внутри Стаи, среди Блока – даже с Голготом, ты... Стой, Караколль! Стой, трубадур! Кого-то резко потянуло к людям? Ты что-то напутал? Тебя черт попутал? Ты пугаешь меня, каракаду, со своими каламбурами! Будь собой: скорость – скорость и побег!

– То есть, если я вас правильно понял, у нас почти четыре года контрахода до входа в ущелье Норска?

– По расчетам рулевого и вашего принца Делла Рокка – да.

π Голгот качнул головой. Я улыбаюсь, когда меня называют «Принцем». Никто в орде так уже не говорит. Мы все собрались на юте вместе с обоими капитанами, с рулевыми и картографами. Внимание у всех на пределе, пусть даже у кого-то трещит голова и он не выспался... Корабль слегка покачивается. Непривычно для нас. Деревянный настил, на котором мы сидим, поистине превосходен. Солнце уже высоко. Оно расцвечивает оранжевые тона убранных парусов.

– Как выглядит ущелье? Вы говорите, что местами оно слишком узко для «Физалиса», из-за чего вам пришлось отступить. Но ведь можно было воспользоваться шлюпкой?

– Мы так и сделали, естественно. Насколько мы смогли оценить, мы поднялись до самой середины ущелья. Корпус покрылся снегом и льдом. Пропеллеры от холода с трудом проворачивались. Проход в этом месте делает своего рода изгиб, и как только вы минуете его, буран становится неслыханно свирепым. Метет почти вертикально, и склон приобретает опасную крутизну...

– Главное, он абсолютно гладкий и обледенелый! Снег там отшлифован, как этот паркет!

– Мы совершили ошибку, желая продолжать любой ценой. Шквал швырнул лодку на землю, а удерживающие кошки под корпусом полопались от мороза. Экипаж ничего не мог поделать. Шлюпку оторвало и потащило под уклон, вскользь, как стакан по мраморному столу. Ее расплющило на изгибе о стены ущелья. Ни один моряк не выжил.

На наших лицах отражается боль сопереживания, смешанная с долей стыдного довольства: это когда мы говорим себе, что технология фреолов, какой она ни будь блестящей, тоже способна отказать...

– Что вы думаете о контраходе в пешем строю… возможен ли он?

Коммодор улыбается.

– Мы задавались таким вопросом. Плотно сомкнутая орда, наверное, может достичь изгиба. А дальше, откровенно говоря, я не представляю себе живого человека – даже натренированного, вроде вас,– способного взобраться на этот ледяной склон при ветре такой скорости...

Голгот содрогается, задетый за живое, как будто речь идет о нем лично.

– Как вы можете такое говорить? Вы ни разу не видели, как мы контрим! Мы не гнемся под блаастом! Нужно просто уметь ходить!

Коммодор прячет взгляд. Он немного колеблется, прежде чем продолжить, затем решается:

– Напомню, что сам ваш отец, Голгот-восьмой, с репутацией которого вы знакомы лучше меня, так и не смог преодолеть изгиба. Он потерял половину своей орды за один-единственный шквал.

x Не могу сказать почему, но в этот момент я уверилась, что он с нами неискренен. Может быть, странное напряжение в его настойчивости.

π Голгот вскакивает. Он слетел с нарезки. Он чуть ли не набрасывается на коммодора:

– Мой отец – это мой отец. А я Голгот-девятый! Каждое поколение сильнее предыдущего! У меня лучшая из орд. С Тараном, который не знает, что это такое – «снос под ветром»! Мы пройдем! Что бы вы ни говорили! Вы всего-навсего эоловеды! Что вы знаете о настоящем контраходе, который делаетсяхребтом!