Текст книги "Философия и событие. Беседы с кратким введением в философию Алена Бадью"

Автор книги: Ален Бадью

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 9 страниц)

Об истине и невероятном охвате верности

Понятие верности чрезвычайно важно. Оно указывает на акт, благодаря которому мы ввязываемся в ошеломительные последствия события. Человек принимает событие и тем самым меняется. Он становится субъектом события. Быть верным событию – значит поймать этот шанс. То есть жить событием и для него. Это значит больше не быть исключительно животным, обреченным до самой смерти на бессмысленное существование; это значит быть творческим человеческим существом.

Для этого событие надо именовать, признать его след, «включиться» в него. Всегда возможно отвергнуть его, на манер того субъекта, которого Бадью называет реактивным. В таком случае событие топят в бытии вещей, что упрощается безупречной нейтральностью бытия. В газете «Ле Сьекль» в 1871 году выходили статьи с заголовком вроде такого: «Социальный кризис будет вот-вот решен», – и это как раз тогда, когда расстреливали последних коммунаров. То есть ничего не произошло. «Ничто не имело места… кроме места», как любит говорить Бадью, повторяя Малларме. Так, сегодня встречаются негационисты, отрицающие событие мая 68-го, которые представляют его как давно минувшее событие или же просто бессмысленное возбуждение; но есть и те, кто верны этому событию и кто поддерживают его смысл.

То есть событие можно отрицать; можно также совершенно ошибаться в его значении, не схватывая две его наиболее человеческие характеристики. Во-первых, событие всегда расположено, всегда относится к определенной ситуации; оно может не изменить все сразу, но лишь перевернуть локальные ситуации. Нельзя «сломать историю надвое», как хотелось Ницше; мы лишь преобразуем ситуации изнутри, что не так уж мало и что позволяет нам не погрязнуть в мелкотравчатом нигилизме или откровенном отчаянии бессилия. Во-вторых, человеческую сторону события теряют, воображая, что оно дает окончательную, определенную, сущностную Истину.

В действительности, нельзя приписать какую-то определенную цель тому пути, что событие открывает субъекту. Его смысл остается открытым и потому живым. Верить в то, что истина – единственно и исключительно в Этом или Том, значит делать из события симулякр. То есть терять из виду самое важное, а именно то, что истина события остается неразличимой или, как любит говорить Бадью, «родовой»: существование этой истины меняет наше знание, которое отныне начинает искать ее, но само по себе оно не является совершенно определенным знанием. Поиск сам по себе не предполагает цели, выражая лишь гипотезы об истине. Истина в этом подобна этим называемым родовыми множествам, чей состав неизвестен, но их существование доказал математик Пол Коэн.

Каждый хорошо понимает, что у любви есть определенный путь, определенная конструкция, общее движение одного и другого через жизненные ситуации и бессчетные структуры – семью, места проживания, друзей, работы. Но кто может точно сказать, в чем заключается истина той или иной любви? Путь не определен и открыт; он продолжается, сталкивается со случайностями и проходит через этапы, но ни один из двух любящих не обладает его полным смыслом. Более того, ни один не достигает конечного пункта истории. Можно сказать: «я тебя люблю» и быть верным этого признанию; но нельзя сказать, что такое эта любовь, которая заставляет нас вдвоем проживать вещи и ситуации и чье начало – в тайне сексуального различия. Любовь больше делается, чем мыслится. Даже рождение ребенка является для любви не конечной точкой пути, а новой ситуацией, которую надо вместе прожить. Истина здесь конструируется – непрерывно – в том, что можно называть «процедурой истины». Она не может быть выделена, ее невозможно схватить объективно, однако она есть, она действует и производится в качестве процедуры.

То есть истина конкретна; она – не просто ментальное представление; она есть то, что мы делаем из нашей любви. Но то, что истина является неразличимой, родовой, ни в коей мере не лишает ценности сходящуюся с ней траекторию, но, напротив, только и позволяет субъекту существовать. Когда же, наоборот, думают, будто можно удержать истину любви, считая, что она только Это или То, она уже потеряна.

Точно так же в политике нет ничего более провального, чем вера в полноту, которую требуют в ущерб Универсальности. Универсальность берется здесь в особом смысле. Она означает не особый порядок мысли, которым игнорируются частности, а мудрость неразличимого, родового (в том смысле, на который мы только что указывали). Каждый, кому удается помыслить, что то, что для всех, не помечено единичными качествами или сообществами, которые различают, но не отрицает при этом эти единичные элементы и их неустранимый характер, оказывается включен в это универсальное. Напротив, «темный субъект» отказывается от этой универсальности, открытой всем и превосходящей вторичные или вытекающие из принадлежности к определенному сообществу различия. Истину он отождествляет с идеологией или религией, с псевдонаукой, которая занимает место живой и неопределенной истины.

Жить субъектом или счастье в Идее

Ален Бадью – мыслитель Идеи. Можно сказать, что это качество всякого философа – иметь идеи. Но при этом надо знать, что значит «иметь Идею». Почему здесь, к примеру, важна заглавная буква?

Для человека соотноситься с Идеей – не естественно. Все, во-первых, зависит от того, что понимать под «человеком». Человека можно свести к «человеку как животному», у которого все происходит согласно естественным законам тела и мышления. Тело удовлетворяется; мышление эгоистически присваивает себе вещи, довольствуется ментальной плоской поверхностью, привычками. Никто не может игнорировать силу этой части нашего существа. Именно в ней мы можем потерять существенное. И тогда никакой идеи. Только инертная жизнь. Один механически целует свою супругу, которую в глубине своей души любит не больше мебели. Другой утверждает, что «не так уж плохо нами управляют, если принять в расчет текущую ситуацию и то, что, к несчастью, бедные и богатые будут всегда». Или думает лишь об обогащении: после меня хоть потоп… Третьему достаточно непосредственного или воображаемого знания реального, он ввязываться в различные приключения, держа нос по ветру. Наконец, четвертый никак не может понять, что произведение искусства может коснуться и его, может быть предметом некоего откровения, и считает, что искусство давно уже свелось к детским играм.

Идея – это данная каждому возможность достичь лучшего, что есть в нем, самого высокого и даже, несмотря на смерть, того, что есть в нем бессмертного. Это означает, что Идеи – не просто ментальные репрезентации, более или менее иллюзорные, и не следствия работы мозга. У Идеи есть свое величие и свое достоинство. Возвыситься до Идей – это такой способ быть и жить, который человек может принять и благодаря которому он поймет, что жизнь стоит пройти с начала и до конца и что в ней разыгрывается одна – самая драгоценная часть – его самого. Эта квинтэссенция человеческого, не данная естественным образом, – и есть то, что Бадью называет Субъектом. Как мы видим, Субъект не является исключительно и по существу ни сознанием, чем он был у Декарта, ни именуемым «Я» центром, который организует и оформляет опыт мира, чем он был у Канта или Гуссерля.

Определять таким образом Субъекта в человеке как животном, в некоторых случаях вопреки последнему, – не значит делить мир надвое или полагать, что есть исключительные люди и люди-животные. В каждом из нас есть две этих тенденции – тяжесть человека как животного, довольствующегося тем, что есть, и возможная благодать субъекта, который откроется иному, Идее. Мы навсегда ограничены этим нашим телом и психикой, но при этом мы расположены к лучшему, хотя и наиболее взыскательному – Идеям. Никто не составляет исключения, каждый всегда тянет свое существование от одного к другому, от человека как животного к возможному субъекту. Каждый человек – потенциально субъект. Поэтому важная критика, адресуемая Бадью нашей современности, – в том, что последняя забыла Субъекта, виртуально присутствующего в человеке как животном. Конструировать Субъект – это требование. Забыть и отвергнуть его в нас – слишком просто; этому способствует социальная атмосфера, которой постоянно дышит животное.

В конечном счете, «жить Субъектом», для Идеи, – это счастье, блаженство. Но к этой возможности еще нужно подойти. Встретить ее и упорно за нее держаться. С тем большей смелостью или верностью, что дела мира всегда будут грозить затушить эту испытанную радость. Множество препятствий на пути, позволяющем воздать должное тому, на что способно человеческая природа.

Например, наше настоящее обещает политику без неожиданностей. Голосуйте за левых или за правых, голосуйте, и пусть все идет своим чередом. И при этом неравенство между людьми может сегодня сравниться разве что со спокойным цинизмом капитализма. «Надо принимать мир таким, как он есть» – вот вечный припев человека как животного. Он приспосабливается к этому миру или присваивает его. В атмосфере эпохи царит скорее дурманящая пропаганда, массовые развлечения, а не взрывной ритм искусства, пронзающего нас. Реклама внешнего и поверхностного знания, а не его реальное требование. Точно так же довольствуются любовью, ставшей условностью, или же эгоистическим или меланхоличным безбрачием, а также болезненной равнозначностью желания и любви. Но любить так же, как удовлетворяешь свои потребности или как идешь по улице, – значит ли это любить? Голосовать так же, как делаешь покупки и потребляешь, – значит ли это участвовать в политике?

Не то чтобы Бадью хотел заставить нас выполнять тяжелые требования. Когда в нас живет субъект, он понимает счастье включения в Идею и верности ей. Лучше бороться за равенство как политическую Идею, чем принимать фактическое и структурное неравенство; лучше жить ради любви среди бурь, банальностей и, несомненно, тарелок, которыми в ссоре бросают друг в друга, чем ради банального предписания желания – «Наслаждайся!», предписания недостаточного или невротичного, как каждый, на самом деле, знает. Жить ради этого познания реального, которого, возможно, сложно достичь и которое потребует моего терпения, но чей созерцательный плод я уже вкушаю, – жить ради нового знания, а не ради обманок лживых, астрологических или медийных речей. Жить ради счастливого понимания того, как меня пронзает произведения искусства, а не ради производства все новых и новых развлечений.

Понять, что такое включение в Идею, можно лишь тогда, когда мы откажемся от всякого представления о психологическом субъекте, о том, что мы как раз и считаем свой сутью, «собой». Субъект и сознание – не равноценные вещи. Сознание может быть слепым к событию, его истине, Идее, освещая лишь животную жизнь. Субъект, конечно, должен быть сознательным, иначе он просто не смог бы распознать ни событие, ни его сохраняющий след, не смог бы стать верным им и включиться в них. Но для того, чтобы возвыситься до субъекта, сознания недостаточно. Точно так же необходимо снова и снова утверждать решениями эту верность, удерживать момент решения, на который можно опереться, чтобы продолжить во имя события.

Следовательно, в каждом человеке, который делает из себя субъекта, есть акт осознанного признания. Но не слишком-то много мы поймем в субъекте, если сведем его к имеющемуся у нас чувству или сознанию того, что мы – личность, единичное существо – Жан, Ален, Изабель, Фабьен… Включиться в событие – значит именно отделиться от своего эго, своей маленькой личности, иногда даже от своего собственного тела. Например, политическое тело не могло бы быть моим, так же как Идея равенства не соотносится с эгоистической мыслью о моих собственных интересах. Политическое тело является общим для активистов, которые разделяют одну и ту же волю к равенству. Оно есть такая множественность мыслей, телесных действий, манифестаций и лозунгов, которая ориентирована и относительно объединена Идеей, в которую я лишь включаюсь, приобщаясь, таким образом, к коллективному субъекту политики. Необходимо такое преодоление, чтобы понять событие и стать верным ему. Субъект – это не индивид. Индивид делается субъектом, преодолевая свое аффективное и интеллектуальное эго.

Четыре условия

Может ли меня буквально захватить то произведение искусства, которое выносит меня за пределы моих чувственных мещанских привычек? Благодаря этому произведению внезапно оформляется то, что я ранее считал бесформенным. Невозможная форма становится реальной. Я могу отдаться этому невозможному, ставшему произведению, но так же могу сопротивляться ему, отказывая ему в его событийном заряде истины.

Послушаем, например, Шёнберга. Человек как животное мог бы просто сказать, что эта музыка «скучная» или «дисгармоничная» (так же как романтизм, с точки зрения классиков, представлялся чем-то скандальным), не проникая в ее истину. Эта музыка не только изобретает новую концепцию гаммы, но позволяет понять то, что традиционная гамма была лишь одним возможным случаем из многих. Она предлагает человеку бесконечность.

Аффекты человека как животного, который испытывает скуку, неудобство, раздражение от произведения, – это препятствия для художественного опыта. Также это препятствия для нашего формирования в качестве субъекта. Животные аффекты отталкивают счастливые аффекты, принадлежащие субъекту. Поскольку выясняется, что всецело счастливые аффекты испытываешь тогда, когда становишься верен опыту истины и когда сохраняешь в своем горизонте Идею. Тем не менее, эти аффекты не даются раз и навсегда, двойственность животного и субъекта никуда не исчезает.

Точно так же политика требует, чтобы мы могли деперсонализироваться, оставить на стороне свою природную вульгарность, чтобы стать субъектом. Это – неимоверное требование. Понять универсальное, сориентировать свое собственное существование (все то, что в нашей личной ситуации может им быть) на эту вечно неопределенную истину, – значит бороться за Идею равенства. Различные виды фашизма и национализма отрицают эту безграничную справедливость; они не понимают универсального, то есть состояния без исключений и без иерархии среди людей. «Родина» или «национальный интерес» – вот отрицания этого универсального. Напротив, «коммунистическая гипотеза» предлагает человечеству универсальное и равенство. Не следует судить об этой гипотезе по коммунистическим революциям и диктатурам; отождествить истину, которую она несет, с провалами истории – слишком просто, и таким отождествлением мы обеляем цинизм капитализма. Бадью иногда говорить о родовом коммунизме, чтобы показать, что Идея не выражает убийственную историю слова «коммунизм».

Те, кто отождествляют так называемые крайности, коммунизм и нацизм, обманываются буквально во всем, в самом философском значении коммунизма. Коммунизм – это допустимое имя, обозначающее единственную политическую истину, которая есть всеобщее равенство без ограничений. Горизонтом идеи коммунизма является истина политики, пусть даже эту истину надо всегда осуществлять заново и пусть даже она не имеет ни границы, ни цели. Этого достаточно, чтобы отличить ее от диктаторских форм государственного коммунизма XX века. Тогда как капитализм – это хищническая ненасытность структур, мыслимых и принимаемых на основе модели животного в человеке, человека как животного. Сами нации сравнимы с тем, чем являются индивидуальные тела: как естественные реалии и наличные структуры они несомненны, но они не являются истинами.

Любовь же, если говорить о ней, является опытом Двоицы. Опыт верного включения в Идею переживается в данном случае Двоими. Благодаря событию встречи и конструируемой верности мы создаем двоих, тогда как были мы одними. Разве кто-то не знает, что эгоистическое желание – это еще не любовь? Разве кто-то не понимает, что, чтобы любить, надо быть не собой? Это, в отличие от закона одного лишь желания, и есть требование деперсонализации эгоизма во имя Идеи, Идеи жить отныне вдвоем, разделять ситуацию в соответствии с двумя точками зрения. Субъект любви – это, следовательно, не он или она, но то, что в нас преодолевает и в то же время координирует одного с другим, никогда не образуя слияния, возможного разве что в иллюзии. В любви связываешься с другим, чтобы стать вместе с ним субъектом.

Наконец, истина испытывается в том условии, которым является наука, – в силу процесса, аналогичного процессам произведения искусства, любви, политики, – аскезы, в которой наша вульгарная природа деперсонализируется. Необходимо отказаться от нашей банальной субъективности, мнений и предрассудков, чтобы достичь объективности. В данном случае «объективностью» можно называть совокупность структур, которые выявляют то, что может быть сказано о мире, и при этом обходятся без единичной точки зрения тех или других. Например, понимание чисел и счет не связаны с чувствами или личными желаниями.

Можно считать, что научное познание, так же как, к примеру, любовь, разрабатывает формы (высказывания, теории, протоколы). Эти формы захватывают элементы опыта, данные мира, черты истин. Но при этом они упускают другие. Но вот приходит событие (экспериментальное открытие или гениальный теоретический синтез, который связывает знания, ранее остававшиеся разделенными): в этот момент все меняется в отношении между тем, что схватывалось формой, и тем, что ожидало такого схватывания.

Вот событие в области науки. Форма завоевывает новые территории, некоторые стороны знания переворачиваются с ног на голову этой новизной, реорганизуются в этом новом аппарате, который включает их или выражает их смысл, но уже иначе. Так, теория множеств Кантора полностью преобразовала имевшуюся у математики концепцию числа или точки. Они стали частными случаями теории более общей, чем геометрия или евклидова геометрия.

Точно так же квантовая физика преобразовала детерминистские концепции, которые представлялись естественными и абсолютно необходимыми для научного познания. Теоретические формулы, научные вычисления открываются для радикальной новизны: неопределенности физических явлений на уровне атомов. На этом уровне все смешивается: отношение причинности, детерминация того или иного качества, индивидуальность частицы материи… Речь идет о новом отношении, которое установлено между тем, что захватывалось старыми формулами классического детерминизма, и тем, что дремало в математике. Научное познание оказалось обогащено именно тем, что составляло в нем исключение (то есть недетерминированными физическими феноменами).

Но, несомненно, ничто не доказывает способности события радикально преобразовывать формы, казавшиеся само собой разумеющимися, лучше общей и частной теории относительности Эйнштейна. Точно так же, как Шёнберг преобразует музыкальные формы, казавшиеся незыблемыми, Эйнштейн подрывает слишком человеческие, слишком чувственные формы пространства и времени, как и отношение между этими формами.

Последнее слово – этике

Иногда думают, будто можно захватить истину, как если бы она была знанием, которым можно владеть; или же верят в событие как в единственную, окончательную, тотальную Революцию. Из этого рождаются политические концепции, построенные на неравенстве, фашистские или националистические, эгоистическое и ревнивое слияние в любви, отказ от художественных экспериментов, обскурантизм в науке. Однако человек не обладает истинами, он ограничен тем, что получает их бесконечную творческую виртуальность.

Верность событию, которое позволяет стать субъектом истины, может быть тяжелой. Рано или поздно найдутся политические препятствия, возникнут ссоры или безразличие друг к другу, у художника может случиться упадок, а ученый столкнется с тупиком. Однако аффекты энтузиазма, счастья, удовольствия и радости позволят мне победить. При условии, что я продолжу идти по пути верности, включения. Вот что такое этика. Она не является совокупностью моральных правил, которые были бы заранее определены. Она – в том, чтобы продолжать идти по дороге, открытой для меня подлинным событием.

То есть этика – это признание человеком существования события: верить в событие, верить в то, что может случиться нечто, меняющее расклад вещей, причем поистине, а не только по-видимости, как при переключении с одного телеканала на другой… Кто сможет обойтись без события, Идеи, истины, парадоксального, но цельного счастья, состоящего в том, чтобы включиться в это событие и Идею?

* * *

Строгая математика бытия; но при этом – мысль Идеи, которая есть сила и радость: Бадью – в истории философии это имя нового синтеза строгой ясности материализма и непобедимой надежды идеализма.

Работы Алена Бадью

Философия

Le concept de modèle [Понятие модели], Maspero, Paris, 1969.

Téorie du sujet [Теория субъекта], Seuil, Paris, 1982.

Peut-on penser la politique? [Можно ли мыслить политику], Seuil, Paris, 1985.

L’être et l’événement [Бытие и событие], Seuil, Paris, 1988.

Manifeste pour la philosophie, Seuil, Paris, 1989 (русский перевод: Бадью А. Манифест философии. СПб.: Machina, 2003).

Le nombre et les nombres [Число и числа], Seuil, Paris, 1990.

Conditions [Условия], Seuil, Paris, 1992.

L’Éthique, Hatier, Paris, 1993, переиздание: Nous, Caen 2003 (русский перевод: Бадью А. Этика. СПб.: Machina, 2006).

Deleuze, Hachette, Paris, 1997 (русский перевод: Бадью А. Делез. Шум бытия. М.: Фонд научных исследований «Прагматика культуры», издательство «Логос-Альтера» / «Ессе homo», 2004).

Saint Paul, la fondation de l’universalisme, P.U.F., Paris, 1997 (русский перевод: Бадью А. Апостол Павел. Обоснование универсализма. М.-СПб., 1999).

Court traité d’ontologie transitoire [Краткий трактат по переходной онтологии], Seuil, Paris, 1998.

Petit manuel d’inesthétique [Пособие по неэстетике], Seuil, Paris, 1998.

Abrégé de métapolitique [Краткий курс метаполитики], Seuil, Paris, 1998.

Le Siècle [Век], Seuil, Paris, 2005.

Logiques des mondes (L’être et l’événement, t. 2) [Логики миров. Бытие и событие, т. 2], Seuil, Paris, 2006.

Petit panthéon portatif [Малый переносной пантеон], La Fabrique, 2008.

L’antiphilosophie de Wittgenstein [Антифилософия Витгенштейна], Nous, 2009.

Second manifeste pour la philosophie [Второй манифест философии], Fayard, Paris, 2009.

Éloge de l’Amour [Похвала любви], Flammarion, Paris, 2009.

Политические эссе

Téorie de la contradiction [Теория противоречия], Maspero, Paris, 1975.

De l’idéologie [Об идеологии], в соавторстве с Ф. Бальме (F. Balmès), Maspero, Paris, 1976.

Le noyau rationel de la dialectique hégélienne [Рациональное зерно гегелевской диалектики], в соавторстве с Л. Моссо (L. Mossot) и Ж. Белласан (J. Bellassen), Maspero, Paris, 1977.

D’un désastre obscur [О темном несчастье], Laube, La Tour d’Aigues, 1991.

Circonstances, 1, Kosovo, 11 Septembre, Chirac/Le Pen [Обстоятельства 1, Косово, 11 сентября, Ширак/Лепен], Lignes, Léo Scheer, Paris, 2003.

Circonstances, 2, Irak, foulard, Allemagne/France [Обстоятельства 2, Ирак, бурка, Германия/Франция], Lignes, Léo Scheer, 2004.

Circonstances, 3, Portées du mot «juif», в соавторстве с Сесиль Винтер (Cécile Winter), Lignes, Léo Scheer, 2005 (русский перевод: Бадью А. Обстоятельства, 3. Направленности слова «еврей». СПб.: Изд-во «Академия исследования культуры», 2008).

Circonstances, 4, De quoi Sarkozy est-il le nom? nouvelles éditions Lignes, 2007 (русский перевод: Бадью А. Обстоятельства, 4. Что именует имя Саркози. СПб.: Изд-во «Академия исследования культуры», 2008).

Circonstances, 5, L’hypothèse communiste [Обстоятельства, 4. Коммунистическая гипотеза], nouvelles éditions Lignes, 2009.

Критика

Rhapsodie pour le théâtre, Imprimerie Nationale, Paris, 1990 (русский перевод: Бадью А. Рапсодия для театра. М: Модерн, 2011).

Beckett, l’increvable désir [Бекетт, неутомимое желание], Hachette, Paris, 1995.

Художественные и театральные произведения

Almagestes [Альмагест], prose, Seuil, Paris, 1964.

Portulans [Портуланы], roman, Seuil, Paris, 1967. L’écharpe rouge [Красный шарф], romanopéra, Maspero, Paris, 1979.

Ahmed le Subtil [Ахмед утонченный], farce. Actes-Sud, Arles, 1994.

Ahmed Philosophe [Ахмед-философ], suivi de Ahmed se fâche [Ахмед гневается], théâtre. Actes-Sud, Arles, 1995.

Les citrouilles [Тыквы], comédie, Actes-Sud, Arles, 1996.

Calme bloc ici-bas [Этот тихий район], roman, P.O.L., Paris, 1997.

Работы об Алене Бадью

На французском:

Charles Ramond (Éd.), Penser le multiple, Paris, L’Harmattan, 2002.

Fabien Tarby, La Philosophic d’Alain Badiou, Paris, L’Harmattan, 2005.

Fabien Tarby, Matérialismes d’aujourd’hui: de Deleuze à Badiou, Paris, L’Harmattan, 2005.

Bruno Besana et Oliver Feltham (Éds.), Écrits autour de la pensée dAlain Badiou, L’Harmattan, Paris, 2007.

Rémy Bac, La soustraction de letre: La question ontologique de la vérité, de Heidegger à Badiou, Paris, Le Grand souffle, 2008.

Bruno Bosteels, Alain Badiou, une trajectoire polémique, Paris, La Fabrique, 2009.

На английском:

Jason Barker, Alain Badiou: A Critical Introduction, London, Pluto Press, 2002.

Peter Hallward, Badiou: A Subject to Truth, Minneapolis, University of Minnesota Press, 2003.

Peter Hallward (Éd.), Tink Again: Badiou and the Future of Philosophy, London, Continuum, 2004.

Paul Ashton, A. J. Bartlett, Justin Clemens (Éds.), Te Praxis of Alain Badiou, Melbourne, Re.Press, 2006.

Adam Miller, Badiou, Marion, and St. Paul: Immanent Grace, London, Continuum, 2008.

Bruno Bosteels, Badiou and Politics, Durham, Duke University Press, 2009.

Oliver Feltham, Alain Badiou: Live Teory, London, Continuum, 2008.

Sam Gillepsie, Te Mathematics of Novelty: Badiou’s Minimalist Metaphysics, Melbourne, Re.press, 2008.

Adrian Johnston, Badiou, Zizek, and Political Transformations: Te Cadence of Change, Evanston,

Northwestern University Press, 2009.

Gabriel Riera (Éd.), Alain Badiou: Philosophy and its Conditions, Albany, New York, SUNY Press, 2005.

Christopher Norris, Badiou’s Being & Event, London, Continuum, 2009.

Frederiek Depoortere, Badiou and Teology, Clark Ltd, 2009.

Ed Pluth, Badiou: a philosophy of the new, Key Contemporary Tinkers, Polity, 2010.

На немецком:

Wilhelm Roskamm, Alain Badiou und die Philosophie, Grin Verlag, 2008.

На испанском:

Angelina Uzín Olleros, Introducción al pensamiento de Alain Badiou, Imago Mundi, 2008.

notes

Примечания

1

L’éthique, Hatier, Paris, 1993, réédition: Nous, Caen 2003 (русский перевод: Бадью А. Этика. СПб.: Machina, 2006).

2

Portées du mot ‘juif’, Circonstances, 3, avec Cécile Winter, Lignes, Léo Scheer, 2005 (русский перевод: Бадью А. Обстоятельства, 3. Направленности слова «еврей». СПб.: Изд-во «Академия исследования культуры», 2008).

3

Цитируется по русскому переводу В. В. Бибихина: Арендт Х. Vita activa, или О деятельной жизни. Спб.: Алетейя, 2000. С. 68

4

Éloge de l’amour, avec Nicolas Truong, Flammarion, coll. Café Voltaire, 2009.

5

Qu’est-ce que l'amour? dans Conditions, éditions du Seuil, 1992, p. 269.

6

Ibid., p. 265.

7

Le Siècle, éditions du Seuil, Paris, 2005.

8

Бадью говорить о «la visitation» – «посещении», смысл которого исходно был религиозным (от посещения Пресвятой Девой Марией Елисаветы). – Прим. перев.

9

Troisième esquisse d’un manifeste de l’affirmationnisme, Circonstanc-es 2. Paris, éditions Léo Scheer, Lignes, 2004, p. 81–105.

10

Calme bloc ici-bas, roman, éditions P.O.L., Paris, 1997.

11

Téorie du sujet, éditions du Seuil, Paris, 1982.

12

L’être et l’événement, éditions du Seuil, Paris, 1988.

13

Logiques des mondes (L’être et l’événement, t. 2), éditions du Seuil, Paris, 2006.

14

Manifeste pour la philosophie, éditions du Seuil, Paris, 1989 (русский перевод: Бадью А. Манифест философии. СПб.: Machina, 2003). См. также: Second manifeste pour la philosophie, éditions Fayard, Paris, 2009.