Текст книги "Оживи покойника"

Автор книги: (Алексрома) Ромаданов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

– Спасибо за доверие, но я постараюсь оправдать его где-нибудь в другом месте. Разрешите идти?

– Иди, Федя. Искренне желаю тебе не попадаться в мои руки. Дружба дружбой, а служба службой, сам понимаешь.

Федор отставил наполненную коньяком стопку, поднялся из-за стола, взял в прихожей велосипед и благополучно вышел от Горячина, не попрощавшись. "Странно выходит, – думал он, – до разговора с Горячиным я Царя просто ненавидел, а теперь готов ему горло перегрызть... Все-таки убедил меня майор контрольной службы в том, что я бунтовщик экстремистского толка".

5. Подмосковные вечера

В голове у Федора немного шумело от выпитого, будто в его черепной коробке работал на малых оборотах моторчик средней мощности, но он усердно давил на педали правой-левой, имея целью добраться до проселочной дороги засветло, а то в темноте и заплутать недолго.

Когда город остался позади, Федор воочию увидел последствия деурбанизации: шоссе было буквально облеплено разношерстными времянками: незатейливыми фанерными домиками; приспособленными под жилье "Икарусами", среди которых можно было увидеть как аэрофлотовские экспрессы, некогда связывавшие аэропорт Шемеретьево с Аэровокзалом, так и экскурсионные автобусы "Интуриста"; железными сараями, сильно походившими по своему виду на гаражи; и прочими памятниками подмосковной архитектуры начала XXI века, слепленными, подобно птичьим гнездам, из всего, что только может сгодиться: из разнокалиберных досок, дюралевых листов, кусков плексигласа (вместо окон), пенопласта и брезентовых полотен.

Но более всего Федора поразили не сами хибарки, а их обитатели. И поразили они его сохранившимся в них, несмотря ни на какие обстоятельства, мощным зарядом жизненной энергии... Никто в этот теплый безветренный вечер не сидел, казалось, дома: кто пил чай всей семьей из пыхтящего возле самой обочины самовара, кто играл с соседями в лото за врытым перед домом столом, кто травил анекдоты или обсуждал последние сплетни, собравшись в кружок, а кто и просто прогуливался вдоль дороги, совершая "вечерний моцион". Шоссе было отдано детям: настоящий простор для игр, да и родителям удобно, потому что их шалопаи все время на виду. Федору ежеминутно приходилось объезжать то начерченные мелом на асфальте "классы", по которым прыгали на одной ноге девочки, то баррикады, которые выстроили из разного мусора игравшие в штурм Останкино мальчики.

– Эй, папаша, где здесь поворот на "Заветы Ильича"? окликнул Федор чуть было не угодившего под колесо подвыпившего мужичка в помятом костюме со значком "II разряд ГТО" на лацкане.

– Чо? – поднял мужичок голубо-красные глаза.

– Совхоз "Заветы Ильича"... бывший.

– Ты, чувак, с печки свалился?! Там уже давно артель "Призывы Барабашкина"!

– Так я и говорю "бывший"...

– Тогда за колодцем направо сворачивай, а там через лесок, через поле – и аккурат приедешь.

– Спасибо.

– "Спасибом" сыт не будешь, – укорил Федора мужичок. Выпить есть?

– За этим и еду, – непонятно зачем соврал Федор.

– Тогда и меня бери на багажник! – неожиданно прытко подскочил мужичок.

– Нет, друг, извини, у меня заднее колесо слабое, поспешил Федор нажать на педали.

– Эгоист! – прокричал мужичок. – Без водки вернешься зарублю!

Следуя указаниям доблестного значкистка ГТО, носившего эту древнюю регалию, очевидно, в знак протеста против нынешних порядков, Федор повернул направо и выехал на пыльную грунтовую дорогу – "грунтовка", мать-перемать! Здесь его внимание привлекла березовая рощица, в которой собиралась на "блядки" местная молодежь. Сельский заводила-гитарист пел частушки:

"Как у милки моей в жопе

разорвалась клизьма

бродит призрак по Европе

райского царизьма!"

Федору захотелось остановиться и послушать еще, но надо было торопиться: надраенный погожим днем медный пятак солнца уже скатывался за верхушки сосен. Однако как Федор ни старался перегнать сие светило, трясясь и подпрыгивая в седле на проходящей через свежевыкошенное поле разбитой дороге, оно все же докатилось до горизонта раньше, чем он – до маринкиного дома. Длинно-туловищная тень Федора мгновенно укоротилась и исчезла, но через несколько минут снова появилась, только с другой стороны и более скромная: на продырявленной звездами черной ткани ночного неба засияла круглолицая луна. На краю поля обозначились точечные огоньки горящих окон – на них и устремился Федор напрямую по шуршащей стерне. Обогнув посеребренное лунным светом зеркало пруда, он въехал под аккомпанимент цикад и лягушек в деревню и проследовал по липовой аллее к третьему с края дому. Дом тот был не чета пришоссейным халупам – сработанный на совесть из толстенных бревен за два десятка лет "до новейшей эры", он уверенно стоял на земле, надменно отгородясь от свихнувшегося мира высоким забором. Калитка была прочно заперта, но пока Федор раздумывал, как ему пробраться к самому дому, чтобы постучать в дверь или в окно, его учуял сторожевой барбос, и тихая летняя ночь наполнилась бешеным лаем. Послышался скрип – в освещенном проеме двери возникла женская фигура.

– Эй, мать, придержи кобеля! – наигранно-строго крикнул Федор.

– Это ты кобель, а у меня сучка, – раздался знакомый голос. – Спокойно, Инга!

– На ночлег пустишь?

– Смотря кого, – Маринка попыталась всмотреться в лицо нахального парня, но луна светила ему прямо в затылок, и на месте лица темнело овальное пятно.

– Ты откуда взялся такой шустрый?

– С того света, мать, – ответил Федор загробным голосом. Облитое бледным лунным светом маринкино лицо и вовсе побелело. – Да я это! – сказал Федор обычным своим голосом, пожалев Маринку.

– Вот злыдень! – обрадованно-облегченно вздохнула Маринка. – Я тебе счас, Федька, уши пообрываю! – она отперла калитку и бросилась Федору на шею, чуть было не сбив его с ног своей массивной грудью. – Напугал до смерти, у меня аж матка ниже колена опустилась... А за "мать" ты еще получишь!

– Может, в избу пригласишь сперва? – спросил Федор, подражая ее деревенской речи. – Или ты меня всю ночь, прижав к забору, лапать собираешься?

– А-а-а, – возмущенно вдохнула в себя Маринка. – Это кто кого лапает?! – отпихнула она Федора наполнившейся грудью. Как хамом был, так и остался... Ну ладно, заходи уж!

Они прошли в дом. Федор при свете рассмотрел Маринку: лицо ее почти не изменилось – все те же большие карие глаза, классический прямой носик и тонкие чувственные губы, – но фигура заметно округлилась со всех сторон... "Сколько ей сейчас... лет 35?"

– Что, сильно потолстела, да? – Маринка смущенно огладила платье на широких бедрах.

– Отнюдь... Скорее оформилась, я бы сказал, – улыбнулся Федор.

– Я тебе дам "оформилась"! – зарделась она довольным румянцем, – я тебя самого счас оформлю.

Федор подошел и поцеловал ее в теплые податливые губы.

– Думаешь, раз деревенская, так все можно?! – тяжело дыша, Маринка вынула из-под подола руку Федора. – Поешь хоть сперва я мигом накрою!

Она и впрямь мигом накрыла стол на терраске: огурчики, помидорчики, рассыпачатая картошечка под укропчиком и мутный бутылек с огоненно-вонючей самогоночкой.

– Эх, за встречу! – занюхал Федор шибанувшую в нос самогонку душистой краюшкой ржаного хлеба.

– Твое здоровьичко, Федюня!

"Что-то быстро она одеревенилась, – подумал Федор, уплетая за обе щеки простую, но аппетитную снедь. – Была такая амбициозная девушка, а стала совсем простая баба... Впрочем, она, должно быть, и раньше такой была в глубине души, просто выпендривалась по молодости".

– А ты давно здесь... проживаешь? – спросил он вслух.

– Да уж четвертое лето.

– Четыре года, значит? А я из твоей записки понял, что ты только этой весной из города уехала.

– Так правильно, я ведь в городе зимовала.

– Неужели, каждый год на зимние квартиры подаешься?

– Да нет же, это случайно вышло. Мы со своей артелью надумали той осенью яблоки на зимнюю одежку в городе поменять. Ну, выторговали разбитый грузовичок у сламеров...

– У кого? – перебил Федор.

– Ну... это кто в самостройных развалюхах живет – ты, небось, их видел на шоссе.

– А почему вдруг "сламеры"?

– Да Бог их знает, – пожала плечами Маринка. – В кузове этого грузовика одна такая семья жила, а наши артельские им домик из досок сколотили взамен. Но это ж не машина была, а одно недоразумение: только задом шла, просто уссыкон! В общем, пока ее починяли, ноябрь подкатил. Бабы еще думали, ехать – не ехать, а мужики как развопились: зря, что ли, чинили?! Ну и поехали... За руль сам староста сел... "Я, – говорит, – еще через Саланг снаряды возил!" Приехали мы, значит, наменяли себе шуб там всяких – я себе, кстати, котиковое манто за ведро "белого налива" взяла – и на ночлег в Большой театр подались... Это Нюрка из крайнего дома всех завела: ни разу, говорит, в Большом не бывала! Разлеглись на сцене под пирамидой...

– Под чем?

– Ну... там декорации от "Аиды" остались... Лежим, балдеем, программки изучаем... И так нам хорошо было, будто и правда к искусству приобщились... А наутро встали, вышли на улицу – мать моя женщина! – все белым бело, аж глаза режет. За одну ночь чуть не по колено снегу навалило. Кинулись старосту искать нет нигде. Наконец, нашли в ЦУМе, в отделе тканей: он там спал с какой-то проблядушкой, в материю завернувшись. Оказалось, пропил он грузовичок наш...

– Да-а, – протянул Федор насмешливо, – раньше лошадей в кабаке пропивали, а теперь грузовики... НТР!

– Так и пришлось в городе зимовать... А манто котиковое я обратно на продукты сменяла... до сих пор как вспомню, так слезы наворачиваются, ну до того жаль!

– А что, без грузовика никак нельзя было обратно добраться?

– Да и с грузовиком, наверное, не добрались бы – в сугробах завязли, дороги ведь теперь никто не чистит. Трое парней, правда, лыжи раздобыли и на них почесали...

– И дошли?

– Дойти-то дошли, только шубы с них "лесные братья" по дороге сняли, так что все свое "хозяйство" пареньки отморозили. Но и в городе мы натерпелись, вспомнить страшно, еле весны дождались... Ну, ты ешь, Федяня, докушивай, а я пойду постель разберу, чтоб не отвлекать тебя разговорами...

Федор быстро доел, вылизал вкусную тарелку и зашел в темную комнату... Ничего не видно, темень, хоть глаз коли!

– Маринк, ты где тут? – спросил он.

– Ты что кричишь? – донесся горячий шепот.

– А что? – он тоже перешел на шепот.

– Иди сюда, – с кровати послышалось шевеление.

– Сейчас, сейчас! – Федор побросал одежду на пол и залез под тонкое одеялко.

– Ой, руки холодные-е! – завизжала Маринка. – Ты такой худенький, – прижалась она своей упругой грудью к его жестким ребрам.

– А ты такая пухленькая! – обхватил ее Федор ниже поясницы.

– Где этот негодяй, который когда-то лишил меня девственности?

Федор почувствовал легкое касание нежной ладони.

– Ты, Маришка, как слепой, ощупывающий лицо дорогого человека после долгой разлуки, – засмеялся он. – Не лучше ли устроить очную ставку с самой потерпевшей?

– Потерпевшая не возражает.

– Ну как, узнает?

– Наполовину, – хохотнула Маринка.

– А теперь? – поднапрягся Федор.

– Теперь до конца!

6. Из тыщи лиц узнал бы я мальчонку...

Весь следующий день Федор сибаритствовал, пока Маринка трудилась на огороде. Он с самого начала хотел ей помочь, но она не позволила: не мужское это, мол, дело – по грядке раком ползать. От завтрака до обеда они с Маринкой повалялись часок на кровати, а затем, разгоряченные, как из парилки, сразу же прыгнули в прудик с холоднющей ключевой водой, немного остыли и вновь занялись каждый своим делом... вернее, делом занялась Маринка, а Федор от нечего делать отыскал хлопушку и взялся за истребление мух на терраске. Особое удовольствие ему доставляло шлепать этих насекомых на царском лике, "красовавшемся" на экране телевизора в свою натуральную величину. Звук был отключен, и при каждом ударе по носу сия августейшая особа отшатывалась, по-шутовски мотая головой, и молча грозила пальцем.

В погоне за крупной сине-зеленой мухой Федор наткнулся на сервант, и его внимание привлекла прислоненная к миниатюрной кофейной чашечке небольшая цветная фотография, отснятая на той самой терраске, на которой он находился. На этом снимке стояла завернутая в пуховый платок худощавая женщина лет сорока, кстати, довольно привлекательная, но в данном случае Федора заинтересовала не женщина, а картинка на экране телевизора, который, по-видимому, случайно попал в кадр... На экране вместо обрыдлой царской физиономии можно было разобрать лицо мальчика. "Наследник престола, что ли?" – Федор подошел к телевизору, включил звук и спросил, показывая на фотографию:

– Это кто?

– Прежде всего здравствуйте, Федор Васильевич! заискивающе улыбнулся Царь.

– Чтоб ты сдох! – "поприветствовал" Царя Федор. – Кто это?

– Ну как же... это Эльвира Артуровна, подруга молодости Марины Вячеславовны, – ответил Царь, проглотив обиду.

– Да я тебя не про бабу, а про мальца на экране спрашиваю! – строго сказал Федор, отметив про себя: "Надо же, и дня не прошло, как по-деревенски заговорил!"

– Позвольте взглянуть поближе, – сощурился Царь. – Это... это мальчик.

– А если конкретнее? Ведь ты, царь-батюшка, всех по имени-отчеству знаешь, – настаивал Федор.

– Качество снимка плохое, – вздохнул "царь-батюшка", – не могу лица разобрать...

– Сейчас сможешь! – крикнул Федор, возбужденный внезапной догадкой.

Он выбежал в огород и, хлопнув Маринку по вздыбленному над помидорами заду, спросил:

– Маринк, фотоаппарат есть?

– А как же, "поляроит", я за него лукошко малины отдала! Возьми в спальне в шкафу, в нижнем ящике под тряпками.

Федор откопал из-под тряпок фотоаппарат и бросился на терраску к телевизору, но только он навел объектив на экран, как Царь закрыл лицо ладонью.

– Всего один снимок для истории перед падением трона! "попросил" Федор.

– Я стесняюсь, мин херц, – заявил Царь.

– Почему вдруг в единственном числе?! Позавчера ты, помнится, говорил про себя "Мы"...

– "Мы" – это, знаете ли, несколько неблагозвучно, будто корова мычит, – жеманно разъяснил Государь, выглядывая светящимся глазом через щелочку в пальцах.

– Кокеточка! – усмехнулся Федор.

Он выключил телевизор, выждал пару секунд, затем снова включил и, как только появилось изображение, нажал на спуск, не дав Царю опомниться. Послышалось мягкое жужжание, и из прорези в фотокамере вылезла карточка. Федор подошел поближе к свету и всмотрелся в бумагу: на ней быстро проступали то в одном, то в другом месте темные пятна и линии... и вот эти линии и пятна соединились в черно-белое изображение мальчишеского лица. Мальчик как мальчик, ничего особенного: форменный школьный пиджачишко, пионерский галстук с неумело наверченным узлом, простое круглое лицо, курносый нос, озорные глаза и встрепанные волосы... и все же что-то насторожило Федора в его внешности: казалось, с ней было связано что-то страшное и неприятное, мерзкое и гнусное, и это "что-то" явно не относилось непосредственно к парнишке, не ассоциировалось с его природными чертами, а привносилось откуда-то извне... как если бы по красивому и нежному лицу ползали мохнатые черные пауки.

– Что-нибудь интересное? – Царь вытянул шею, словно собираясь высунуть голову из ящика телевизора.

– Да нет, ничего, – Федор поднял глаза на экран, стараясь держать фотографию так, чтобы ее не смог разглядеть Всевидящий, и тут его как молнией поразило: "Да это ведь сам Царь в детстве!"

– Кто там, неужели не я?! – обеспокоено спросил Царь.

– Ты, Вездесущий, ты, – успокоил его Федор.

– Ну и слава мне! – вздохнул тот облегченно.

Федор заткнул Всевидящему и Вездесущему рот, выключив звук, вышел во двор, положил фотографию на освещенную мягким вечерним солнцем дубовую колоду для рубки дров и сделал с нее снимок. На этот раз получился все тот же мальчик, но как бы снятый с большего расстояния: он теперь стоял со школьным ранцем в руке на фоне высокой железной ограды, сквозь частые прутья которой просовывались ветви деревьев. Федор переснял и эту фотографию, но получилась та же самая картинка, разве что немного почетче.

За ужином Федор выложил на стол фотографии, предварительно переставив в другую комнату "Везденоссующего", как называла его Маринка.

– Узнаешь? – хитро спросил он.

– А я-то думала, ты меня хочешь сфоткать, – разочарованно сказала Маринка. – А этого... как не узнать, я его, душегубца, в любом виде узнаю, как бы он ни маскировался. До чего довел людей, ни дна ему ни покрышки!

– А форма на нем старого образца, – заметил Федор. – Может быть, он наш ровесник – борода ведь старит – и учился где-нибудь в соседней школе или даже в параллельном классе...

– Если б я его тогда встретила, то задушила бы гаденыша! Маринка сжала пальцы до побеления.

– Спокойно, Зорька! – погладил ее по плечу Федор. – Если бы мы с ним и встретились 30 лет назад, то никак не смогли бы предугадать, что из него выйдет в будущем. Будущее для того и скрывается от нас, чтобы мы не могли изменить его в настоящем... которое в будущем станет прошлым.

– Ты, Федя, меня не путай своим "будущим-переебудущим" – я тебе точно говорю, что прибила бы его на месте: у меня в детстве на плохих людей нюх был!

– Может, он тогда еще "плохишом" и не был, – возразил Федор. – Да и что теперь... Поздно, Жора, пить "Боржоми", как говаривал в молодости один мой знакомый майор. Вот его-то я точно мог сто раз укокошить, но ведь мы друзьями были! Тут, я думаю, с другой стороны подойти надо...

– С заду, что ли?

– Вроде того... Понимаешь, на фотографии получается не то, что мы видим на телеэкране, а фотография – она более устойчива, то есть изображение на ней не меняется, как на экране, потому ей и веры больше... Что это значит? Я вижу только одно объяснение: Царь существует лишь у нас в голове, это мираж, навеянный фотографией мальчика, которую транслируют по телевидению, это своего рода телегипноз...

– Значит, нам только чудится, что это чучело с нами говорит?! – удивилась Маринка.

– Вот именно! В действительности мы говорим сами с собой, воображая, что говорим с царем – "царя играет труппа"! – этим и объясняется то, что он знает все про всех – он знает про нас ровно столько, сколько мы сами знаем про себя!

– А я-то, дурочка, никак в толк взять не могла, как это император наш говеный всех по имени и по отчеству знает! Когда он только появился, все говорили: раз с каждым из трехсот миллионов отдельно беседует, значит, и впрямь чародей... Что ж мы теперь со своим открытием делать будем?

– Тут есть какая-то тайна, и чтобы ее раскрыть, надо добраться до первоистоков, я так считаю. Для начала попробуем узнать имя этого злосчастного пацана...

– А чего тут знать?! Ванькой его зовут Барабашкиным!

– Ох, Маришка, шустрая ты, как электровеник! Имя у Царя, может, и настоящее, а вот фамилия... Где-то я ее уже слышал, и у меня такое впечатление, что он ее у кого-то позаимствовал.

– Сам он своего имени не откроет, если это не настоящее: только прикидывается дурачком и простофилей, а на самом деле лиса та еще!

– Из тыщи лиц узнал бы я мальчонку... – пробормотал Федор в задумчивости.

– Чего? – не поняла Маринка.

– ... но как зовут – забыл его спросить. Стишок такой в школе разучивали когда-то, не помнишь? Я за него "пятерку" получил, потому он мне в память и врезался...

– Тогда придумай что-нибудь, отличник!

– Вообще-то я был "хорошистом", но, тем не менее, уже кое-что придумал... Прежде всего, нужно вычислить район поиска, чтобы не ловить черную кошку в темной комнате, как говорят философы. Вот видишь, Маринк, на последней фотографии из-за макушек деревьев шпиль Останкинской телебашни торчит, а рядом тучка со светящимся краем, не иначе, как за ней солнышко прячется... Пространственные ориентиры имеются, теперь временные: мальчишка в форме и с портфелем – о чем это нам говорит?

– С уроков сбежал!

– Так сразу и "сбежал"! Не каждый ведь день он прогуливал; разумнее будет предположить, что его засняли по дороге из школы, тем более что снимали, скорее всего, взрослые, а с ними особо не попрогуливаешь... Итак, время – около полудня, будем исходить из этого. Со временем суток разобрались, теперь время года: у ограды куст сирени цветет...

– Значит, весна, – кивнула Маринка.

– А если точнее?

– Конец мая, надо думать...

– А почему не начало июня? – решил скорректировать Федор.

– Да потому что в июне в школе занятий нет! – засмеялась Маринка.

– Умничка! – искренне восхитился Федор. – Шерлок Холмс!

– Это ты Холмс, по комплекции больше подходишь, а я доктор Ватсон... Пойдем в кроватку – лечить тебя буду!

– Теперь бы специалиста по астрономии разыскать, чтобы он нам по солнечному азимуту место определил, – поднялся Федор из-за стола, потягиваясь.

– А чего искать: мой бывший муж – физик, но астрономией увлекается, хобби у него такое... Я его еще "астропиздиком" звала.

– Но мы же в Харьков к нему не поедем!

– Какой Харьков, Федя, окстись! – отмахнулась Маринка. – С тем барбосом я и года не прожила, а этот второй, до сих пор в Москве обитает, возле метро "Сокольники", никуда из города уходить не хочет, врос, говорит, в асфальт корнями...

"Похоже, она у него зимовала", – не без ревности подумал Федор, а вслух сказал как ни в чем ни бывало:

– Завтра же к нему отправляемся!

– На кого же я, Федюня, сад оставлю?! Вот-вот яблочки поспеют, боюсь я в городе застрять, как зимой. Да я тебе и в обузу буду: с моей толстой попой только на багажнике сидеть! Так что ты поезжай, а я тебе письмецо рекомендательное выдам... Только от него сразу ко мне возвращайся, а то я по тебе горевать буду!

"Так будет даже лучше", – сказал себе Федор.

Со двора донесся злобный лай. Маринка выглянула в окошко:

– Муженька моего бывшего принесла нелегкая!

– На ловца и зверь бежит! – Федор обрадовался, что никуда не надо ехать.

– Этот уж точно зверь, да не тот.

– Сколько ж у тебя мужей было? – удивился Федор.

– Много, Федя, но этот последний... Лезь на чердак!

– С какой стати? – еще больше удивился Федор.

– Контрик он, с ним лучше не связываться, – Маринка достала из-за серванта стремянку. – Лезь, говорят, а то себе дороже будет.

Федор раздвинул стремянку, открыл люк в потолке и забрался на темный и душный чердак.

– Вторую тарелку со стола убери! – крикнул Федор в квадратное отверстие перед тем, как захлопнуть крышку.

Внизу простучали суетливые шаги на фоне скрипа половиц, а затем хлопнула дверь – Маринка побежала открывать калитку. Как только глаза немного привыкли к темноте, Федор осмотрелся по сторонам в поисках чегонибудь увесистого на тот случай, если незваному гостю вдруг вздумается слазить на чердак, но почти все пространство было заставлено сундуками с тряпьем и мешками с крупой, так что ничего подходящего не подворачивалось. Снова хлопнула дверь, и послышался хриплый голос:

– Спала, говоришь... С кем, если не секрет?

– Да что ты, Степа, с кем тут спать-то: на всю деревню три неженатика, да и те с отмороженными конечностями.

– Ох, Маришка, твоими бы устами...

Прямо под ногами Федора послышалось глухое шевеление и шебуршание, затем с грохотом опрокинулся стул и тот же хриплый голос произнес озадаченно:

– Ты что это?

– Да... как тебе сказать-то, Степа... В общем, не в состоянии я... по техническим причинам.

– Знаю я твои "технические причины"! – рявкнул Степан. Опять со своим профессором яшкаешься?! Я этому сраному физику всю его физию расфиэдячу! Где он? Опять под кроватью прячется?

– Да ты что, пьяный, что ли? А ну дыхни!

– Я щас дыхну... Я щас так дыхну из двух стволов!

Отзвуки шагов перекочевали из одного края чердака в другой – Степан прошел в спальню... заскрипели и завизжали кроватные пружины.

– Так, под кроватью нет...

– Вот чудной! Говорят тебе, нет никого.

– Ты кого провести хочешь?! Я с восемнадцати лет в органах! Почему телевизор не работает?

– Как не работает?

– Ты мне дурочку не строй! Почему звука нет?

– Добрый вечер, достопочтенный Степан Трофимович! послышался нарастающий по силе голос Царя.

– Здорово, коль не шутишь, Ваше Величество! – попростецки ответил Степан, явно показывая Маринке, что он с самим Государем на дружеской ноге. – Никто не обижал тут вас?

– Пусть Марина Вячеславовна сама скажет.

– А что я?! Я и мухи не обижу, не то что... А больше и некому было.

– Ай-яй-яй! Не хорошо ведь лгать, Марина Вячеславовна, и не стыдно вам?

– Неужто, и правда физик?! – зарычал Степан.

– Тут птица покрупнее, – заверил его Царь.

– Я эту "птицу" в пух и прах разнесу, только перья лететь будут! – послышался сухой щелчок автоматного затвора. – Где он???

– А в "скворечнике" сидит у вас над головой, – спокойно сказал Царь.

Громовая дробь ударила Федору по ушам, и возле самых его ног взметнулся фонтан деревянных щепок... Сквозь поднявшуюся пыль в потолок брызнули струйки света.

– Очумел, что ли, дом спалишь! – закричала Маринка не своим голосом.

– Молись, профессура, или кто ты там, – процедил Степан сквозь зубы. – Маришка, лестницу!

Снизу донесся деревянный перестук устанавливаемой стремянки. "Держи крепче, а то пол у тебя больно скользкий", дал указание Степан. Федор зашел на цыпочках за ближайший к люку сундук, встал на колени и уперся в него плечом, чтобы резко надвинуть его на отверстие люка, как только там появится голова ретивого контрика. Лишь только заскрипели альто-сопрано рейки лестницы, как Федору уже почудился другой звук, гораздо более неприятный – костяная трель сворачиваемых шейных позвонков... Между полом чердака и крышкой люка обозначилась светящаяся щель – Федор упруго сжался наподобие пружины, чтобы в следующий момент мощно разжаться в торец сундука... Раздался легкий хлопок крышки, и тут же – гулкий грохот и хрипло-визгливый вопль: "Подлюка!!!" Еще толком не поняв, что произошло, Федор стремительно бросился к люку, одним движением руки откинул крышку и, не раздумывая, прыгнул в наполненную электрическим светом квадратную прорубь... Удачно приземлившись на полные ступни, он с ходу нанес по поднимавшемуся с полу противнику серию коротких ударов – противник закачался и тяжело рухнул навзничь обратно на пол.

– Мешок с дерьмом, – глухо сказал Федор не своим голосом и плюнул сквозь зубы на поверженную жертву. – Привет от спецназа!

– Убийца! – раздался за его спиной истошный вопль.

Федор обернулся и увидел перед собой перепуганную женщину с круглыми глазами, которая в животном ужасе вжалась в бревенчатую стену и перебирала ногами, будто хотела влезть задом на эту самую стену, чтобы забиться в дальний верхний угол. Федор довольно улыбнулся, лениво раздумывая, прикончить ее сразу или сперва поиграть в веселые игры...

– Не убивай, Христом Богом молю! – женщина кинулась на пол и обняла его за ноги.

Федор покачнулся и в глазах его потемнело... Когда он пришел в себя, то увидел рыдающую у его ног Маринку и распластавшегося рядом ее бывшего мужа. "Что бы это значило?! Ведь только что я сидел на чердаке", – Федор попытался восстановить в голове ход событий, чтобы вспомнить, как он очутился в комнате: вот он сидит за сундуком, вот приподнимается крышка люка, вот раздается грохот... и вот он стоит посреди комнаты, а внизу лежит, вцепившись в его штанину. Маринка. Он тронул ее за плечо – она в испуге отскочила, закрыв тыльной стороной ладони блестящее от слез бледное лицо.

– Ты что? – не на шутку удивился Федор.

– Не подходи ко мне! – отпугивающе ощерилась Маринка.

– Да в чем дело-то?!

Маринка подозрительно глянула на него, окатив холодным взглядом, и задрожала, как в ознобе, крупной дрожью.

– Тебе что, плохо? – испугался за нее Федор.

– Хор-р-рошо, – Маринка выдала зубами дробь.

Федор налил в стакан самогонки и хотел подать Маринке, но она снова закричала, перестав дрожать:

– Не подходи ко мне!

– Ты что, Маринка, не узнаешь меня, что ли? Это ведь я, Федор, – Федор не смог сдержать глупой улыбки. – Выпей самогоночки – лучше станет.

Маринка недоверчиво покосилась на граненый стакан, будто Федор подавал ей в нем яд, но все же взяла и выпила.

– Кху! – кашлянула Маринка самогонными парами. – Я давно почуяла, что ты не Федор, – заявила она.

– А кто же я? – улыбнулся Федор криво.

– Не знаю, – спокойно и серьезно ответила она. – Может, оборотень, а может, и похуже... Я сразу заметила, что ты какой-то не такой, но думала, показалось...

– Ну, знаешь! – возмущенно мотнул головой Федор. – Ты тоже не та, что была раньше.

– ...а теперь вот убедилась.

– В чем убедилась?! – заорал Федор, потеряв терпение.

– Ты как с чердака прыгнул по-кошачьи... глаза горят... шерсть дыбом... – Маринку снова бросило в дрожь.

– Так это я его?.. – Федор посмотрел на трупом лежавшего Степана и в удивлении поднял к глазам свои руки, разглядывая их. – А я думал, ты лестницу из-под него выбила...

– Так оно и было, – подтвердила Маринка, – а потом ты напрыгнул, страшный такой... К стенке меня прижал – думала, тоже убьешь.

– Чертовщина какая-то, – пробормотал Федор, – ничего не помню!

– Ты – оборотень, – заверила его Маринка.

– Если даже и так, то теперь я снова стал самим собой, так что можешь не бояться, – успокоил он ее.

– А я и не боюсь, – Маринка поднялась с пола и оправила платье. – По мне – хоть сам черт, лишь бы мужик хороший был!

"Похоже, самогон начал действовать", – отметил про себя Федор.

– Жалко Степку, хоть и дурак был, – печально посмотрела она на своего последнего мужа.

Федор склонился над Степаном и прижал ухо к его груди:

– Дышит!

– Что же мы с ним делать будем?!

– Свяжем, а сами поедем в город к другому твоему "бывшему".

– На велике далеко не уедешь: он, если развяжется, нас быстро на мотике догонит, – покачала головой Маринка.

– На каком еще "мотике"? – не понял Федор.

– Так он ведь на мотоцикле с коляской приехал, а ты пердежа не слышал?!

– Значит, мы поедем на его мотоцикле, соображать надо!

– Ой, и правда, а я сразу не дотумкала.

– Помоги мне раздеть своего "ненаглядного" – я в контрика переоденусь для конспирации... Конспирация, додог'уша, пгег'ыше всего, как говорил "самый человечный из людей".

– Это кто?

– Да тот, что царю за брата отомстил.

– А-а...

Вдвоем они быстро раздели и связали Степана, так что когда он очухался, то с удивлением обнаружил, что сидит на стуле с опутанными бельевой веревкой руками и ногами, а перед ним стоит свой брат – контролер. "Развяжи, браток, – прохрипел Степан, вишь, подлая женщина меня как стреножила". "Браток" наклонился и попросил: "Скажи "а-а-а". Ничего не понимая, Степан послушно открыл рот и ощутил в нем противную сырую тряпку. "Предатель!" – хотел закричать он, но вместо крика получился лишь жалобный сдавленный вопль... Тут же он заметил, что сидит в трусах и в майке, и до него наконец-то дошла суть происходящего – он аж побагровел от бес– сильной злобы.

– Собери провизию в дорогу, – сказал Федор Маринке, – а я тут попрощаюсь кое-с-кем.