Текст книги "Оживи покойника"

Автор книги: (Алексрома) Ромаданов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Федор зашел в расположенный по соседству бар, выпил для приличия стакан виски и прошел в туалетную комнату. Запершись в кабинке, он переоблачился в цивильную одежду, аккуратно сложил форму, чтобы не помялась, положил ее в только что освобожденный бумажный пакет с ручками и, выйдя из кабинки, осмотрел себя в зеркале. Перемена была разительной: вместо видного мужчины в офицерском звании он увидел переростка-дегенерата в коротких штанишках. Не сдержавшись, он брезгливо харкнул в свое отражение и вышел из туалета. Возле самой двери стоял лейтенант с двумя рядовыми.

– Можно вас на минуту? – вежливо обратился лейтенант к Федору. – Мы – военный патруль. Вы не видели там человека в форме капитана?

"Кретины! – быстро подумал Федор. – Однако они меня ищут, значит, сюда уже сообщили, что я самовольно ушел из части, и кто-то меня заложил, – он покосился в сторону бармена: тот усиленно подавал патрулю знаки, мол, это он и есть. – Ладно, с тобой еще сочтемся!"

– Высокий такой? – спросил Федор, вставая так, чтобы загородить собой бармена.

– Да, – лейтенант вынул из кобуры пистолет.

– Только что в окно из сортира вылез!

Патруль рванул в одну сторону, а Федор – в другую, на выход. На бегу он выдернул из-за пояса лазерный клинок, свое коронное бесшумное оружие, и махнул раскаленным лучом в сторону бармена, но подлый доносчик юркнул под стойку, только несколько бутылок звякнули срезанными горлышками. Сбив с ног входившую в бар парочку, Федор выбежал на улицу и свернул за угол, но не успел пробежать и тридцати метров, как сзади раздался резкий хлопок, и возле самого уха прожужжала свинцовая пчела. До перекрестка оставалось всего метров двадцать, и Федор прибавил скорости, чтобы поскорее забежать за угол, а там уже встретить преследователей во всеоружии...

Опять хлопок – и вторая "пчела" ужалила Федора прямо в затылок. Он споткнулся о невидимый барьер и, взвыв от боли, перевернулся через голову... Распластавшись на тротуаре, он увидел краем глаза подбегающих к нему радостного лейтенанта с пистолетом и двух солдат. Всего каких-нибудь пять метров они не добежали: ноги их отвалились и остались на месте, а сами они полетели вперед с удивленными лицами. "Сука!" – прохрипел позеленевший от страха и злобы лейтенант, подъехав на животе по асфальту к самому носу Федора. Федор разрубил ему череп, чтоб не мучился, заткнул клинок обратно за пояс, прикрыл рукоятку майкой и тяжело поднялся. Вдоль позвоночника стекала теплой струйкой кровь, в глазах было темно... Хорошо еще, что Федор делал специальные упражнения для укрепления головы, часами бившись ею о чугунную болванку, и благодаря этой многолетней тренировке череп его стал практически непробиваемым. Федор осмотрелся и обнаружил, что находится всего в десяти шагах от нужной ему двери. Вся надежда была теперь на то, что женщина, за которой он охотится, окажется дома и не узнает его. Наложив ладонью на лицо кровавый грим, Федор подошел к двери и настойчиво позвонил. Щелкнул замок, и на пороге появилась русая девушка в коротеньком платьице. При виде окровавленного человека она отшатнулась, и Федор ввалился в небольшую комнатушку, почти все пространство которой занимала широченная кровать.

– Я лидер вооруженного сопротивления, – с ходу заявил Федор. – Ранен полицией. За мою голову дают десять тысяч дукатов, но вы получите пятьдесят, если доставите меня в горы к своим.

– Но меня тогда саму арестуют, – испуганно возразила девушка.

– А если вы меня выдадите, то вас казнят подпольщики! Машина есть? – не дал он ей опомниться.

– Есть, но совсем разбитая...

– Вот ключи, на площади стоит белый авто с красной стрелой на боку, подгонишь ко входу, – дал он указание. Девушка метнулась к выходу на улицу.

– Куда?! – закричал Федор. – Черный ход есть?

– Есть, через подвал...

– Дуй туда!

Девушка кивнула и убежала. "Зачем я только ляпнул, что за мою голову награду дают! – распекал себя Федор, морщась от боли в затылке. – Застучит меня – и привет, еще лет 120 добавят, буду до второго пришествия служить. Хотя, навряд ли застучит: проститутки, как правило, неравнодушны к героям... Ладно, заедем в лес, отрежу ей голову, а потом в родную часть с повинной явлюсь, может, скостят десяток годков".

– Пошли! – появилась девушка.

– Закрой дверь на ключ и возьми пинцет, – распорядился Федор.

– Зачем?

– Быстрее, потом узнаешь! – простонал он.

Девушка заперла парадную дверь, взяла с трюмо несессер, в котором должен был быть пинцет, и затем они вышли через противоположную дверь в длинный и узкий коридор, спустились в темный подвал, прошли по нему в другой конец дома и поднялись на соседнюю улицу.

– Куда ехать? – села девушка за руль.

– Пока в сторону гор.

– А, поняла, – кивнула она.

– Тебя как зовут?

– Таня. – ("Все правильно", – подумал Федор.) – А тебя?

– Федор.

Навстречу им пронеслось несколько джипов, грузовик с солдатами и реанимобиль.

– Это все за тобой? – удивилась Таня. – Что ты такого натворил?

– Убил ихнего генерала, отъявленного палача и садиста, "скромно" ответил Федор, подумав про себя: "Зачем я так глупо вру? Мог бы и совсем не отвечать".

– Ты такой отважный! – восхитилась Таня. – Я бы никогда не решилась.

– Тебе и не надо, у каждого своя работа, – ляпнул Федор, не подумав.

– Ты русский? – спросила Таня.

Федор не ответил: чего говорить, когда и так ясно.

– А где ты жил? – В Москве, у "Сокола".

– Да-а? Вот здорово, а я у "Аэропорта", почти соседи! Помнишь такую станцию? – Помню, помню, – раздраженно сказал Федор, решив больше не отвечать на глупые вопросы.

– Кажется, за нами хвост! – весело сообщила Таня. – У тебя есть пистолет?

Федор посмотрел в зеркало: в нем и правда дрожало две темно-зеленых джипа. Выругавшись про себя, Федор выглянул в окно: они уже выехали из Шит-Тауна и неслись теперь на всех парах вдоль невысоких пригородных коттеджей, перед глазами мелькали деревянные столбы.

– Видишь вон тот покосившийся столб? – показал пальцем Федор. – Сбавь у него скорость.

Он достал свой верный клинок, включил его на полную мощность и коротко рубанул по столбу у основания. Столб стал медленно, но верно падать, сзади послышался визг тормозов, но передний джип так и не успел затормозить и, наскочив на подоспевший столб, высоко подпрыгнул и спикировал носом в землю. Второй джип резко свернул перед самым столбом и врезался в торчащий из земли обрубок.

– Класс! – закричала Таня. – А что это у тебя такое? Никогда не видела.

– Меч, – усмехнулся Федор.

– Меч "Сто голов с плеч"?

Федор промолчал. Таня поняла, что сказала что-то не то и приумолкла. Так они и ехали молча, пока гдето через полтора часа не заехали высоко в горы.

– Рули туда, – показал Федор на шумящий недалеко от дороги горный ручей.

– Что, уже приехали?

– Почти. Ридикюль свой захвати!

Они вышли из машины в долину, над которой нависали покрытые елями горы. Вершины гор окутывал молочной вуалью легкий туман.

– Зайдем за скалы, – кивнул Федор.

Таня послушно проследовала за ним.

– Готовь ножницы и пинцет.

– Зачем? – робко спросила Таня, поеживаясь от холода.

– Затем, что пуля у меня в черепушке, доставать будешь.

– Я?!

– Ну не я же сам! Да ты не бойся, я буду говорить, что делать.

Точно следуя указаниям Федора, Таня выстригла у него сзади волосы, вынула пинцетом из затылочной части пулю, промыла рану чистейшей водой из ручья и перевязала голову пестрым бинтом, оторванным от своего и без того короткого платья.

– Теперь полегче стало, – сказал Федор, умываясь ледяной водой.

– Где же твои партизаны? – спросила Таня, катая на ладони пулю.

Федор огляделся по сторонам. Его внимание привлекла зеленая горная лужайка неподалеку. "Торопиться некуда, – подумал он. Отдохну сначала, а потом уже разберусь с этой глупой девчонкой, никуда она не денется".

– Вон там, – показал он на приглянувшуюся лужайку, – мы должны встретиться с проводником.

– Может, я здесь подожду, пока мне деньги принесут? засомневалась Таня.

– Одной тебе опасно оставаться – могут горцы напасть, они ведь женщин редко видят, а тут такая красавица...

– А партизаны, Федя?

– Что партизаны?

– Они часто женщин видят?

– Партизаны – другое дело, они почти все с семьями, целый горный кишлак.

– Тогда пошли. А может, и меня в свой кишлак примете?

– У нас там строгие нравы, так что тебе с работой тяжело будет.

– А откуда ты знаешь про мою работу? – пристально взглянула на него Таня.

– Да я как твою кровать увидел, сразу все понял, – нашелся Федор, – это же не кровать, а сексодром! А ты еще в Москве этим делом заниматься начала?

– Да, Федя.

– Тебе неприятно, что я спрашиваю?

– Не особо, конечно, приятно, – призналась Таня, – но я уже давно собралась кому-нибудь рассказать, как это со мной получилось, да все некому было...

"Некому?!" – чуть было не сказал вслух Федор, но сдержался.

– Но тебе, наверное, неинтересно будет, – заметила она усмешку на губах Федора.

– Да нет, наоборот! – сделал он серьезное лицо.

– В общем, был у меня парень, которого я любила, Сережей звали. Я с его другом еще в десятом классе встречалась, через друга и познакомились. Я в него сразу влюбилась, с первого взгляда, а он, наверное, почувствовал, сторонился меня – перед другом неудобно было, тем более, жили в одном дворе, Генку-то, друга его, я еще с детства знала, а Сережка только потом в нашем дворе появился, по обмену с матерью приехал. Потом Генка в армию ушел, а я Сережку по утрам на остановке караулить стала – мы с ним в одно время на одном трамвае на работу ездили. Напросилась я как-то в гости к нему, посидели, музыку послушали, уже время позднее, а я все сижу и думаю: "Не уйду, пока своего не добьюсь!" А он, чудной такой, мнется, ничего толком сказать не может, посмотреть на меня боится. Я тогда вдохнула воздуху в себя побольше и говорю, как во сне: "Сережа, ты меня любишь?!" Он вдруг, будто безумный, схватил меня, целует и шепчет: "Я тебя никому не отдам!" А через полгода и он вслед за Генкой в армию ушел, я три дня ревела, в себя прийти не могла. Полтора года ни с кем не гуляла, а тут осенью Генка из армии пришел, звонит и говорит: "Приходи, поговорить надо". Сережка ему сразу, как у нас произошло, все прямо написал, я и зашла к нему, как к другу детства... Смотрю: он пьяный сидит. "Сегодня, – говорит, – моя очередь пришла!" Короче, подрались мы с ним, но ничего он от меня не получил... И все бы хорошо было, но меня Сережкина мать засекла, как я из Генкиного подъезда с подбитым глазом выходила. Я Сереже все, как было, конечно, написала, но и мамашка его в письме свою версию изложила. Генка Сережке сам бы все честно рассказал, я уверена, но он к тому времени, как Сережка домой вернулся, на шабашку подработать подался. Я Сережку своего спрашиваю: "Ты мне веришь?" – "Верю, – говорит, – но зачем ты пошла к нему?" Словом, вижу, есть у него какие-то сомнения. Целый месяц мы с ним отношения выясняли, и до того мне все эти любовные передряги надоели, что уже отравиться хотела. И тут встретила на улице Наташку, свою школьную подругу, она тогда в "Космосе" промышляла. Чего ты, говорит, голову ломаешь, думаешь, дурочка, любовь – это когда проблем много? Когда страдания? А мне как раз чего-нибудь попроще хотелось, чтоб без претензий и ни от кого не зависеть. В общем, приобщила меня Наташка, так я и стала проститутствовать. Меня Сережка потом на коленях умолял это занятие бросить, а я его уже разлюбила, вылечилась...

– А как сюда попала?

– Да Сережка меня подушкой задушил, – вздохнула Таня.

Тем временем они вышли на сочно-зеленый луг. Федор огляделся по сторонам, и ему показалось это место знакомым. И точно, он вспомнил, как когда-то очень давно, в другой жизни и на другой планете, но на таком же лугу, он помогал собирать нежно-бледные цветы девушке, похожей на Таню: та же тонкая талия, те же голубые глаза и светлые локоны...

– Что скажешь, Федя? – спросила Таня за его спиной.

– У меня такое чувство, будто я где-то уже слышал эту историю, – признался Федор.

– А у меня такое чувство, будто я где-то тебя уже видела, изменившимся голосом сказала Таня.

Федор обернулся и увидел, что она вытягивает в его сторону правую руку с зажатым в ладони крошечным золотистым пистолетом.

– Я тебя сразу узнала, когда ты в ручье умылся, только не могла понять, чего ты хочешь.

– А теперь поняла? – улыбнулся Федор. Ему вдруг захотелось умереть, насовсем умереть среди красивых гор.

– Теперь поняла.

Не опуская пистолета, Таня подошла вплотную к Федору и поцеловала его в губы. "Хэппи энд какой-то... как в дешевом боевике!" – подумал Федор, опускаясь вместе с Таней на траву.

9. Шалашный рай

Федор и Таня поселились в горном лесу. Они жили в пещере, носили вместо одежды шкуры животных и питались ягодами и рыбой из озера. Они любили друг друга, но их любовь была не совсем обычной: в ней не было приступов страсти и периодов охлаждения, порывов нежности и неоправданных обид... Они любили друг друга той же любовью, какой любили приютившие их горы, землю, по которой ходили, и деревья, в тени которых скрывались от всевидящего ока Белой звезды. Впереди у них была вечность, но это их не пугало, потому что они вплелись в ткань окружавшего их мира, и этот мир обещал им тысячелетия счастья.

Они часто мечтали о том, как они дадут начало новому племени, в котором все люди будут братьями и сестрами, хранящими в сердцах любовь к своему общему дому – всей Вселенной... Но они слишком хорошо понимали, что этим мечтам не дано сбыться, потому что на Том Свете ничто не рождается, а попадает туда в готовом виде. Однако это не омрачало их счастья, а лишь делало его не слишком уж бурным. Вечная любовь и покой... что еще надо человеку?

В их жизни не было ни месяцев, ни недель, ни дней, ни ночей, ни часов, ни минут – была одна сплошная река времени, по которой они размеренно плыли вместе со всем окружающим их миром... Тем не менее, с некоторых пор они стали замечать, что в их жизнь вторгаются некоторые чуждые вечности временные измерения: то им вдруг показалось, что они давно не поднимались на вершину горы, чтобы полюбоваться окрестностями, то вдруг Таня почему-то решила, что скоро в лесу будет больше ягод, то вдруг Федор заявил, что Таня долго готовит обед... К тому же, в пещере стали происходить странные вещи: ни с того ни с сего загорелся заготовленный для костра хворост, в дальнем углу время от времени появлялось голубое свечение, стали пропадать и неожиданно появляться в других местах разные предметы. Таня сказала, что она слышала про это явление еще на Земле, оно объясняется вторжением в жизнь человека существ из другого мира и называется полтергейст; но от того, что для всех этих странностей нашлось объяснение и название, не стало легче.

Однажды Таня проснулась в плохом настроении, и Федор сразу это заметил: до сих пор настроение у них менялось лишь в зависимости от погоды. Когда Федор спросил ее, в чем дело, она промолчала, и это насторожило его: никогда они ничего не скрывали друг от друга. Через некоторое время она сама ему рассказала, что видела во сне человека с Белой звезды, который сказал, что Федор должен вернуться на Землю.

Сны для них были такой же реальностью, как и все остальное, поэтому Федору пришлось серьезно задуматься над сообщенной ему новостью... Неизвестно, сколько времени он не был на Земле, но, очевидно, немало; все его друзья и знакомые давно стали солидными людьми, обзавелись семьями и сделали карьеру, а он проснется все тем же двадцатитрехлетним инфантилом, но дело даже и не в этом, а в том, что ему стали непонятны все их интересы, и произнести, например, слово "карьера" для него так же трудно, как съесть кусок дерьма, не говоря уже о том, чтобы эту карьеру делать. Что его ждет на Земле? Неизвестность. Возвращаться на Землю ему теперь так же страшно, как когда-то было страшно умереть... Да и зачем? Чтобы через каких-нибудь 30-40 лет повторить пройденный когда-то маршрут?

– Я никуда отсюда не уйду, – сказал Федор. – Ты должен, Федя, должен вернуться, – неожиданно стала его уговаривать Таня. – Если бы у меня была такая возможность, то я бы ей обязательно воспользовалась. Понимаешь, мы здесь как тени!

– Ты действительно хочешь, чтобы я попал обратно на Землю?

– Да. Потому что так лучше будет для тебя, а ко мне ты еще успеешь вернуться.

– Мы так говорим, как будто твой сон вещий, – попытался успокоить себя Федор. – Мало ли чего приснится!

Как бы то ни было, Федор стал чувствовать, что силы уходят из него. Скоро он уже не мог ходить, а только лежал, время от времени погружаясь в забытье. Таня все время сидела рядом и держала его за руку. Страха теперь у Федора не было, а была полная апатия. Он безразлично ждал... Наконец, свет совсем померк в его глазах. "Я вернусь", – прошептал он и провалился в душную темноту.

* ЧАСТЬ ВТОРАЯ *

1. Август 4-го года

До слуха Федора донесся стук. Стук в темноте. Стук-стук. Сначала стук был очень слабым, будто водяная капля падала из крана на керамическую поверхность железной раковины, но затем стал уверенно набирать силу и мало-помалу перешел в удары кувалды по вгоняемым в шпалы стальным костылям. Внезапно из темноты прорвался крик: "А я вот тебе баян отсушу!". Федор тяжело приоткрыл пудовые веки и увидел перед собой играющих в домино четырех мужиков в линялых голубых пижамах; вокруг стола, за которым они играли, стояло еще пятеро мужчин в таких же застиранных до дыр одеждах. Опустив глаза, Федор обнаружил, что он сам в точно такой же пижаме лежит на железной койке, а из его рта выползает тонкая резиновая шлангочка темно-оранжевого цвета. Перебирая двумя руками, он стал вытягивать из себя эту резиновую змею... Уже на выходе она неприятно прошкрябала своей плохо скользящей шкурой по его пересохшему небному язычку, и он сильно закашлялся...

– Смотри-ка, ожил, жмурик! – обернулся один из мужиков, и все вслед за ним повернули головы к Федору.

– Со счастливым пробуждением вас, дорогой Федор Васильевич! – раздался радостный голос из-под потолка.

Федор поднял глаза и увидел подвешенный к потолку телевизор, перед экраном которого был установлен толстый плексигласовый щит. С экрана смотрел на Федора с улыбкой тот самый бородатый субъект, который в роковой вечер 13 декабря 1985 года уговорил его добровольно отправиться в Ад.

– Рад приветствовать вас в Раю! – бодро вскричал бородатый. – За время вашего отсутствия...

– Сиди тихо, сучара! – мужичок, которому "отсушили баян", запустил этим самым шестерочным дуплем в плексигласовый щит. А то я сейчас точно провод перегрызу, ты меня знаешь!

– С вами, Роман Игоревич, мы еще побеседуем, – обиженно заявил бородач, насупившись и молча выглядывая из ящика телевизора, как сова из дупла.

– Огурчика хочешь? – спросил старичок в очках.

Федор хотел поблагодарить, но язык присох к небу, и получилось лишь неопределенное "му". Старичок внимательно посмотрел на средних размеров огурец, как бы мысленно прощаясь с ним, откусил половину, и оставшуюся часть протянул Федору. Федор взял слабой рукой огурец и медленно, чтобы не промахнуться, поднес его ко рту, разлепил губы и, отправив угощение в рот, с трудом сжал челюсти.

– Хрумкай, хрумкай! – подбадривали мужики. – Пять лет на ряженке сидел, небось, жевать разучился.

Федор ничего не понимал. Где он и что с ним происходит, почему он "сидел на ряженке", да еще целых пять лет? Но тут добрые мужики пришли ему на помощь: они рассказали, что еще на заре перестройки он был крупным комсомольским работником, прикарманивал членские взносы в значительных размерах, а когда во время очередной вакханалии его "пришли брать", дружки по комсомольской линии выбросили его из окна, "чтобы не раскололся и своих не выдал", а потом заявили, что он испугался ответственности и сам выпрыгнул из окна. Летел он с 13-го этажа, но ему повезло: попал в сугроб, вот только голову повредил, задев "башкой за сук", и вследствие этого "впал в кому".

Федор недоумевал: что за чушь? Бред какой-то... В комсомоле он состоял, был грех, но никогда не поднимался выше заместителя комсорга группы по идеологии, а тем более не "прикарманивал" членских взносов. И тут его осенило: это же ведь всего-навсего больничная легенда! Хотя, конечно, должна в ней быть какая-то доля правды... раз уж он здесь оказался. Поразмыслив, Федор решил, что он каким-то образом выпал из окна своей квартиры на третьем этаже.

– Ты хоть как звать себя помнишь? – поинтересовался небритый мужик с перевязанной грязными бинтами шеей.

– Все помню, – сказал Федор. – Вот только как упал и что потом было... Провал в памяти.

– Кхе-кхе... Я извиняюсь... – послышалось из-под потолка.

– Сиди, урод! – рыжий мужик с обвисшей кожей (очевидно, он был когда-то в несколько раз толще) замахнулся тапочком на телевизор.

– Сколько же дней я... проспал? – спросил Федор.

– Дней?! – послышались деликатные смешки.

– Чтобы дни посчитать, молодой человек, калькулятор потребуется, – сказал очкастый старичок.

– Сказал тоже, Стекляшка, как в лужу пернул, – прохрипел тот, что с перевязанной шеей. – Где ты возьмешь свой кулька... куль... тьфу, зараза!

– А тебе только дырки на доминошках считать! – парировал Стекляшка, судя по всему, бывший интеллигент, поправляя очки, привязанные к ушам шнурками.

– Какой же сейчас год? – начал что-то соображать Федор.

– А ну, скажи, какой год сейчас! – крикнул рыжий в экран телевизора.

– Четвертый год Тысячелетнего Рая, – важно заявил бородатый.

– Да ты от рождества Христова говори! – гневно потряс костылем один из мужиков.

– Не понимаю, о чем это вы, – пожал плечами бородатый в телевизоре.

– Тьфу, Антихрист! – плюнул в экран мужик. – Две тысячи первый год от рождества Спасителя нашего, август месяц сейчас.

– Шестнадцать лет, – пробормотал Федор. – А это кто? кивнул он на экран.

– Сам Райский Царь, Всевидящий и Вездесущий...

– Вездессущий и вездесрущий, – прибавил рыжий.

– Враг рода человеческого! – вынес приговор мужик с костылем.

– Что же вы этого царя не скините? – искренне удивился Федор.

– Как же ты его скинешь, если он, вишь, в ящике спрятался?! – затрясся от бессильной злобы тот же мужик. – Мы уже один телевизор разбили, когда он нам, зануда, совсем осточертел, так всего через час новый поставили, теперь вот в цвете его поганую рожу лицезреем... У-у, нехристь! – прокричал он в телевизор.

– Скоро сам все поймешь, – тихо сказал Стекляшка.

В палату вкатился столик на колесиках с погромыхивающими сверху стаканами, а вслед за ними – круглая бабуля в грязно-белом халате.

– Ряженка-заряженка! – объявила она. Мужик с перевязанным горлом опрокинул в рот стакан, поморщился как от высокоградусного напитка, и шумно занюхал рукавом.

– Ты чего принесла, Петровна?! – грозно просипел он.

– Так ряженка, говорю же, – неуверенно ответила Петровна.

– Я твоей ряженкой всю глотку обжег! – завопил мужик. Небось опять сослепу не из той бутылки разлила – первач чистейший!

Мужики, как по команде, схватились за стаканы.

– Я же говорил вам неоднократно, уважаемая Евдокия Петровна, самогоноварение – тяжкий грех, – назидательно произнес Райский Царь. – Алкоголь разрушает нервные клетки...

– Да погоди ты! – перебила его Евдокия Петровна и, взяв стакан, осторожно отхлебнула из него. – Тьфу, Ирод сиплый, опять наебал!

Мужики прыснули "ряженкой" и громко заржали.

– Чего регочете, жеребцы! – накинулась на них Петровна. Экран вон опять захаркали, а мне лезть под потолок, подтирать за вами!

Она встала на табурет, смачно плюнула в лицо "царю", вынула из кармана тряпочку и тщательно протерла экран, прокричав сверху: "Не ровен час, контрики нагрянут. Вам – ни фига, а меня – на электростанцию ток давать!" Поминая присутствующих в комнате, всех остальных больных, саму больницу, царя и "останкинских вождей" вместе с их матерями немудренными русскими словами, Петровна слезла с табурета, собрала стаканы и удалилась. Того, что в ее палате пришел в сознание проспавший не один год больной, она, кажется, так и не заметила.

В тот же день Федор узнал от мужиков, что на территории бывшей "империи зла" построено первое в мире райское общество, начисто лишенное какой бы то ни было эксплуатации человека человеком, потому что никто не работает. Нынешнее руководство во главе с царем сидит не в Кремле, а в Останкино, в Телецентре, и управляет страной через сеть телевещания. Сам Всевидящий и Вездесущий постоянно находится "в гуще народа", общаясь с ним по телевизору. 24 часа в сутки по всем каналам показывают только его, причем по разным каналам в одно и то же время он говорит разные речи, беседуя с каждым отдельно и к каждому обращаясь по имени-отчеству, всех помнит и все про всех знает. И никуда от него, паразита, в своем же доме не скроешься, потому что телевизор должен быть постоянно включен, а если выключишь, то сработает специальное устройство, и в Останкино автоматически поступит соответствующий сигнал... На первый раз, правда, всего лишь предупредят – общество-то "гуманное"! – но во второй раз лучше не попадаться, а то "будешь иметь бледный вид и кривые зубы"... Что это значит? Еще узнаешь!

"А что в Кремле?" – поинтересовался Федор. В Кремле все соборы порушили, землю перепахали и за высокой зубчатой стеной устроили тайный огород для высшего начальства, которое употребляет витамины "в качестве лекарства", так как официально они считаются ядом. Почему огород тайный? Да потому, что есть и пить ничего нельзя, кроме освещенной перед экраном телевизора воды, которая, как объявлено, имеет чудесные свойства: излечивает от любых болезней, заменяет пищу и делает человека нестареющим, бессмертным и вообще счастливым. Вода эта называется по-научному "светой", а в народе ее прозвали "ряженкой". Почему ряженкой? Теперь уже никто точно не знает. Ряженка и ряженка... При больнице тоже есть огород, даже и не тайный, поскольку выращивать любые плоды и обменивать их на рынке народу разрешается – это считается трудноискоренимым пережитком прошлого, – их только есть запрещается... "Введение в организм любых продуктов органического и/или неорганического происхождения, помимо светой воды, является тяжким преступлением", – записано в Райской Конституции. Запрет запретом, но все едят, только потихоньку, потому что за этим следят особые контролеры, по-простому – "контрики".

Короче, сказали, Федору, не горюй, русский человек ко всему привычный. Все привыкли, значит, и ты привыкнешь. Если совсем "тоской яйца скрутит" – можешь крыть всех и каждого, за исключением контриков, богатым русским матом: это официально называется "гайд-паркизм", а в народе – "оттяжка". Так что, ругать порядки и систему в целом не запрещается, но пытаться изменить их – это уже, брат, государственное преступление, за которое отправляют на каторгу "динаму крутить", то есть приводить в движение турбину на электростанции... вручную, разумеется. А если учесть, что энергии для телевещания постоянно не хватает... в общем, остерегайся, парень: там уж точно ничего не поешь – строгий режим, "строгач", мать его!

Рассказы мужиков прервала Петровна, которая привезла обед: все ту же ряженку, только на этот раз в деревянных мисках. Она наконец-то обратила внимание на Федора и, хотя его пробуждение не произвело на нее никакого впечатления, будто было известно заранее, что он проснется именно в этот день, все же преподнесла ему свежий огурец "только что с грядки".

– Ешь сразу, а то народ тут ушлый, глазом не моргнешь, как уже украдут, – шепнула она ему на ухо. – Да, вот еще невеста тебе писульку оставила.

– Какая невеста? – спросил Федор, подумав про себя: "День сюрпризов какой-то, уже и сосватать меня успели, пока спал".

– Ну, может, и не невеста, я почем знаю, приходила тут одна, ладная такая, поплакала и ушла.

– А давно приходила?

– Да не то што бы... месяца четыре назад, – Петровна запустила свою красную руку под халат и пошарила ей где-то за своей необъятной пазухой. – Чего зенки лупишь, карман у меня там!

"Дорогой Федюня! – писала Маринка. – Просыпайся поскорее! Проснешься – обалдеешь, сколько вокруг перемен. Из города теперь все бегут, и я тоже уезжаю на дачу сажать овощи. Так что приезжай (зачеркнуто) я теперь свободна. Автобусы не ходят, транспорта никакого, только велосипеды. Я тебе нарисую, как доехать – это недалеко, по Ленинградке. До встречи. Марина". Федор перевернул листок: на обратной его стороне была схема движения по Ленинградскому шоссе и по проселочной дороге.

– А где одежда моя? – спросил Федор выходившую из палаты Петровну.

– Ты что, парень, шутишь?! – Петровна остановилась в дверях, но не обернулась. – Кто ж ее шышнадцать лет стеречь-то будет!

– Да она ее на картошку выменяла, – сказал мужик с костылем.

– Стыдился бы! – набросилась на него Петровна. – Я ж эту картошку для всех посадила! Ты сам жрал зимой, дармоед! Да сичас в одежде такой одни стиляги и ходют, а приличные люди попроще одеваются. Ты, милый, не стесняйся, иди себе в пижаме, на это никто теперь не смотрит.

– А врач когда будет? – спросил Федор, подумав, что его не отпустят без осмотра.

– Чиво? – открыла рот Петровна.

– Доктор, говорю...

– Вон твой дохтур, в телевизоре. Принимает круглосуточно, а другого нет!

– Моралями своими до смерти залечит! – засмеялись мужики.

2. Говорят руины...

Федор отправился домой. Ноги не слушались, голова кружилась, в общем, ходить он разучился. Во дворе больницы посмотрелся в лужу: огромная лохматая голова на тоненьком стебельке туловища. "Если бы питался одной ряженкой, вообще бы пустое место от меня осталось, а так хоть что-то..." – утешил он себя, расчесывая пятерней свалявшуюся бороду (соседи по палате рассказали ему, что родители постоянно приносили соки где только брали?! – и сами вливали их в него через зонд).

Места были знакомые, до родного "Сокола" не так уж далеко. Федор пересек ржавые рельсы, обогнув слева платформу "Гражданская", и взял курс на Ленинградский проспект. Он шел дворами. Навстречу – ни души: ни человека, ни домашнего животного, ни птицы. Он оглянулся: сзади – тоже никого. Когда-то – почти 20 лет назад, а будто только вчера! – он ходил здесь с опаской, потому что однажды, еще в школьную пору, его здорово побили в этих местах только за то, что зашел в чужой двор. Теперь можно было идти спокойно. Мертвая зона. Мертвая тишина. Страшно. По сторонам лучше не смотреть: немые дома с выбитыми на нижних этажах стеклами, разграбленные магазины, черные остовы сожженных машин, безобразно торчащие из земли пни, угольные пятна кострищ на асфальте (видимо, зимой здесь жгли деревья, чтобы не погибнуть от холода).

Федор остановился: больно уж места знакомые... Оказалось, незаметно для себя он отклонился влево и зашел во двор, в котором прошло его раннее детство. Перед ним стоял кирпичный пятиэтажный дом, в который его принесли из роддома. Когда-то шумный, если верить детским воспоминаниям, дом теперь походил на немого человека: вроде силится произнести что-то, может даже, поведать о чем-то, но не получается... Федор хотел пройти мимо, но не смог: дом, казалось, звал на помощь, – дух отлетал от его холодных камней, и ничто не могло удержать этот человеческий дух, кроме живой души.