Текст книги "Оживи покойника"

Автор книги: (Алексрома) Ромаданов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Федор зашел в полутемный подъезд и ступил на истертые каменные ступени... шаги гулко отдавались приглушенными детскими голосами. Он поднялся на последний этаж и толкнул дверь своей первой квартиры – она была не заперта. Кто жил здесь после него? Теперь трудно было определить: мебель разломана на дрова, по всему полу разбросаны грязные полуистлевшие тряпки, в углу – засохшие экскременты, а рядом облепленная мухами крысиная шкура. Зеленые обои в одном месте были ободраны, и полуобнаженная стена желтела газетным листом. Федор подошел вплотную и прочитал: "Заметки фенолога. Нелегкой выдалась минувшая зима для братьев наших меньших..." Он отшатнулся, пораженный: трудно было представить, что кто-то когда-то задумывался над тем, как живется разным диким зверушкам. Отодрав этот лист, Федор увидел под ним голубые обои в крапинках крахмального клея – он сорвал их и обнажил еще один пласт времени. На этот раз газета сообщила ему о начале "грандиозной стройки века" – об отправке первых комсомольско-молодежных бригад на строительство Байкало-Амурской магистрали. Статья заканчивалась следующими словами: "... и в следующем веке, проезжая в скоростных поездах по построенной своими руками дороге, убеленные сединой комсомольцы 70-х скажут внукам: "Стройте, как ваши деды, на века!" Федору вспомнилась популярная частушка той поры: "Приезжай ко мне на БАМ – я тебе на рельсах дам!"

Отломив кусок высохшего газетного листа, Федор обнаружил под ним детские "каля-маля" синим и желтым карандашами. "А ведь это я рисовал!" – осенило его, и он стал всматриваться в замысловатые переплетения линий, будто это были первобытные письмена, которые ему предстояло расшифровать. Наконец, он оторвался от стены, так и не прочитав своего детского послания, и вышел из квартиры, не оглядываясь.

Федор спускался по лестнице, когда вдруг из-за приоткрытой двери на втором этаже послышался взволнованный, как показалось ему, мужской голос: "Сюда, сюда!" Федор вбежал в комнату: у окна стоял на ножках черно-белый телевизор, и с его заросшего пылью экрана улыбался все тот же Вездесущий: "Как же это вы, Федор Васильевич, из больницы сбежали, вам еще реабилитироваться..." Не дав ему договорить, Федор подскочил к телевизору и опрокинул его на пол экраном вниз... Раздалдался взрыв кинескопа, и все стихло.

Выходя из квартиры, Федор споткнулся в темной прихожей о груду тетрадей, неизвестно еще когда свалившихся с антресолей. Любопытства ради он просмотрел их: это были школьные тетрадки Самариной Татьяны, как значилось на обложках. Федору вдруг показалось знакомым имя, но ничего конкретного про Самарину Татьяну он вспомнить не мог. Его внимание привлек также черный пакет из-под фотобумаги. В пакете оказалось всего две фотографии. На первой были запечатлены две девчонки в школьной форме, сидящие на лавочке возле подъезда... Федор поймал себя на том, что он "узнал" Таню... "Бред какой-то, – сказал он себе. – Как можно узнать человека, которого никогда в жизни не видел?!" Однако ему упорно казалось, что из двух подружек Таня – это та, что посмазливее и повоображалистее. На другой фотографии два парня и одна девушка сидели в лесу возле костра: девушка сидела на поваленном дереве, один из парней играл рядом с ней на гитаре, а другой сидел на земле и, положив голову на колени девушке, заглядывал ей в лицо. Эта картинка показалась Федору знакомой, будто он сам снимал ее на фото... Присмотревшись, он обнаружил, что с фотографии смотрит на него та самая девушка, про которую он сразу подумал, что это Таня... Впрочем, девушка смотрела вовсе не на Федора, а на лежащего у ее ног парня. "Мистика!" – почесал в затылке Федор.

Он еще порылся в тетрадях и обнаружил "песенник", в который девочки обычно записывают свои любимые песни, разные шутки, пожелания, вопросы и ответы и прочую забавную чепуху. На третьей странице, например, сверху был аккуратно выведен вопрос "Что такое счастье?", а под ним шли под номерами анонимные ответы разными чернилами:

"1. Это когда у тебя есть друг.

2. Когда так плохо, что дальше некуда.

3. Когда не болит живот.

4. Счастье – это когда легко на душе и хочется жить вечно.

5. (зачеркнуто)

6. Знаю, но не скажу."

А еще посередине тетради Федор нашел сложенный треугольником лист с надписью красным фломастером: "СЕКРЕТ". Он развернул лист и прочитал послание: "Ах ты, глупая свинья, в чужой секрет ведь лезть нельзя!" Внутри Федора как бы что-то хлюпнуло. Он заткнул тетрадь за пояс пижамных брюк и быстро вышел из дома.

3. Матч-реванш

Федор выбрался на Ленинградский проспект в районе Аэровокзала и пошел по нему в сторону "Сокола". И здесь полная тишина, даже ветер не шумит в кронах деревьев: нет больше деревьев – на дрова порубили. Казалось, он очутился за толстой дверью с горящей над ней надписью: "Тишина! Идет эксперимент!" Но что это? Ветерок донес до Федора еле уловимый звук, казалось даже, не звук, а запах свистка и криков... Звук этот явно исходил от спортивного комплекса ЦСКА на другой стороне проспекта. Федор направился туда.

Вскоре он добрался до тренировочного поля и увидел на нем десятка два крепких энергичных парней, пинавших мускулистыми ногами накачанный воздухом белый кожаный шар. "Да они ведь в футбол играют!" – дошло до Федора, когда он, наконец, поверил своим глазам. На бровке поля сидело на траве двое запасных.

– Кто играет? – подошел к ним Федор.

– Наши с Политуправлением, ответный матч. Первый мы им 0:2 просрали, – ответил, не отрывая взгляда от поля, стриженый под "полубокс" парень, покусывающий длинную соломину. – Да куда ты мочишь, залупа конская! – процедил он сквозь зубы в адрес промахнувшегося по воротам высокого лысого игрока.

– Значит, еще Политуправление существует?! – удивился Федор.

Парень нехотя повернул голову и смерил Федора с головы до ног тяжелым взглядом профессионального военного.

– Вот что, молодой чемодан, – сказал он с расстановкой, вынув изо рта соломину, – шел бы ты отсюда... и бегом!

Федор неспеша повернулся и пошел к выходу на проспект.

– Бегом, я сказал! – заорал в спину парень.

"Тоже мне командир!" – зло подумал Федор, непроизвольно замедляя шаг. Самому себе он почему-то представлялся крепким и сильным, так что страха не испытывал... но и связываться с упитанными армейцами желания особого не было. "Гол! Го-о-ол! раздался сзади громкий крик. – Молодец, младшой!" Теперь уже совсем никто не обращал внимания на выходящего со стадиона доходягу.

Федор вышел за ограду спорткомплекса... По проложенным вдоль проспекта трамвайным путям со стороны "Динамо" громыхающе-скрипяще катилась дрезина. На этой дрезине с ручным приводом стоял широкоплечий мужчина с лицом, которое по своему цвету и мясистости напоминало свежую телячью вырезку.

– Эй, Хоттабыч, бороду с рельс подбери, а то подровняю! закричал он весело, сбавляя скорость. – Ну чего стоишь менжуешься, как гимназистка перед абортом, прыгай сюда, помогай на железку давить!

Федор вскочил на дрезину, и они быстро поехали, поочередно "давя на железку", то есть на рычаг, каждый со своей стороны. Из-за спины Федора, который стоял задом по направлению движения, выплывали перевернутые трамвайные вагоны, спокойно лежащие на боку, словно на отдыхе, вдоль путей.

– Ты кто? – просто спросил мужчина.

– Федор.

– А я Николай. Это я их перевернул, – поймал он взгляд Федора. – Не один, в натуре... Чтобы ездить можно было. Ага. Тока для них все равно нет.

– Куда же ездить теперь?

– Да мало ли куда! – удивился Николай вопросу Федора. Сейчас вот из библиотеки еду. Ага. По ящику глядеть нефига, так хоть книжки запрещенные почитать.

– А какие запрещенные? – стало интересно Федору.

– Не понял.

– Какие книги запрещены?

– Да все запрещены! Ага, – по-простому заржал Николай. – А ты не знаешь?! Я вон полный рюкзак набрал, – он пнул ногой туго набитый рюкзачище.

– Как же это, книги запрещены, а библиотеки работают?

– Кто сказал "работают"?! Ты, брат, только что родился, что ли? У нас только телевизионные заводы работают – малолеток на них перевоспитывают. Ага. А книги я так взял, почитаю и верну, я ж не вор. Ага. Себе Достоевского взял, тоже Федором зовут. У тебя как отчество?

– Васильевич.

– А он Михалыч. Слыхал про такого? Наш мужик, душевно пишет. Только что "Идиота" отвез, теперь "Братьев Карамазовых" везу. Жене – Дюма старшего, макулатурное еще издание. Ага. Когда-то книги из макулатуры делали, ты, небось, не помнишь, мальцом еще был. Детям "Золотого ключика" привезу. А остальное – так, что под руку попалось.

– Не боишься, что тебя контрики с этим рюкзаком заловят?

– Не-а. Если они нас сейчас и законтрожопят, придраться не к чему будет. Книги ж только читать запрещается, а брать и перевозить – это сколько угодно. Ага. Мы свои права знаем!

– Что же ты, Николай, из города не ушел?

– А зачем же мне уходить?! Я и тут неплохо устроился: на крышу земли натаскал, воду туда провел, из деревни брат грамотной рассады привез... Крыша у нас длинная и плоская целая оранжерея получилась. Ага. И к солнцу ближе. Раньше впятером на двадцати квадратных метрах жопами толкались, а сейчас весь дом мой. Только теперь по-человечески и зажил.

– А если контрики нагрянут?

– Сказал тоже, нагрянут! Да участковый контрик – мой лучший кореш. Ага. Мы с ним до всех этих дел в мебельном грузчиками работали...

– Стой, я приехал, – перебил его Федор.

– Ну бывай, брат!

"Не все еще потеряно для России, если бывший грузчик Достоевского читает, – размышлял Федор по дороге домой. – Хотя, с другой стороны, его "кореш" в контрики пошел. Интересно, читают контрики Достоевского? И читают ли вообще? Любопытно было бы поговорить с кем-нибудь из них и выведать, верят ли они в райскую жизнь, да и в саму идею рая. Вряд ли... Скорее всего, дело обстоит, как в былые времена: в возможность построения коммунизма верили единицы, а коммунистов миллионы были. Ох, уже эти идеи! Вроде и не верит в них никто, и не подтверждаются они на практике, а все равно вся жизнь вокруг них вертится. В чистом виде они существуют, что ли?"

Вот так, ставя вопросы и не находя на них готового ответа, Федор незаметно для себя дошел до дома. Он позвонил в дверь никто не открывал. Ключей у него, разумеется, не было, но он заглянул на всякий случай в выступающий из стены металлический ящик со счетчиками расхода электроэнергии – и точно: открыв дверцу, он нашел ключи в нише между крайним счетчиком и стенкой ящика, где еще в незапамятные времена был устроен специально для них семейный тайник. В прихожей он нашел на трюмо записку: "Дорогой сынок! Если ты придешь и не найдешь нас дома, то не волнуйся: мы ушли загород собирать урожай со своего участка. Целуем тебя. Мама с папой". Федор прошел в гостиную.

– Ну вот вы, наконец, и дома, Федор Васильевич! – встретил его райский телецарь.

Федор хотел тут же выключить телевизор, но передумал, решив сначала кое-что выяснить для себя.

– Мы с вами, кажется, старые знакомые, – обратился он к царю на "вы", не желая с ним фамильярничать.

– Так оно и есть, – охотно подтвердил царь. – С вас, можно сказать, все и началось шестнадцать лет назад. Как сейчас помним: вы сидите перед Нами в кресле, заинтригованные необычной телепередачей, и заказываете свою любимую "Абракадабру". Сейчас Мы уже этим баловством не занимаемся, но исключительно для вас можем, по старой памяти, выполнить заявку.

– Кто это "мы"?

– Мы, Царь Всевидящий и Вездесущий...

– Тогда что-нибудь антимонархическое! – ухмыльнулся Федор.

– Пожалуйста, – сказал царь и запел с подвыванием. – Вышли мы все из наро-ода, дети семьи трудовой, братский союз и свобо-ода – вот наш девиз боевой...

– Достаточно! – прервал его Федор.

– Если эта не нравится, то можем другую. И вновь продолжается бой! И сердцу тревожно в груди-и, и Лени-ин такой молодой, и юный Октябрь впереди! И Лени-ин...

– Хватит паясничать! – не выдержал Федор.

– Как знаете, – пожал плечами царь. – Сами просили...

– Скажите лучше, что со мной было?

– Не знаем. Мы вас там не видели.

– Где "там"? – поймал его на слове Федор.

– В Аду, конечно же. Вы ведь сами туда захотели...

– Я захотел?!

– Мы никого не принуждаем...

– Сволочь ты! – Федор подошел к телевизору и щелкнул выключателем, но тут же вспомнил про специальное устройство, о котором предупреждали мужики в больнице, и, снова включив телевизор, убрал звук и яркость, чтобы не слышать и не видеть ненавистного царя.

Покончив со Всевидящим, Федор зашел в свою комнату. В ней все было по-прежнему, даже плакат с портретом Джона Леннона на стене сохранился. Он аккуратно стер пыль с очков своего давнего кумира, взял с книжной полки кассету, вставил в магнитофон, включил песню "Имейджин" и улегся на кровать, положив под голову подушку. Запись шипела, и звук был как из граммофона. Старина... За окном смеркалось, где-то далеко прогремел гром. Кажется, дождь собирается...

Федор уснул, и ему снилось, что он лежит на своей кровати. В комнате совсем темно, сквозь щели в оконной раме просачивается шелест дождя. На стуле рядом с кроватью сидит странное существо: большое, неопределенной формы и все белое, будто покрытое толстым слоем инея. Федор его не боится: он девять лет прослужил в адском спецназе и вообще никого не боится.

– Ты кто такой? – спрашивает Федор строго, засовывая руку под подушку... лазерного клинка там нет. "Ничего, и так справлюсь", – думает он.

– Я – связной, – отвечает существо, по-кошачьи щуря огромные зеленые глаза.

– Из штаба?

– Нет, с Белой звезды. Мне поручено передать тебе приказ: убрать царя.

– Я не подчиняюсь Белой звезде, у меня свое командование, заявляет Федор.

– Во-первых, Белой звезде подчиняются все, над кем она светит, а во-вторых, другого командира у тебя нет, потому что ты давно уже дезертировал из Легиона воинствующих атеистов, невозмутимо говорит связной.

– Белая звезда светит в Аду, – возражает Федор, – а здесь Солнце.

– Ошибаешься. Ад – это иллюзия, и здешнее солнце – тоже иллюзия.

– А что не иллюзия? Белая звезда? – усмехается Федор.

– Белая звезда – это тоже иллюзия. В мире, в котором мы находимся, есть лишь одна неиллюзорная вещь.

– Что же это за вещь?

– Вот она, – существо достает откуда-то из-под мышки небольшую книгу, на обложке которой можно прочесть название: ОЖИВИ ПОКОЙНИКА.

– Кто этот покойник? – спрашивает Федор.

– Пока что это тайна. В конце книги ты, может быть, узнаешь...

– Что значит "может быть"? – перебивает Федор. – Если заглянуть в конец, то можно узнать наверняка. Или она не дописана?

– Книга дописана, – отвечает существо, – но если мы с тобой сейчас заглянем в конец, то ничего не увидим. Мы не можем узнать, что будет на следующей странице, как люди не могут заглянуть в завтрашний день, не говоря уже о более далеком будущем.

– Так какого хрена ты мне ее показываешь?! – раздражается Федор. – Свое прошлое я и так знаю!

– Мне больше нечего тебе сообщить, – существо поворачивается к окну и выпрыгивает в дождь через стекло.

"Все только приказывают! – возмутился Федор, когда остался один. – Нашли тоже цареубийцу! Последнего царя из династии Романовых уже убили, да к тому же вместе с женой и детьми, а стало ли от этого лучше?! Ну да ладно, проснусь – разберусь на свежую голову. Утро вечера мудренее..."

Однако, проснувшись утром, Федор вспомнил лишь, что ему снилось что-то интересное... но что? Завтракая найденными на кухне сухарями, Федор усиленно пытался вызвать в памяти содержание сна, но какая-то важная мысль-зацепка постоянно ускользала от него. С сухарным хрустом во рту он прошел в свою комнату и стал рыться в письменном столе, перебирая старые бумаги, как будто в них могла отыскаться некоторая подсказка. В нижнем ящике он нашел свои юношеские стихи. Их было немного, и почти все про несчастную любовь. Перечитав их, Федор испытал не то чтобы стыд за себя, но сильное недоумение: как он мог писать такие глупые стихи?! Однако одно стихотворение, датированное 1984 годом, то есть одно из последних, привлекло его внимание, и ему даже показалось, что это и есть именно то, что он искал. Названия у стихотворения не было, а звучало оно так:

Раз по полю шли слепые

наугад ища приют,

про себя ругались, злые:

нет его ни там, ни тут!

Но случись, им повстречался

добр молодец лихой,

и к нему тут обращался

старец во сто лет с лихвой:

"Далеко ли до приюта,

ты нам, молодец, скажи,

водит за нос нас Иуда

в чистом поле и по ржи".

"До него подать рукою,

молвил малый – не дурак,

только с вашей темнотою

не достичь его никак.

Да и нашто он вам сдался?!

Знаю место – это да!

Я как раз туда собрался,

кто со мною – так айда!

Там хрустальные все замки,

реки полные вина,

пятки лижут куртизанки,

вот кака хреновина.

Но вы зря не тратьте ноги:

хоть глаза протри до дыр,

не увидите дороги

нужен всем вам поводырь".

"Эт' ты, парень, судишь здраво,

где же взять его, вот што..."

Усмехнулся малый браво:

"Стой, старик, а я на что?!

Вас доставлю в лучшем виде

я в тот славный чудо-град,

не останетесь в обиде:

блага всем там привалят".

Покумекали слепые:

Бог не выдаст, а свинья

раз не съела и доныне,

так не съест... Пошли, братья!

И рванули всем кагалом

за своим лихим вождем,

да по чаще, по завалам,

да под градом и дождем.

Ни на шаг не оторвались

от вождя, что вел всех их,

хоть о павших спотыкались,

о товарищей своих.

И вот как-то спозаранку

крикнул вождь: "Пришли, шабаш!

Мать твою тудыть в изнанку,

чудо-город теперь наш!"

Ликовать слепые стали,

только слышат... что за бред?!

Вроде рыщут волчьи стаи...

"Эй, вожак, ты чуешь, нет?"

Справа воют, слева воют...

Где же девки, где дворцы?

Ты куда завел нас?!"

ноют обреченные слепцы.

И дрожа, что лист, от страха,

волос дыбом, бел, как мел,

мальчик в порванной рубахе

взял с испугу – да прозрел...

И услышали слепые

не по-детски страшный глас:

"Наш вожак... о, все святые,

он и вовсе-то без глаз!"

Дочитав, Федор так и не вспомнил свой сон, но все же успокоился, точно узнал что-то важное. Он достал хранившийся на балконе под клеенкой велосипед, накачал колесные камеры, переоделся в свою старую одежду, сунул в карман маринкину схему и вышел из дома.

4. Путевые заметки

Улица встретила Федора мягким августовским днем: лениво светило солнце, теплый воздух был пропитан свежестью прошедшего ночью дождя, к мокрым от луж колесам приставали превратившиеся в мусор опавшие цветы липы. Федор выехал на Ленинградское шоссе – мчаться по нему было одно удовольствие: ни одной машины, а значит, не нужно жаться со своим велосипедом к самому краю самой крайней полосы. Он весело нажимал на педали, и его уже не тяготило безлюдие, как днем раньше. "Однако я стал привыкать к новой жизни, – отметил он про себя. – При желании в ней можно найти даже свои плюсы, например, машин не стало, заводы не работают, стало быть, атмосфера не загрязняется, да и вода с землей тоже". И действительно, проезжая мимо станции метро "Войковская", он заметил, что воздух там стал совсем чистым, не то что в былые времена, когда вовсю работал химический завод "им. Войкова", теперь можно и без противогаза полной грудью дышать... Но на каждый плюс есть свой минус: на той же "Войковской" его приветствовал с установленного на газоне возле дороги огромного телеэкрана все тот же постылый царь: "С добрым утром, дорогой Федор Васильевич! Скатертью вам дорожка!" Федор сделал вид, будто ничего не слышал.

Доехав до Речного вокзала, Федор вспомнил, что в этом районе недалеко от шоссе жил когда-то его приятель Володька Горячин. Надежды на то, что он живет в том же доме и по сей день, не было почти никакой, а если учесть к тому же массовое бегство из города... И все-таки Федор решил потерять двадцать минут, но убедиться в том, что Горячина здесь нет, и на этом успокоиться. Он свернул направо и проехал через Парк воинов-интернационалистов к дому Горячина, стоявшему напротив полуразрушенной церквушки. Федор позвонил в дверь, подождал немного и собрался уходить, но тут щелкнули замки, и на пороге появился сам Горячин, постаревший, потолстевший и полысевший.

– Кого надо? – спросил Горячин отнюдь не дружелюбно, затягивая туже пояс на синем махровом халате.

– Тебя, хер старый! – крикнул Федор весело.

Горячин подозрительно глянул на патлатого ханурика с бородой до пояса.

– Не узнаешь, морда! – окончательно развеселился Федор. – А если по рогам зашарошить?!

– Ты что ль, Федор? – улыбнулся Горячин, хлопая Федора по плечу. – А я-то думаю, что за член бородатый ко мне заявился?! Проходи давай!

– Да, с бородой я оплошал, – признался Федор, – хотел сбрить еще с самого утра, а вспомнил только на улице... Возвращаться лень было.

– Вот теперь узнаю тебя! – рассмеялся Горячин. – Но ты все же убери это безобразие, пока я тебя кирпичом не побрил. Иди в ванную – там станок найдешь с лезвиями. А я пока легкий завтрак соображу.

Когда Федор побрился и зашел на кухню, Горячин уже закончил сервировку стола: в центре стояла бутылка армянского коньяка "пять звездочек", а по краям на тарелочках – аккуратные бутербродики с черной икрой, соленой кетой и копченой осетриной.

– Откуда это у тебя? – чуть не подавился слюной Федор.

– С миру по нитке, – туманно ответил Горячин. – Давай за твое пробуждение и за встречу, – наполнил он хрустальные стопки коньяком.

– Давай! – выпил Федор.

– А ты все такой же молодой, – внимательно посмотрел на него Горячин. – Завидую тебе черной завистью! У меня не сегодня-завтра член от старости отсохнет, а ты своим еще лет двадцать гири поднимать будешь. Вот только проснулся ты, Федя, рановато, время сейчас смутное, я бы на твоем месте еще годков -цать покемарил.

– Слушай, Володь, а как все это получилось?

– Что "это"? – Горячин отправил в рот бутерброд с икоркой.

– Как вы до такой жизни докатились?

– Ну как... Когда ты уснул, у нас тут гласность на полную катушку раскрутилась – стали говорить и писать на ранее запрещенные темы: про издержки коллективизации, про сталинские респрессии, про коррупцию периода застоя, про несовершенство построенного коммунистами общества и тому подобное. Потом политика всем надоела – в мистику ударились. Стали кругом и всюду вещать про НЛО, экстрасенсов, каких-то там "магнитных девочек", колдунов и остальную нечисть. Но особенно популярны стали экстрасенсы-целители... Сам знаешь, как с государственным здравоохранением дело обстояло, а тут еще экологическая ситуация обострилась, качество пищи ухудшилось, в общем, стали мы больной нацией. Кого ни возьми – болячка на болячке, ткнешь – рассыплется... И вот, два таких экстрасенса стали "теле-хилерами": подрядились сразу миллионы людей по телевизору лечить. Они знаешь, как заявили? "Кто-то после наших сеансов избавиться от своего недуга, кто-то бросит пить, кто-то курить, а кто-то просто почувствует себя лучше". Ни больше ни меньше... На их сеансы теле-терапии собиралась у экранов вся страна, "каких-нибудь" две сотни миллионов человек. И действительно, многим стало лучше, и эти экстрасенсы стали всеобщими кумирами, чуть ли не национальными героями, понимаешь... В "Известиях", помню, фотографию одного из них напечатали, а внизу приписка: "Возьмите ножницы, аккуратно вырежьте фотографию, повесьте на стену в своей комнате и смотрите на нее как можно чаще: она заряжена положительной энергией, и вам станет лучше". Многие их и вовсе за богов почитали... Но потом эти двое вдруг куда-то исчезли, и появился Иван Барабашкин...

– Кто-кто? – переспросил Федор, у которого это имя как-то по-особенному прозвенело в ухе.

– Барабашкин. Многим эта фамилия поначалу тоже показалась смешной, – Горячин понял его вопрос по-своему, – но потом быстро все привыкли, стало даже нравиться такое непретенциозное имя. Так вот, этот Барабашкин объявил тех двоих экстрасенсов своими предтечами и заявил, что он и есть истинный спаситель, призванный избавить людей не только от болезней и вредных привычек, но и вообще от всех проблем.

– Как же ему позволили на телевидении заявить такое? удивился Федор.

– Все дело, старик, в том, что эти телесеансы транслировались не в записи, а напрямую, и оператор по какой-то причине вовремя не выключил камеру. Сразу после той исторической передачи руководство Гостелерадио запретило показ Барабашкина по телевидению, и тут началось такое... По всей стране прокатились многотысячные демонстрации протеста, а шахтеры и железнодорожники провели однодневную предупредительную забастовку. Этот день впоследствии был объявлен национальным праздником – Днем Великого противостояния. Выдвигалось всего одно требование: "Верните Барабашкина!" Власти пошли напопятную, и Барабашкин стал решать по телевизору проблемы населения. И решил их, причем сразу все и очень просто: сказал, что перед началом его телесеансов нужно налить в банку и поставить перед экраном телевизора холодную воду из-под крана, которую он будет заряжать своей чудотворной энергией, с тем чтоб придать ей питательные и целебные свойства. Эту воду сначала называли "заряженной" или "заряженкой", а потом – просто "ряженкой". Практически весь Союз стал пить ряженку, и проблем как ни бывало: теперь не нужно было бегать по врачам и доставать "по блату" дефицитные лекарства, выстаивать многочасовые очереди за продуктами и ходить на работу, чтобы зарабатывать деньги на питание и лекарства.

– Так просто? – усмехнулся Федор.

– Да, представь себе! Минимум усилий: ставишь перед экраном баночку с водопроводной водой, а потом эту воду выпиваешь – и no problem, как говорят англичане...

– А что, англичане тоже ряженку пьют? – лукаво спросил Федор, приканчивая очередную стопку коньяка.

– Да нет, – почти серьезно ответил Горячин, – до такого только русские додуматься могут. – Он выпил, не закусывая. – На чем я, однако, остановился?

– На исцелении от всех проблем, – подсказал Федор.

– Да... Однако вскоре открылось, что на самом деле ряженка отнюдь не заменяет пищу и не излечивает от болезней, а лишь утоляет голод и притупляет боль. Но к тому времени, когда это стало всем очевидно, Барабашкин успел взять в свои руки рычаги государственной власти, что, впрочем, нетрудно было сделать с учетом огромной его популярности у народа и полного бездействия правительства, которое никак не могло оправиться от шока, вызванного развалом производства и торговли по причине массовых невыходов на работу и отказа от продуктов питания. Кроме того, ему удалось в рекордно короткие сроки разработать и принять новую конституцию, в которой записано, что в нашей стране построено Райское царство во главе со Всевидящим и Вездесущим Царем. Этот период перехода власти от коммунистов к Царю известен теперь как Триумфальное шествие Барабашкина.

– Так значит, конституционная монархия?

– Точно! – отрыгнул Горячий. – К тому же теократическая. Царь и Бог в одном лице. Слушай теперь три основополагающие принципа нашего государства, его три кита: никто не работает, потому что любой труд есть эксплуатация; никто ничего не ест, потому что любая пища, за исключением ряженки, есть отрава; и никто не лечится какими бы то ни было способами, отличными от телетерапии Царя, ибо применение лекарственных средств и хирургическое вмешательство – суть надругательство над человеческим организмом и телом. Так вот, когда люди поняли, что их обманывают, и стали отказываться пить ряженку и смотреть телевизор, по которому теперь можно было увидеть только Царя, был создан институт контролеров, задача которых заключается в том, чтобы следить за соблюдением Конституции, а если конкретнее – тех самых принципов. Вот к этим-то контролерам и перешла вся власть в стране. Де-юре страной правит Царь, а де-факто – контролеры. Есть еще, правда, армия, но она довольствуется тем, что получает часть оброка, который контролеры собирают с населения, и вмешивается во внутренние дела только в случае крайней необходимости... если бунт, к примеру, подавить надо.

– И часто случаются бунты? – спросил Федор.

– Да нет, не часто, – Горячин пристально посмотрел на Федора. – Не больно много находится желающих с топором на танк идти. А то еще карательная экспедиция нагрянет – эти ребята свое дело туго знают – или "птички" налетят...

– "Птички"?!

– Ну да, реактивные, с ракетами "воздух-земля" в клюве... Выжгут все "к ябеной матери" и улетят...

– А коммунисты?

– Что коммунисты?

– "Подпольный обком" не действует?

– Некому, старик, действовать.

– Неужто, истребили все 17 миллионов или сколько их там было?

– Да нет, сами исчезли по-тихому... Рыцарей или инквизиторов, скажем, тоже ведь никто не истреблял "как класс"... Просто их время прошло. Есть, правда, еще группы экстремистов и маньяки-одиночки – эти спят и видят, как бы Царя ликвидировать. – Горячин снова посмотрел на Федора пристально. – Но это, поверь мне, старик, бесполезная затея. Царь-то наш трансцендентный...

– Что-что?

– Бесплотный он, понимаешь ли... Существует лишь в виде электрического сигнала, преобразуемого посредством телевидения в изображение. Как говорят в народе, "в телевизоре сидит", а больше его и нет нигде... по крайней мере, на Земле. Так что, старичок, чтобы Царя убить, надо телецентр в Останкино взорвать или Останкинскую башню завалить, а они Царской гвардией охраняются... И близко не подходи!

– Слушай, Горячин, а ты по какому ведомству числишься? спросил Федор прямо.

– По контрольному, Федя, по контрольному, – охотно ответил Горячин, словно давно ждал этого вопроса, – в чине майора контрольной службы.

– Ого! Майор Горячин – звучит! То-то я гляжу, от тебя казенщиной так и разит!

– А от тебя, старичок, разит щенячьим протестом, – сузил глаза Горячин.

– Слушай, майор, – не унимался слегка захмелевший Федор, я вот что спросить хочу: ты Достоевского читаешь?

– А ты думаешь, друг мой Федя, контрики – это небритые мужики с обрезами? Да мы единственная сила, которая в стране хоть какой-то порядок поддерживает, если бы не мы, давно бы уже каннибализм начался! А насчет Достоевского или, скажем, Канта готов с тобой поспорить. Кстати, тот же Кант сказал, что "свобода есть осознанная необходимость". Так вот, я эту необходимость осознал.

– И стал рабом системы, – продолжал за него Федор.

– Это, старик, уже из другой оперы – я с таким же успехом могу сказать, что ты стал рабом протеста против этой системы. Оставим демагогию! Свободным можно быть только имея власть, иначе всякий встречный-поперечный будет твою свободу ограничивать. Вот ты ухмыляешься, а у меня, между прочим, даже телевизора нет!

– А жена? Свободу не ограничивает?

– Раньше ограничивала, а теперь – нет.

– Как же тебе это удалось?

– Да просто взял и прогнал ее пинком под зад. Зачем мне нужна эта стерва старая, когда я себе любую молодую девку на ночь взять могу! Так что хочешь – давай к нам, я помогу оформиться.