332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Алексей Вязовский » Две столицы (СИ) » Текст книги (страница 14)
Две столицы (СИ)
  • Текст добавлен: 3 сентября 2020, 09:00

Текст книги "Две столицы (СИ)"


Автор книги: Алексей Вязовский






сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Дворяне опять заговорили, перебивая друг друга, и самый пожилой из присутствующих выкрикнул:

– Да не победит ваш Пугач! Не Орлов, так Румянцев скрутит ваш бунт в рог бараний. И всех присягнувших или перевешают или на каторгу сошлют.

Радищев поднял руку утихомиривая людей.

– Напрасно вы на это надеетесь. Государь наш опирается не только на бескрайнюю крестьянскую массу и казачество, но и на многочисленных сторонников свободы и прогресса в высших слоях общества. Кроме той армии что есть у него под рукой сейчас, его ждет ещё одна армия в тылу противника. Тайная.

– Масоны? – опять выкрикнул пожилой дворянин.

– И не только они – согласился Радищев. – Есть тайное общество и постарше масонского. И именно оно помогает государю Петру Федоровичу необыкновенными инвенциями и подробными сведениями. Порасспрашивайте тех, кто пережил осаду Нижнего или попал в плен под Муромом. Вы узнаете не только о военных новинках, что применяет государь, но и о том, что рядовой состав армии ищет возможности перебежать к нему. Так будет и с армиями Румянцева. Она просто растает на пути к Москве. Поступь нашего государя не остановить.

Радищев обвел взглядом насупившихся, но молчащих дворян.

– У всех вас есть хороший шанс войти в элиту этого общества, благодаря вашей грамотности и привычки к власти. Вы можете взлететь высоко, не будучи оттираемы столичной аристократией, как до селе было. Но этот шанс вы, разумеется, вольны променять на строительстве мостов, дорог и каналов. Благо государь запланировал их столько, что жизни не хватит все построить…

Грезы Радищева прервал пинок Новикова под столом, и голос Перфильева.

– Александр Николаевич, вы это что, спать изволите?

Радищев встрепенулся и оглядел зал собрания. Все смотрели на него

– Ни в коей мере, господин канцлер. Но разве что – то в вашем разговоре к юриспруденции имеет касательство?

– Не спали бы, услышали, – проворчал Перфильев. – Нужно в законах прописать возможность артельной обработки земли единоличными хозяевами. Это для тех, кто без общины остаться боится, а свою землю иметь хотят. Вот чтоб своими наделами в артель вступали и сообща обрабатывали. Государь такие хозяйства совхозами или колхозами называл.

Радищев растерянно развёл руками.

– Право слово, я такого задания от государя не получал и…

Перфильев прихлопнул ладонью по столу и гневно его перебил:

– Моего задания вам вполне достаточно для работы. Извольте подготовить свои соображения в течении недели. И вообще надо как – то узаконить коллективную собственность и на заводы тоже. А то на Урале всех хозяев повыгоняли, работники артельно заводами владеют. Но теперь не понять с кого спрашивать и с кем договариваться. Так что поработайте над важным. А конституцию свою потом сочините, по пути в Москву.

Радищев предпочитал не спорить с высоко взлетевшим казаком и заверил его что приступит к работе немедля.

Дальше разговор потек на вопросы финансов и Рычков посетовал, что Астрахань до сих пор не под контролем государя. Дескать таможенные сборы от торговли с Персией надлежит прибрать к рукам как можно скорее.

– Да возьмем мы Астрахань, – проворчал Перфильев, – куда она денется. Главное с Орловым решить и все остальные города тут же лягут под нас и Астрахань и Архангельск.

Ожидание развязки дела с Орловым витало в воздухе уже несколько недель. Оно чувствовалось и в уклончивых ответах купцов, и в осторожных проповедях священников. И даже в истеричной и разудалой гульбе работного люда и крестьян что собрались в Нижнем. Особенно на фоне слухов ползущих в народе о отравлении государя. Новиков как мог компенсировал этот негатив, но нервы у всех были как натянутая струна.

Разговор о финансах затянулся до полудня, ибо было что делить. Караван с Екатеринбургского монетного двора привез несколько сотен пудов медной и серебряной монеты. И теперь можно было всерьез обсуждать и организацию школ, и заказ обмундирования для армии, и даже смету на строительство порохового завода, что выставил ушлый голландец Пауль Схоненбурк.

Но совещание прервалось самым неожиданным образом. В разгар споров дверь в трапезную распахнулась и в зал буквально вбежал запыленный и усталый казак. С порога он гаркнул:

– Срочная депеша от государя!

Когда он протягивал Перфильеву тубус с посланием на его лице было какое – то торжественное выражение. Казак оглядел присутствующих и улыбнувшись добавил:

– Полная виктория господа хорошие! Орлов разбит наголову и взят в плен. Гвардии больше нет. Государь сам командовал битвой и был в полном здравии.

Зал взорвался радостными криками. Все вскочили и начали обниматься и целоваться. Досталось объятий и вестнику. Перфильев, не поддавшись всеобщему порыву, распечатал послание и вчитался в текст. Когда все успокоились он объявил:

– Господа, нам велено готовиться к переезду в Первопрестольную. В недельный срок надо уладить дела и выдвинуться речным караваном. Нам будет выделена галера и несколько барок.

После чего он развернулся к иконам, опустился на колени и затянул:

– Благодарим Тебя, Господи Боже наш, за все благодеяния Твои, которые с самого детства до нынешнего дня над нами, недостойными, совершились…

Народ тут же утих и подхватил слова канцлера:

– …о тех, что мы знаем и не знаем, о явных и сокрытых, делом бывших и словом.

Впервые кабинет министров почувствовал себя единой, целой общностью. И бунтарь Новиков и старообрядец Бесписьменный и прочие, очень разные люди. Впервые они ощутили на себе нисходящую свыше благодать. Впервые полностью поверили в свою избранность.

Глава 11

Ночная темнота укрыла церкви и монастыри Мурома. Ночь была облачная и луна едва подсвечивала облака, не давая никакого света людям, по долгу службы вынужденным бодрствовать. А таковые, в соответствии с уставом караульной службы несли свой дозор вокруг лагеря Преображенского полка.

Ряды белых полотняных палаток расположились там, где ещё недавно стояли избы обывателей. Пугачевцы пустили их на создание огненных заслонов и город почти полностью потерял свою застройку. Остались только немногочисленные каменные дома и церкви. Вот к ним и прижимался обширный армейский обоз и палаточный городок, значительно уменьшившийся с уходом основных сил Орлова вниз по реке.

Уже три дня как начался поход на Павлово, а никаких вестей все ещё не было. Но офицеры преображенского полка не особо волновались. Предположить поражение Орлова было просто немыслимо, а отсутствие гонцов легко объяснялось наличием многочисленных банд ребеленов вокруг лагеря на левом берегу. Это если не брать во внимание сотни костров армии Пугачева горящих напротив линии укреплений на берегу правом. Курьер от командующего мог просто не доскакать. Тем не менее количество дозоров увеличили. И менять часовых решено было на час раньше, чем обычно.

И вот теперь, в три часа ночи, подсвечивая себе путь масляными фонарями, промеж палаток маршировал отряд во главе с прапорщиком Василием Пестрово. Пришло время для смены караулов, и уставшие часовые с радостью оставляли свой пост, не задавая себе вопроса, почему сменился разводящий офицер. Мало ли что там у этих барей в головах. Может в карты проигрался. Солдаты, заступившие на пост тоже ничему, не удивлялись, ибо они сами полчаса назад повязали поручика Гизбрехта Нэля и оставили с кляпом во рту в каком – то погребе.

Все рядовые в отряде Пестрово являлись тайными сторонниками Пугачева. В преображенском полку таковых было изначально очень немного, но листовки, крики из темноты и самое главное кровавая взбучка полученная при штурме увеличило их число и умножило их решимость. Сын казненного воеводы потихоньку собрал вокруг себя самых активных, и вот теперь вел их на дело.

В течении часа пикеты вокруг лагеря были сменены. Отстаявшие караул солдаты отправились спать, а разводящий поднялся на колокольню, выставил зажжённый фонарь в оконном проеме, глядящем на север, и начал заслонять свет полой своего плаща. Минут через пять, в ночной темноте замигал ответный огонь. Прапорщик погасил фонарь и принялся терпеливо ждать.

Ждали и часовые, напряженно вглядываясь в ночь. Наконец, где – то через час, перед ними зажглись неяркие огоньки. Тут же каждый из участников заговора запалил свечку и принялся повязывать на рукав кусок белой материи. Очень скоро из темноты, на посты часовых вышли головные отряды повстанцев. Каждый часовой тут же превратился в проводника и повел нападающих в оговоренные места.

Через полчаса все было кончено. И сам муромский лагерь и предмостные укрепления на правом берегу были захвачены без единого выстрела. Офицеров повязали прямо в постелях. Солдат пинками и прикладами подняли и построили на плацу прямо в исподнем. Так они и стояли до самого рассвета разглядывая необычную форму и головные уборы бойцов Муромского полка, окруживших плац с ружьями наизготовку.

* * *

На рассвете одиннадцатого мая, как только солнце разогнало ночную темноту на берег Оки началась высадка основных сил моей армии. Сигнал о благополучном завершении ночного дела был получен ещё затемно и караван галер, барок и лодок тотчас же тронулся вверх по реке медленно преодолевая последние километры извилистого пути. Погода стояла отличная, крестьяне по обеим берегам уже копошились в огородах. От нечего делать я разглядывал их в подзорную трубу. К моему удивлению, одна из хозяек, вытаскивала из земли… фиолетовую морковь! Я протер стекла трубы, еще раз приложился к окулярам. Нет, и правда морковка была фиолетовая. А где же оранжевые сорта? И только тут до меня дошло, что привычная по прошлой реальности, оранжевая морковь просто еще не появилась на Руси. Ее только – только вывели в Голландии.

Я и моя свита разместились на «Твери». На буксире за нами тянулась гроздь неповоротливых барок, загруженных артиллерией и это, не давало разогнаться судну. Так что к берегам Мурома «царская галера» подошла далеко не первой. Берег уже был плотно занят разнокалиберными плавсредствами. Впрочем, место для флагманского судна моя пехота оставила.

Буксирные концы барок сбросили с «Твери». Их перехватили лодки и потащили их к месту выгрузки, а галера, аккуратно отработав веслами, притерлась к свежесрубленному причалу. На бревна настила опустился трап, и я, блестя в лучах восходящего солнца короной, двинулся на берег в сопровождении Подурова, Овчинникова, ковыляющего на костылях Крылова, Соколова, Шешковского и прочих приближенных.

Алексей Касатонов, после боя при Павлово повышенный до подполковника и официально возглавивший Муромский полк, знал толк в показухе и имел некоторое время на подготовку. Поэтому в момент, когда моя нога ступила на землю раздался залп трофейных преображенских орудий на валах предмостного укрепления, а на звонницах церквей и монастырей зазвенели колокола. Строй солдат в буденовках образовал коридор и салютовал мне взятием оружия на караул. Сияющий от удовольствия Касатонов отсалютовал шпагой и громко доложил:

– Ваше императорское величество! Преображенский полк приведен к покорности. В личном составе вверенного мне полка потерь нет. У неприятеля есть несколько раненых, но не опасно. Сопротивляться пытались, – ухмыльнулся подполковник. – Все офицеры взяты под арест. Люди из особого списка заперты отдельно. Низшие чины и нестроевые собраны на плацу и ждут вашего решения. Окромя того в лазарете лежачие имеются несколько сотен – тех мы не трогали. Токмо охрану приставили.

Я выслушал доклад и милостиво кивнул. А потом громко крикнул, обращаясь к солдатам:

– Благодарю за службу братцы.

– Рады стараться Ваше Императорское Ве – ли – че – ство! – гаркнул строй довольных удачным делом солдат. Быстро выучились. Надо бы Касатонову Красную Звезду дать за старание и успех с захватом.

На зрелище прибытия царя с любопытством смотрели не только высаживающиеся с лодок солдаты, но и многочисленные мещане, заполонившие берег. Вести о бескровном пленении преображенского полка и о грядущем прибытии государя достигли жителей окрестных деревень, приютившихся там беженцев из разрушенного Мурома и многочисленных, ограбленных Орловом корабельщиков. Вот они и поспешили в город, подгоняемые любопытством и жаждой справедливости. Касатонову даже пришлось организовать оцепление.

Я оглядел толпу народа и спросил подполковника:

– Депутации от муромских обывателей уже есть?

– Так точно, государь! И от духовенства местного и от корабельщиков, и от жителей тоже есть. Прикажете звать?

Я подумал и ответил:

– Духовенство до завтра подождет, а вот с жителями и купцами надо будет переговорить. Да и суд публичный над Орловым устроить надо, так что организуй все к полудню. А я пока с преображенцами перемолвлюсь.

– Слушаюсь, ваше величество. Все будет сделано в лучшем виде.

Плац, на котором моего решения ожидал преображенский полк представлял собой всего лишь вытоптанное поле на окраине Мурома. По периметру поля стояли легкие пушки с расчетами. Стволы их угрожающе смотрели на толпу безоружных гвардейцев отбивая у тех любые мысли о побеге.

При виде моей многочисленной свиты солдаты, мигом повскакивали с земли, выровняли свои ряды и организовали ровные коробочки батальонов. Я внутренне хмыкнул. Может из гвардейских полков вояки и не элитные на самом деле, но вот показуху лучше них устроить никто не может.

Хотя градус торжественности построения сильно снижали кальсоны и нательные рубашки на подавляющем большинстве стоящих в строю. Кроме того, отдельной плохо организованной кучкой стояли нестроевые и обозники. Это был небоевой состав полков ушедших с Орловым вниз по реке. Их муромцы Касатонова тоже согнали на плац.

Отдельно от пленных стояла группа преображенцев в форме и при оружии. Над ней реял стяг, который держал прапорщик Василий Пестрово. Это были те самые, верные мне солдаты, что помогли захватить в плен свой полк без боя.

Я прошелся вдоль строя сопровождаемый взглядами почти трех тысяч человек. На лицах у всех застыло тревожное ожидание. Наконец я закончил осмотр и встал напротив середины строя.

– Воины православные, – громко начал я. – Хвала Господу вседержителю, что ваше пленение обошлось без кровопролития. Русские не должны лить кровь русских. И идти против законного и природного государя это преступление и святотатство. И те, кто вас к этому принуждали, ответят и передо мной, и перед Богом.

Тревога на лицах сменилась удивлением и ожиданием. Я продолжил:

– Благодаря верности, храбрости и уму некоторых из вас, – я жестом указал на группу под флагом полка. – А также в память о моем великом деде, основавшем этот полк, я не буду распускать его, как сделаю это со всеми иными, пошедшими против меня. Хотя гвардейское звание ему придется заслуживать по новой. Что касается вас, то я вам предлагаю принести мне присягу. Добровольно и нелицемерно. И продолжить службу под моими знаменами.

Я сделал паузу дабы слова дошли до сознания самых тугодумных.

– Но вы можете и отказаться от присяги. Тогда вас ждет другая служба на благо Империи. Не в строю, а с кайлом и лопатой. Выбор за вами.

Я дал знак и первыми к присяге подошли бойцы Пестрово. Сам он поклялся мне ещё будучи в плену и теперь стоял рядом, и суфлировал своим людям текст присяги. Справа и слева от нас два десятка офицеров из других моих полков также принимали присягу у обозников и преображенцев. Это позволяло ускорить процесс, ибо повторение оренбургской тягомотины я не желала категорически.

Через пару часов церемония завершилась. На плацу, тем не менее, осталось больше трех сотен отказников. Как пояснил мне Пестрово это были отпрыски знатных дворянских кланов. Молодые Оболенские, Еропкины, Вяземские, Воронцовы и прочие больше смерти боялись презрения своей многочисленной родни и окружения. Так что на их верность я могу рассчитывать только после того, как присягнут главы их родов. Или после смерти верхушки аристократии.

Общение с пленными офицерами я решил отложить. Надо было дать им время осознать поражение Орлова и всей его армии. Пусть проникнутся тяжестью своего положения. Сговорчивее будут. Да и разговаривать с ними стоит индивидуально. А то стадный инстинкт многим убавляет разума.

По окончании церемонии меня и свиту пригласили на обед в бывшем воеводском доме. Нервный и напряженный Никитин шёпотом доложил, что все блюда чашником проверены и охрана расставлена. Последнее покушение сделало его самым большим параноиком в моей армии. Мне даже пришлось с ним поругаться на тему постоянного ношения кавалергардской кирасы. Среди трофеев их нашлось немало, и мой начальник охраны мечтал меня засунуть внутрь самой толстой. Причем вся свита была на его стороне.

Нежелание таскать на себе пуд железа простимулировало мою память, и я вспомнил о первых бронежилетах скрытого ношения, которые изобрел какой – то американец в середине девятнадцатого века. Для надежной защиты от револьверных пуль он использовал три десятка слоев шелка. И этого оказалось вполне достаточно. А шелк то у меня как раз имелся. Поврежденный пожаром шар все равно был не пригоден к полетам и нуждался в ремонте, так что я с чистой совестью мог его немножко разграбить.

В итоге, пока армия сутки отдыхала и готовилась к броску на Муром мне смастерили толстую шелковую жилетку. Её эффективность проверили сначала на туше свиньи, а потом и на недобровольным подопытным, которым выступил Григорий Орлов. Никитин стрелял лично и с немалым удовольствием. Наверно он в тайне желал, чтобы жилетка оказалась бесполезна против пистолетной пули, но она с честью выдержала испытания. Вот только для человеческого тела попадания бесследно не прошли. Впрочем, гематомы и переломы куда лучше, чем дыры в шкуре и свинец в кишках.

Перед домом воеводы меня ждала радостная встреча. Опираясь на тросточку с лавки, поднялся Ефимовский и неловко поклонился. А я ускорил шаг и в качестве приветствия обнял полковника и осторожно похлопал по спине.

– Ваше величество, поздравляю вас с победой, – улыбнулся бывший граф. – Я очень сожалею, что подвел вас и не смог принять участие в битве.

– Ничего, Николай Арнольдович – улыбнулся в ответ я – не по своей же вине. Как ты себя чувствуешь?

– Ходить трудно. Суставы болят. Дыба, однако, – Ефимовский развел руками. – Но я ещё сносно себя чувствую. А вот пан Чекальский в горячке лежит. Того и гляди преставится

– Ничего. Господь не попустит, – бодро уверил я офицера. – А паче доктор Максимов. Ты же, Николай Арнольдович отдыхай, лечись. Скоро тебе дело будет… Пока я с армией на Москву пойду, ты останешься здесь, в Муроме. Из пленных с добровольцами новые полки формировать будешь. А самого тебя я назначаю командиром преображенского полка. Надеюсь, что ты снова сделаешь его гвардейским.

Ефимовский удивленно посмотрел на меня и снова поклонился, забыв положения нового устава.

– Благодарю Ваше Величество. Все силы приложу…

– Верю. Верю, – перебил его я. – А где Чернышов и прочие гниды?

Ефимовский растерянно оглянулся. Из тени дома выступил невзрачный человек одетый как горожанин и негромко доложил.

– Государь батюшка. Все злоумышленники под охраной сидят недалече. Ждут твоего суда. Желаешь их лицезреть тотчас?

Я отмахнулся.

– Не сейчас. После обеда на площади их будем судить всех разом. А ты кто таков?

Человек в пояс поклонился и отрекомендовался:

– Савельев Карп Силыч. Мои людишки тебе государь сведения из Мурома поставляли и господ офицеров из полона изъяли.

«Ах вот ты какой, северный олень». Заочно этого человека я хорошо знал. Именно его инициатива и энергия позволила нам иметь свежие сведения о всех движениях войск Орлова. Он даже сумел разобраться с гелиографом имея в качестве руководства только мое письмо – инструкцию. Я похлопал мужчину по плечу.

– Хвалю за службу. В каком чине?

– Благодарствую батюшка. А чина нет у меня никакого, – ответил Савельев, подкрутив ус – Когда – то был купцом, потом меня Салтыковы разорили да в железа заковали. Сбег я. В тати подался. Душегубствовал в здешних лесах. А как ты Нижний Новгород взял к тебе пошел вместе со всей своей шайкой. А тама уж Мясникову глянулся и он меня под Муром обратно направил дело твое делать и службой тебе грехи свои замаливать.

Я покачал головой. Да уж. Очередная грань русского бунта. Но человек очень толковый. Надо будет запомнить.

– Твою службу я не забуду. И Богу за тебя помолюсь. Авось смилуется. А пока приглашаю мою трапезу разделить.

Савельев буквально «пал ниц». Встал на колени и начал биться лбом об землю бормоча благодарности. Меня это очередной раз покоробило, а вот окружающие смотрели с одобрением и пониманием. Все – таки обещание царя помолиться за кого – то Богу было крайне редкой наградой. Уж мою то молитву Господь не мог не услышать. Так что Савельев себя считал уже спасенным от геенны огненной и это его переполняло эмоциями.

Обед был сытный, долгий и шумный. Считали сколько полков из пленных и крестьян можно сверстать и откуда для них брать офицеров. Обсуждали марш на Москву. Про Арзамас, Тамбов, Саров тоже спорили, надо ли отвлекать силы на их захват. В итоге поручили это делать Ефимовскому силами новых полков.

Обсудили и предстоящий суд. По Чернышову и палачам разногласий не возникло. А вот насчет Орлова мнения разошлись. Большинство хотели его прямо тут в Муроме казнить, но Шешковский с Соколовым настаивали на том, чтобы потянуть время и казнить в Москве. Да так, чтобы он перед казнью всю вину свою признал и меня истинным государем прилюдно назвал. Я выразил сомнение что этот упертый и высокомерный баран на такое согласится. На что Шешковский с Соколовым переглянулись, очень хищно улыбнулись, и Хлопуша пробасил:

– Ты нам только время дай, государь. Он все сделает. Все что потребно скажет.

– Это же какой методой? Через дыбу? – поинтересовался я

– Все мужики делятся на тех, кто боится ослепнуть – пояснил глава Тайного приказа – И быть оскопленными

– Глаза или яйца – покивал Шешковский

– Мыслю я, Орлов из вторых – Хлопуша потер клеймо ВОР на лбу – Уж больно, Гришка, женок любит. Полюбовниц с собой возит, понасиловать крестьянок не брезгует… Прищемлю ему яйца в дверях, сразу запоет, никакой дыбы не нужно.

Я подумал и лишь пожал плечами, внутренне содрогаясь от тех методов, которыми они будут выбивать лояльность фаворита. Но тогда встал вопрос что с ним тут в Муроме делать. Не судить совсем? Или осудить, но приговор отложить? В итоге сошлись на предложении, до сих пор молчавшего Карпа Савельева. Идея была жутковатая, но очень впечатляющая. Тайникам моим оно очень понравилось.

Наконец мне доложили, что на площади все готово к суду. Я со вздохом снова напялил бронежилетку и проследовал к месту предстоящего действа. Никитин, помогая мне одеваться, доложил, что людей на площадь он пропускал только после обыска. Помимо оцепления, в самой толпе бдит пара сотен солдат в готовности пресекать покушения и подстрекательства.

На мощеной булыжником площади было полным – полно народу. Солнце уже заползло в зенит, жарило по – летнему.

По словам Никитина число собравшихся обывателей перевалило за пять тысяч. С одной стороны площади стоял свежесколоченный помост, застеленный ковром на котором стоял мой трон. Лезвия клинков, украшавших спинку, блестели на солнце. С противоположной стороны возвышался эшафот с большой виселицей. Народ, завидев меня зашумел, колыхнулся напирая на оцепление. Барабанщики и горнисты исполнили нечто торжественное. Я прошел и уселся на свое «рабочее место». Поерзал на троне – удобством он не отличался.

Снова протрубили трубы и прогремели барабаны. Почиталин выступил вперед и громко прокричал:

– Государь желает выслушать выборных от купеческого сословия.

К моему трону подошли трое купчин. Повалились на землю как давеча Савельев и стукнули землю лбами. Я сделал знак рукой и Почиталин скомандовал им подняться.

Четверть часа пришлось слушать их многословные и слезливые жалобы на разорение, которое Орлов учинил речной торговле. На отнятые суда и пограбленные грузы. На побои, учиненные самим купцам. И даже на смерть одного из них под пытками.

Вердикт мой был таков:

– Суда, что Орлов отнял у вас, стали моим трофеем. На них моя армия в Муром пришла. Но я возвращу их вам. Убытки ваши покрою освобождением от податей на три года. А обиды, что вам Орлов учинил, учту при суде над ним. Довольны?

Купцы опять повалились на землю, уже с благодарностями. Почиталин их быстренько поднял и выпроводил. Следующая депутация была от горожан. Тут жалобы были посерьезнее.

Я слушал длинное перечисление того, что разобрал и сжег полк Крылова, и посматривал на него самого. Тот стоял с невозмутимым видом никакой вины за собой не испытывая. Дескать «на войне как на войне».

Когда представитель города закончили свою слезницу, я выдал заранее обдуманное решение.

– Я всегда готов помочь своим добрым подданным в их печали. Дома обывателей будут отстроены за казенный счет силами пленных гвардейцев. Командовать всем будет полковник Ефимовский, которого я оставляю в городе временным губернатором.

Подчиняясь моему жесту, бывший граф, опираясь на палочку вышел вперед и коротко поклонился. Я продолжил.

– Вы же должны провести выборы в городской совет и избрать себе городского голову, который будет помогать Николаю Арнольдовичу в муромских делах. Новую застройку велю делать регулярной. Дома украшать резьбой да узорами. Улицы проложить шириной вдвое, чем прежние и замостить камнем или иначе как. Утраченный скарб ваш возмещу тем, что весь Муром освобожу от имперских податей на пять лет. Все же сборы, что учредит местный совет употреблять следует на городское благоустройство.

Народ зашумел. Послышались крики «слава государю, Петру Федоровичу» Когда толпа поуспокоилась, я добавил ещё один пряник:

– Кроме того обещаю вам на свой кошт построить постоянный каменный мост через Оку. И проложить мощеные дороги меж городами империи. Дабы никакая распутица не могла помешать всякому моему подданному путешествовать и товары возить. Но то дело не скорое. Для начала мне надобно дедов трон вернуть. А то пока что там Катька расселась.

Из толпы послышались крики: «Не долго ей осталось», «Мы подсобим государь» и опять здравицы и славословия. После того как городская депутация удалилась барабаны сначала выдали тревожную дробь, а потом стали дружно бухать в такт сердцу. Пред мои очи предстали, одетые только в исподнее Чернышов, пара его подручных, а также пятеро профосов Преображенского и Семеновского полков.

Почиталин развернул свиток и громко начал зачитывать преступления указанных лиц. Чернышов с помощниками обвинялись в измене и передаче врагу сведений, содержащих военную тайну. Ирония была в том, что только благодаря этим сведениям удалось заманить Орлова в ловушку, так что это была скорее заслуга бывшего полковника, а не его вина. Но об этом ему знать было не положено.

Чернышов в свою защиту ничего сказать не мог. Только повалился на колени и стал просить пощады. Рядом с ним так же опустились два его подчиненных и присоединились к мольбам. Но моего милосердия они не дождались. Предателей следовало казнить. Это был сигнал прочим колеблющимся. Так что по моему знаку их поволокли к виселице и споро вздернули под громкий вздох толпы.

Орловским палачам вменили в вину казнь сорока девяти пленников, в том числе и отрока тринадцати лет отроду. Почиталин громко зачитал выдержку из письма Максимова по результатам вскрытия тел. О том сколько костей было переломано у пленников и какие им при жизни были нанесены увечья. Кроме того, он живописал корабль мертвецов, что соорудили эти упыри.

Народ, слушая обвинение гудел и заводился. Слышались крики: «смерть им», «повесить».

Один из обвиненных гвардейцев, чувствуя уже дыхание смерти, истерично заорал:

– Государь. Не виноваты мы! Мы только выполняли приказ Орлова! Это он, ирод, виноват!

Да. Фраза очень знакомая. Правда из другого времени. И тамошнего главного негодяя по – другому звали. Но нет. Не пощажу. Это тоже сигнал тем, кто надеется прикрыться от меня двоевластием.

– Выполнение преступного приказа не освобождает исполнителя от ответственности – громко произнес я, Почиталин через берестяной рупор продублировал народу – Орлов свое получит сполна. А вас я признаю виновными и повелеваю казнить.

После моих слов, профосов так же оттащили к виселице и, под барабанный бой, вздернули рядом с Чернышовым. Толпа на это отреагировала с еще большим энтузиазмом. Видать художества палачей Орлова всех впечатлили.

Настала кульминация дня. На площадь вывели самого фаворита. Вели его как бешеного зверя. На шее у него был ошейник, с двумя цепями, натянутыми спереди и сзади. Его руки солдаты так же оттягивали в разные стороны. Особой нужды в этом не было, но такую картинку предложил Шешковский, и мне она понравилась. Будет что литераторам и историкам будущего посмаковать – я лишь жалел, то не взял из Нижнего своего штатного живописца. Тот заканчивал картину Взятие Казани.

Почиталин опять развернул свиток и стал зачитывать список прегрешений подсудимого. Там было очень много пунктов. В числе самых безобидных было принуждение к половому рабству, свидетелем чего выступала мещанка Ростоцкая. А большинство обвинений касалось сожженных деревень и повешенных по приказу Орлова крестьян Тульской, Московской, Ярославской и прочих губерний, куда добирались его карательные отряды. Вишенкой на торте было обвинение в покушение на убийство государя императора Петра Федоровича, то бишь меня.

Орлов, медленно закипавший во время перечисления своих грехов, сорвался и заорал:

– Да какой ты царь! Ты кандальник Емелька Пугачев. Нет никакого царя Петра Федоровича. Я сам собственными руками его придушил в Ропше. Не верьте ему люди православные! Это самозва…

Орлов задохнулся от могучего удара в живот. Ему заломили руки и сунули кляп в рот. Народ зашумел, загудел. Все уставились на меня, ожидая что я отвечу. Я встал с трона и подошел к краю помоста.

– Признание царица доказательств. Этот убийца и насильник только что прилюдно заявил, что покушался на жизнь государя. Он верит в то, что его попытка удалась. Но Господу Богу было угодно отвести его бесовские глаза и спасти мне жизнь. Спасти для того, чтобы дать волю многострадальному народу православному. Делаю ли я то, что Господь мне завещал?

Обратился я к толпе. Люди закричали: «Да. Делаешь»

– Хотите ли вы все жить в свободной державе где все равны в правах и повинностях перед законом?

Толпа ещё громче закричала «Да»

– Хотите ли вы сам управлять своей жизнью? Самим решать кем стать и кем станут ваши дети? Хотите свободы?!?

Народ уже ревел «Да» «Хотим», напирая на оцепление.

– Так признаете вы меня своим государем?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю