Текст книги "Две столицы (СИ)"

Автор книги: Алексей Вязовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Усевшись на скамью человек отрегулировал одно зеркало так, чтобы оно бросало свет солнца на второе, с отверстием в середине. После чего прильнул к окуляру подзорной трубы и манипулируя вторым зеркалом стал посылать солнечный зайчик в сторону отмеченного ранее ориентира. Через минуту он увидел в светлом небе над линией лесного горизонта слабые но ясно читаемые ответные вспышки.

Это в районе деревни Вача в сорока верстах к северо – востоку, растянутый тремя стосаженными веревками висел воздушный шар, на котором дежурили подопечные Васьки Каина. Прильнув к визиру в центре зеркала он тщательно настроил его положение. Убедившись что связь устойчива командир отряда принялся передавать сообщение. Он знал, что его доклад будет переслан таким же гелиографом в Павлово и через час, уже расшифрованным, ляжет на стол государя.

* * *

Расплавленный воск зашипел в пламени свечи, на сложенное письмо упала первая капля. Я дождался пока на бумаге образуется целая лужица и запечатал послание собственной печатью с воющим волком. Устало откинулся на стуле, потер глаза. На сколько писем мне сегодня придется еще ответить? В папке на столе лежало с десяток документов.

– Ваня, где ты там?! – я позвонил в колокольчик. На мой зов в кабинет заглянул один из секретарей из казаков. Рыжий парень с веснушками по имени Емельян. Тезка.

– Дык, царь – батюшка, его светлость Почиталин в полки убыл – волнуясь, произнес парень – С Немчиновым жалование повез.

Вот уже Ваня и светлостью стал. Именно такое обращения я ввел при получении звании дьяка канцелярии. Вся эта эклектика с остатками старых званий из петровского табели о рангах, советскими символами в виде красного знамени, серпа и молота изрядно утомляла, а иногда и внезапно веселила, но казакам и крестьянам нравилось. У них появились собственные символы, которые они с удовольствием носили на одежде, рисовали на самодельных флагах…

– Отправь в Казань, Иоганну Гюльденштедту

– Ученому? – Емельян с любопытством посмотрел на письмо

– Лично в руки – уточнил я, отдавая послание. В нем я подсказывал профессору идею кислорода. Разумеется, делать пришлось это напустив много тумана, в обертке из «слухов»… Сам химический элемент уже выделил шведский химик Карл Шееле в 71—м году. Но он еще не успел опубликовать свое открытие, которое базировалось на прокаливании селитры с серной кислотой. Именно поэтому, в августе 74—го год получит приоритет опыт английского химика Пристли с разложением оксида ртути в герметично закрытом сосуде. Третьим в этой гонке идет француз Антуан Лавуазье, который повторно «изобретет» кислород в 75—м году.

Имелись немалые шансы обойти европейцев и застолбить за российскими учеными открытие нового газа. Достаточно было подсказать Гюльденштедту и примкнувшему к нему Фальку опыт с горением свечи в закрытой стеклянной сфере. Куда, кстати, Лавуазье через год придумает сажать живую мышь. Благодаря задыхающемуся грызуну француз показал, что дыхание – это по сути медленное горение, дающее животному энергию. При этом поглощается кислород и выделяется углекислый газ. Состав, которого тоже можно установить.

– Отправлю, царь – батюшка – поклонился Емельян – Шифровать послание потребно?

– Шли так – махнул я рукой – Ничего тайного в сем письме нет. И вот что еще…

Опыты требовали денег. Пока Гюльденштедт и Фальк работали в Казани при одной из купеческих школ – им моим указом выделили отдельный флигель для научных экспериментов. Но долго так продолжаться не могло – требовалось все поставить на правильную основу. Создание казанского университета я сейчас финансово бы не потянул – ширящаяся война пожирала все больше и больше средств, но денег дать ученым надо было. Я порылся в шкатулках на столе. Нашел новый, «турецкий» рубль с моим профилем. Протянул золотой Емельяну:

– Дашь курьеру для передаче ученым вместе с письмом – я погрозил канцеляристу – И смотрите мне! Ежели узнаю, что курьер пропил деньгу…

– Побойся бога, Петр Федорович! – закрестился секретарь – Лично прослежу дабы рублик дошел. Может и охрану отправлю с фурьером

На дорогах до Казани и правда, шалили. Крестьянское восстание набирало ход, десятки и сотни тысяч людей снялись со своих мест, шли в мою армию, в города… Были среди них и многочисленные разбойники, которые грабили всех подряд – хоть пугачевские обозы, хоть екатерининские. «Бей красных пока не покраснеют, бей белых пока не побелеют». Лозунг из другой реальности становился как нельзя актуальнее и для этого мира.

– Отправь – я покивал, взялся за следующий документ

– Тут вот какое дело, Петр Федорович – помялся Емельян – Долгобородые опять притащились. Сидят в канцелярии, псалмы свои поют

Рыжий парень перекрестился. Я же тяжело вздохнул. Что делать со старообрядцами я так и не представлял. Открывать их храмы я не разрешал и не запрещал – пока все шло «самотеком». Но и рвать взаимоотношения с раскольниками не хотел – именно благодаря им худо – бедно функционировала фискальная служба.

Хуже всего, что в ставку в Павлово приехал не только поп Сильвестр, но хорошо знакомый Пугачеву игумен Филарет из старообрядческого скита Введения Богородицы. Именно там прятался Емельян до того как податься на Яик. Филарет хорошо знал Пугачева, встречаться с ним было крайне опасно.

– Ты сказал им, что мол царь при смерти, нельзя к нему?

– Сказал – покивал тезка – Но попы то упертые. Говорят будем молиться у его постели, а ежели надо, то успеем соборовать. Дескать, ты, царь – батюшка – раскольнической веры, принял истинное Белокриницкое согласие год тому назад.

– Лжа! – я замотал головой – Разговоры таковые в скиту были, но крест на мне православный – я вытащил из – за пазухи медный крестик, осенил себя троеперстно.

Лицо Емельяна просветлело.

– Но об сем – молчок! – я покачал пальцем – Попам скажи, что нельзя к царю, пущай вертаются обратно в Нижний. Отправь их вместе с курьером. Ежели надо – силком.

Мне это ничем не грозило. «Очнусь» от болезни – отопрусь, скажу, что ничего не знал. А там, глядишь, Филарет и обратно к себе уедет. С Сильвестором я же всегда договорюсь.

– Сделаю, все царь – батюшка! – Емельян поклонился и с довольным лицом вышел из кабинета.

* * *

Никогда ещё Ока не видела такого зрелища. Тысячи огней заполнили реку на протяжении десятков верст. Плеск весел, ритмичные хеканья гребцов и выкрики команд сопровождали это зрелище. По берегам реки, на всем протяжении пути, горели сигнальные костры. Плывущие войска имели четкие указания порядка следования и каждый полк имел свою большую «флагманскую» барку со световой символикой. Движение сотен лодок, кораблей и плотов не превращалось в хаос благодаря беспримерной организационной работе проведенной командирами Измайловского лейб – гвардии полка полковником Михельсоном и Ингерманландского полка полковником Отто фон Боком.

Сам Орлов в организационные вопросы не вмешивался, только укрепляя своим авторитетом деятельность немцев. Ему же лично было не до штабных забот. Все время стоянки в Муроме лазутчики самозванца не прекращали своих пакостей. В ночной темноте регулярно звучали голоса крикунов вооруженных берестяными раструбами для усиления голоса. Пару таких удалось захватить во время ночных стычек. Но удачные атаки на лазутчиков были исключением. Как правило враг или исчезал или устраивал ловушку.

Кроме крикунов постоянной бедой были прелестные письма ребеленов. Солдат сначала пороли за их чтение, но листки все – равно ходили по рукам. И, в конце концов, Орлов начал карать. Троих солдат Псковского пехотного полка по его приказу повесили перед строем за хранение похабных бумаг с лубками, на которых были нарисованы царица и её фавориты.

Орлова просто трясло от ярости при одном воспоминании об этих пакостях. Лубок полностью состоял из картинок с рифмованными подписями – пояснениями. Рисунки рассказывали об извилистом пути нищей немецкой принцессы Софии Августы Федерики Ангальт – Цербстской до титула императрицы и самодержицы Екатерины второй. Пути обмана, предательства и безудержного блуда по мнению безымянных авторов сего возмутительного пасквиля.

Апофеозом этой листовки был крупный портрет Екатерины при всех императорских регалиях восседающий отнюдь не на троне. Руки её покоились на волосатых яйцах а спина упиралась в огромный эрегированный член. Заключительная подпись гласила:

«На имперскую корону обменяла честь свою

И Россией теперь правлю у Орлова на ху…»

После этой карикатуры Орлов бушевал несколько дней, до крови избил любовницу, запытал до смерти одного купца из числа заподозренных в сношениях с Пугачевым. Так что голоса тех, кто обычно перечил фавориту и ратовал за более осторожные планы дальнейшей кампании, замолкли из чувства самосохранения. Все принялись усердно готовиться к предстоящей десантной операции.

Её возможность подтверждал поток сведений, что начал поступать от поисковых партий Олсуфьева. Для скорости передачи депеш, по левобережью Оки была налажена сеть конных эстафет. Записки с донесениями от егерей максимум через день были на столе у Орлова.

Самые ценные сведения, разумеется, поступали от самого капитана из ставки самозванца. Хоть самого Пугачева ни разу не удалось увидеть, но зато казачков, отравившихся вместе с ним, капитан посетил лично. Они были очень слабы и двоих из них разбил паралич. Этот факт внушал изрядный оптимизм, при принятии решении на нынешнюю, рискованную операцию.

Прочие донесения рисовали такую картину: девять относительно старых и вполне боеспособных полков самозванца со всей кавалерией и легкой артиллерией ушли маршем на Муром и в данный момент должны были находиться в районе Поздняково – Коробково в десяти верстах от предмостных укреплений муромской переправы и на удалении трех дневных переходов от ставки Пугачева. В самом Павлово оставался полк, сбежавший из Мурома и порядка четырех – пяти тысяч совершенно необученных крестьян стянувшихся к самозванцу за последний месяц.

К раздражению Орлова Олсуфьев доносил, что этими крестьянами с неподдельным усердием командуют бывшие солдаты и унтера Семеновского и Преображенского полков из числа попавших в плен и повышенные в званиях приказом Пугачева.

Так или иначе, но боеспособность этой массы крестьян была близка к нулю. Так что план операции Орлова строился на внезапности десанта в тыл основной армии ребеленов, захвате самозванца, полном истреблении новобранцев вместе с отщепенцами и последующем разгроме основной армии лишенной снабжения, верховного авторитета и перспектив.

Именно поэтому речная армада не просто дрейфовала по реке, но и активно работала веслами. Важно было выиграть как можно больше времени для операций в Павлово, до того как пешие полки Пугачева вернутся обратно по Владимирскому тракту. По расчетам Михельсона и фон Бока на это ребеленам понадобится минимум трое суток.

Орлов считал, что трое суток вполне достаточно для его десятитысячной армии, чтобы по частям разгромить противника. Варианта при котором армия ребеленов пользуясь отсутствием основных сил форсирует Оку у Мурома, он не опасался. Переправу стеречь остался потрепанный Преображенский полк с тяжелой артиллерией. А для усиления его позиции, за время вынужденного стояния, пехота всех полков успела нарыть основательные оборонительные позиции бастионами с равелинами и эскарпами. Так что преображенцы на такой позиции могли отбиться от всей армии самозванца. По крайней мере длительное время, достаточное для подхода помощи.

Высадка началась на рассвете. Идеально было бы десантироваться сразу в Павлово или по обе стороны от него, но Олсуфьев доносил об организации на берегу батарей с тяжелой артиллерией, контролирующей излучину Оки. Попытка высадиться в зоне действия этих батарей привела бы лишь к избиению армии. Поэтому место было выбрано на ближайшем же подходящем участке берега, как раз у деревень Меленки и Лоханки.

Утренний туман изрядно мешал ориентироваться, но на берегу горели все необходимые огни и лодка за лодкой и барка за баркой стали притираться к месту высадки. Тут же закипела работа по наведению моста. Его секции буксируемые в виде плотов от самого Мурома, соединялись в нужном порядке и якорями баташовской выделки фиксировались поперек реки.

По мере присоединения секций к правому берегу, с них скатывали артиллерию и телеги обоза. Не слишком великого из за особенностей операции.

Возня с мостом заняла два часа. Чуть больше времени пришлось потратить организуя удобные сходы с моста на топкий левый берег. Тут в ход пошли заготовленные щиты и бревна. Когда все было готово по мосту потянулась длинная вереницы кавалерии с левого берега.

Чтобы прибыть вовремя ей пришлось выступить из Мурома сильно заранее. Ибо по суше путь выходил намного длиннее и занимал не десять часов, а трое суток. На левом берегу Оки развитой сети трактов не было, точнее вообще никаких дорог не было, только глухие леса и болота изрезанные старицами реки и многочисленными речушками в неё впадающими. Для того чтобы добраться до района наведения переправы кавалерии пришлось делать крюк в сто двадцать верст через Гороховец.

К полудню высадка и переправа закончилась. Первые полки уже выдвинулись по предназначенным маршрутам. Томский полк, десантировавшийся в Лохани уже двинулся к Озябликово с целью оседлать тракт на удобных высотах и сдерживать подкрепления от ребеленов, буде такие случатся. Легкая кавалерия, в составе дворянского ополчения и гусар Санкт – Петербургского легиона были направлены в обход Павлово через Ярымово для перехвата бегущих и недопущения эвакуации самозванца. А прочие войска, кроме бойцов Черниговского полка всю ночь работавших веслами, выстроились в походные колонны и двинулись на Павлово, до которого было всего семь верст.

* * *

– Государь, Орлов высаживается в Меленках.

С такой вестью ко мне ворвался рано утром седьмого мая взволнованный Почиталин. Понять его тревогу было легко. Все последнее время вокруг как бы сжималась пружина событий, и мой секретарь это совершенно точно ощущал. И вот наконец пружина начала стремительно распрямляться и на расстоянии часа быстрой ходьбы от моего дома на берег Оки высаживаются десятитысячная армия екатерининского фаворита.

Разумеется, мы его ждали. Уже три дня назад, как только из Мурома передали, что конница Орлова, ушла по левому берегу на север, все стало ясно. Головорезы Мясникова тут же повязали все разведывательные команды Олсуфьева вместе с ним самим и без всякой жалости и милосердия выдавили из них всю систему связи и условных знаков. Так что движение большей части наших полков от Мурома обратно должно было оставаться для Орлова тайной до последнего момента.

Как было тайной и то, что вместо четырех тысяч необученных новобранцев в Павлово маялись дурью мои самые опытные бойцы, с которыми я начал свой марш еще от стен Оренбурга. А деревенские увальни топали вместо них на Муром, изображая ветеранов.

Ещё одним секретом, который я тщательно хранил от Орлова было наличие у меня боевых галер. Они успели таки вернуться из Казани с богатым караваном. И даже пополнили свое число. К «Твери», «Волге» и «Ярославлю» присоединилась отремонтированная «Казань». Мастера казанского адмиралтейства совершили настоящий трудовой подвиг и полностью поменяли сгнившую обшивку днища галеры. Разумеется и на неё поставили вооружение – крепостной полупудовый единорог на поворотном лафете.

Спрятаны суда были в затоне в десяти верстах вниз по реке и гонец с приказом на выдвижение должен был уже к ним скакать. Они конечно прибудут не скоро, но на свою задачу выполнить должны успеть.

С помощью Жана я быстро облачился в красный камзол, надел на голову корону и вышел во двор. Там меня ждал уже запряженный Победитель и четверо моих можно сказать побратимов – тех самых казаков, что отравились вместе со мной и усердно и дисциплинированно участвовали в мероприятиях по обману Орлова. Я оценил их не болтливость и преданность, после чего назначил своими телохранителями.

Братьям Твороговым пора было расти дальше, и они теперь при мне были официальными адъютантами. А перед их мысленным взором уже маячили впереди придворные должности, почет, богатство.

Выздоровели мы с казачками как раз вчера, после того как Почиталин сумел таки вытолкать взашей старообрядцев. Обставлено все было с должным религиозным символизмом и с некоторым заделом на будущее. Групповая молитва у иконы Казанской божьей матери в местном храме. Вкушение «артоса», сиречь святого квасного хлеба освященного на Пасху. Принятие на себя обета принести свободу не только русскому православному народу, но и всем славянам, томящимся под игом исламских и католических владык. И как итог чудесное, мгновенное исцеление не только меня, но и моих потерпевших соратников.

Идея принесения такого обета вызрела у меня, после серии бесед с Новиковым и Радищевым по поводу идеологического фундамента будущего царствования. Чистой воды национализм, или того хуже нацизм, как классическая идеология буржуазного общества для России подходило мало. Слишком уж у нас много всяких народов и слишком уж не выгодно нам разделяться внутри себя. Социалистические идеи, хоть я и искренне симпатизировал им, тоже были несвоевременны. Пролетариата как класса нет вообще. Крестьянская масса безграмотна и дремуча. И в данный момент моя опора, помимо народа, это немногочисленное мещанство, купечество и та часть дворян, кто от раскулачивания ни чего не потеряет, а только приобретет.

Но какую то сверхцель заявить было необходимо. И панславянство, как идея объединения всех европейских славян под скипетром русского царя подходила как нельзя лучше. Она и внутреннего неустройства не несет и очень хорошо оправдывает мои амбициозные замыслы. Все равно ведь с Европой воевать, не дадут нам тамошние дворяне, да короли спокойно жить. Так хоть превратим эту войну в священную и поимеем после неё территориальный и, самое главное, демографический прирост. Ну да это дела будущего, а пока у нас задача не проиграть в настоящем.

В низинах лежали клочья тумана, небо тоже было закрыто облаками. Вероятность того что пойдет дождь была высока и нервировала меня. В дождь огнестрельное оружие начинает давать огромное количество осечек, что делает его почти бесполезным. А в рукопашной слишком большое значение играет численное преимущество, которое пока что не на нашей стороне.

Я с кавалькадой подскакал к полю, на котором строились мои войска. Первым стоял свежий поименованный Муромский полк и его героический командир Андрей Прохорович Крылов. Бойцы уже были обмундирование в новый головной убор, который мне был известен как «буденовка», а здесь пока официально назывался «богатырка». Как там молва народная переиначит этого я предсказать не брался. Пошили «богатырки» сами бойцы по лекалам, которые я подсказал Крылову. Материал был конечно простецкий – неокрашенное сукно, но это только на первое время. Позже планировалось переделать этот головной убор в более благородном исполнении – со звездами на лбу, завязками для «ушей»…

Далее стояли три номерных оренбургских полка, и второй заводской. За последние две недели они были существенно пополнены за счет арапчат Павлония дождавшихся таки трофейных ружей. Численность каждого полка была доведена до 1200 человек. Единственно, что омрачало состояние полков это предательство Чернышова и похищение им Ефимовского. Два полка оказались обезглавлены и на место командиров заступили бывшие комбаты. Увы, все как один они были поляками. Да и у второго заводского полка командир тоже относительно недавно сменился. После расстрела Симонова в Нижнем Новгороде подразделение принял Анджей Ожешко. Четвертым полковником – поляком был Адам Жолкевский. Были у меня насчет него сомнения – не он ли устроил покушение с отравлением, но Шешковский и его ищейки, ничего крамольного не накопали.

Я специально оставил при себе эти, слабые в командном плане полки, рассчитывая, во – первых укрепить их своим авторитетом, во вторых в случае необходимости быстро решить вопрос со сменой командования и в третьих, ставя над всеми ними Крылова, я не опасался вызвать раздражение или ревность со стороны новоиспеченных командиров.

Кроме стрелковых полков на поле кое как построились и саперы Павлония, на которых за последние три дня обрушилось масса работы по устройству обороны. Впрочем бородатые мужики смотрели на меня браво и все как один были вооружены топорами или киркомотыгами.

Крылов, в окружении прочих полковников, встречал меня сидя в бричке. Нога его была взята в лубки и командовать ему предстояло не вставая с сиденья. Но бравого вояку это нисколько не смущало. Было видно, что он рад концу томительного ожидания и тому, что скоро состоится битва, где ему представится возможность еще раз проявить свой талант. Кроме того он знал, что по итогам этого сражения его ждет или генеральский чин от меня или виселица от Орлова.

Я ответил на приветствия офицеров и подскакал к большому прямоугольнику выстроившейся пехоты. Все замерли и уставились на меня. По моей спине пробежали мурашки от сконцентрированной на мне надежды и вере. Бывшие крестьяне и заводские несомненно испытывали тревогу и волнение. От меня ждали слова.

– Дети мои! – начал я несколько непривычно для жителя двадцатого века, но по нынешним временам совершенно естественно.

– Настал тот день, который решит как будут жить наши дети, внуки и правнуки. Будут ли они рабами в собственной державе или они будут в ней хозяевами. Сегодня мы должны победить Орлова и открыть дорогу на Москву. Сегодня мы не имеем права проявить слабость или трусость. Несомненно наш враг силен. Но не в силе Бог, а в правде!

Бывшие крестьяне заволновались, солдаты в шеренгах начали вытягивать головы, прислушиваясь к моей речи.

– А правда сегодня на нашей стороне. И каждый, кто сегодня сложит голову в этой битве без всяких сомнений попадет прямиком в рай, ибо нет достойнее доли чем сложить голову за други своя. Наше дело правое! Враг будет разбит. Победа будет за нами! Ура!

И тысячи глоток как одна подхватили мой клич и заорали «Ура!» Солдаты орали не успокаиваясь и даже нарушили равнение строя. Мне пришлось прервать этот экстаз повелительным жестом.

– Для молитвы шапки долой!

Воинство тут же выполнило команду. Я спешился, обнажил голову и повернулся к походному алтарю. Священнослужитель, отец Фотий, из числа тех, что вышли со мною из Казани затянул молитву «во одоление» хорошо поставленным зычным басом, накрывавшим весь импровизированный плац.

По окончании молитвы полковники начали разводить своих подопечных по позициям, а я поскакал в сторону Чумакова и его артиллеристов. Все легкие орудия калибром в шесть и менее фунтов ушли вместе с Подуровым и Куропаткиным, а в Павлово остались только большие калибры и осадные мортиры. У больших пушек и расчеты были больше, так что вокруг Чумакова сейчас столпилось почти четыреста человек подчиненных.

Я спешился около них и все выжидательно уставились на меня. Я за руку поздоровался с Чумаковым и обвел взглядом его паству.

– Ну что, пушкари, готовы?

Со всех сторон донеслось: «Готовы, государь», «Не сумневайся»

– Сегодня у вас первое серьезное дело, – начал я. – Пехота свою часть работы сделает, но от вас зависит как бы не поболее. Уже было говорено, но повторю. Постарайтесь разбить пушки Орлова. Без пушек он нам не страшен совершенно. Во вторых позиции свои не меняйте пока неприятель не усядется на ваши пушки верхом. Пусть вы и потеряете орудия, но сделаете лишних пару картечных залпов в упор. Которые возможно и станут решающими.

Артиллеристы из Нижегородского гарнизона переглянулись. Не в обычаях нынешних войн было допускать захват пушек. Но я то помнил знаменитый приказ Кутайсова перед Бородинским сражением и тот чудовищный ущерб французам, что нанесла русская артиллерия. Так что собирался следовать путем, указанным героями моего прошлого и вряд ли состаящегося теперь уж будущего.

– На форте, не забывайте посматривать на реку. Орлов может и с воды попытаться атаковать под шумок.

Я обратился к группе командиров самых тяжелых и дальнобойных пушек, калибром в двенадцать фунтов. Все они располагались в прибрежном форте, контролирующем русло реки.

Меня заверили что будут бдить «в оба» и ни какого обходу с воды Орлову не дозволят..

Наконец я окончил брифинг и отправил всех по позициям. Придержал только Чумакова.

– С новым снарядом все познакомились? Взрывать в воздухе научились?

– С новиной, государь познакомились – Чумаков непроизвольно потер след от ожога. – Кое как научились и в воздухе подрывать. Дело в общем то нехитрое. Просто то раньше никому надобно небыло. А теперь стало быть будем это со всеми расчетами усердно практиковать.

Я кивнул. На обучение было совсем мало времени, но выручало однообразие калибров для новых снарядов. Так что своего рода таблицы стрельб составили быстро.

– Смену позиций отрепетировали? Заминок не будет?

Продолжил я опрос.

– Полупудовые единороги легко перекатим – тяжело вздохнул Федор – А вот пудовые это конечно морока. Я бы их сразу на второй линии оставил.

Я покачал головой.

– Нельзя. Надо выдать в начале боя максимум огня. До того как ряды смешаются.

– Мудрено молвишь, царь – батюшка – Чумаков опять вздохнул

– Ежели укатить будет невозможно, бросайте и увозите зарядные ящики только. Орлов все едино воспользоваться ими не сможет. Но не торопитесь. Как я и сказал, стрелять до упора.

Чумаков потер шею ладонью.

– Авось и не придется бросать. Нешто мы не отобьемся?

Я пожал плечами.

– Всякое может быть. Злы солдатики орловские на нас, за мясорубку под Муромом.

После общения с офицерами я отправился инспектировать медицинскую часть войска. Максимов уже давно был готов. Кроме палаточного госпиталя развернули и дополнительные навесы на несколько тысяч мест. Персонал был уже хорошо натаскан и готов был к потоку раненых. Санитары в ротах тоже были готовы поспешно выносить из боя раненых.

Я улучил момент, махнув охране, чтобы отстали, и подловил за палаткой Машу с корзинкой в руках. Девушка в белом фартуке, в косынке с красным крестом была чудо как хороша! Я не выдержал и попытался сорвать поцелуй. Но Маша сразу отстранилась, оттолкнув меня корзиной:

– Петр Федорович, окстись! Люди кругом

– А ежели вечерком, приватно? – поинтересовался я, поправляя на голове корону. Надо бы Агею заказать легкий, походный вариант в виде небольшого золотого обруча с красными агатами.

– Я не такая! – вспыхнула Максимова.

Ага, я не такая – я жду трамвая!

– Я помню другие сцены из нашей совместной пьесы – коротко ответил я – Или вы, Мария Викентьевна забыли о тех страстных ночах, что мы провели вместе?

Девушка еще сильнее покраснела.

– Это было до ваших, Петр Федорович других пьес. Или вы забыли о Тане Харловой, казнях, да полюбовницах ваших из дворянок?!

– Нет никаких полюбовниц – дворянок – опешил я – За Харлову извиняться не буду, казнь також с помилованиями прошла. Не благодаря ли вашей, кстати, просьбе?

– А княжна эта? – Маша уперла руки в боки – Все крутится и крутится вокруг!

– Так это же… – и тут я запнулся, пытаясь придумать хоть какое – то объяснение, почему Курагина была все еще при дворе в Казани.

– Так я и думала! – девушка подхватила корзину с земли – Мне пора.

– Маша!

– И вот что, Петр Федорович. Анджей Ожешко уже сватался ко мне – Максимова кинула на меня гордый взгляд – Он потомственный шляхтич из Полесья, его роду больше трехсот лет!

Выходит мой полковник не столько поляк, сколько белорус.

– Ах так! – я горько усмехнулся – Совет да любовь вам будущая госпожа Ожешко!

Я круто развернулся и быстрым шагом вышел из прохода между медицинскими палатками. Внутри все кипело, но я себя сдерживал. Впереди у меня самая важная битва летней кампании – я не могу себе позволить сорваться и потерять голову из – за юбки.