Текст книги "Искатель. 1979. Выпуск №2"

Автор книги: Алексей Азаров

Соавторы: Владимир Щербаков,Гюнтер Шпрангер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

Шельбаум невольно посмотрел на ширму. Он не верил ни единому ее слову.

– Не думайте, – медленно сказал он, – что сможете продолжать игру до бесконечности. У кого-то однажды лопнет терпение.

Ковалова сняла шляпу и положила ее рядом с собой.

– Если вы хотите меня упрятать, то почему вам не сделать этого сейчас?..

– Я говорю не о себе, – возразил Шельбаум. – Речь идет о секретной службе, на которую вы работаете.

Ковалова продолжала, сидеть спокойно, но взгляд ее заметался.

– Вы вмешиваетесь в дело, которое вас совершенно не касается, – сказала она. – Вы полагаете, что можете заработать на нем политический капитал?

– Ничего, кроме хлопот, – ответил Шельбаум. – Но вы получите куда больше.

– Гадание в расчет не принимается, – сказала Ковалова.

– Я не гадаю, а лишь размышляю…

– К чему же сводятся ваши размышления?

– К тому, что вы работаете на двух хозяев. Дело становится еще более доходным, если его оплачивает и ЦРУ.

Рука Коваловой чуть-чуть сдвинулась вправо, к сумочке. Шельбаум не придал значения этому жесту.

– Вы преподносите мне все новые и новые сюрпризы, – сказала она. – Смею я узнать от вас, какую выгоду приносит наш разговор?

– По-видимому, вы хотите довести до конца то, что не удалось вашему другу Фридеману.

Ковалова спрятала руки на груди. «Возможно, так легче скрыть нервозность», – подумал Шельбаум.

– Не называйте его моим другом, – сказала она. – Я его просто не выносила.

Шельбаум кивнул и продолжал развивать свою мысль.

– Охотно верю. Он играл первую скрипку, вы же были всегда на втором плане. Лишь с его смертью вам представился случай проявить себя. Дело было достаточно важным. Копия ведь иногда может стоить не меньше, чем оригинал.

– Ах, копия. Поэтому я и устранила Фридеманов, а заодно и господина Деттмара?

– Я не прочь пофантазировать, – ответил обер-комиссар. – Вы меня вдохновляете. До сих пор я предполагал, что вы лишь рассылали анонимные письма.

Ковалова встала.

– Есть у вас ордер на арест или разрешение на обыск квартиры? Если нет, то прошу покинуть мой дом.

Шельбаум также встал.

– Я ухожу, – сказал он. – Надеюсь, что мои намеки вдохновят вас на размышления. Доску мы скоро отыщем.

Не без внутренней удовлетворенности закрыл он за собой дверь. Но очень скоро понял, что битву с ней проиграл и на этот раз.

* * *

На следующее утро в кабинет Шельбаума вошел Нидл с письмом в руках.

– Это меня больше не касается, Алоис, – сказал обер комиссар. – Обер-полицайрат на месте, передайте ему.

– В данный момент его нет, – возразил инспектор. – Он сидит наверху, у начальника комиссариата Прессница и, по-видимому, ведет беседу о выгодах полицейской службы во франкистской Испании.

Шельбаум впервые заметил следы иронии в словах Нидла.

– Несмотря на это, – сказал он, – доложите.

– Письмо адресовано вам.

Шельбаум с неохотой взял конверт, вынул из него записку, прочитал и протянул инспектору.

Записка содержала одну-единственную фразу, напечатанную на машинке: «Копия известного документа у Нины Коваловой».

– Вы, конечно, понимаете, Алоис, о чем идет речь, – сказал Шельбаум. – Достаточно вспомнить встречу под аркой на Мексикоплац.

– Отправитель тот же?

Шельбаум покачал головой.

– Едва ли. Разве она станет выдавать себя?

Особого удивления Нидл не высказал.

– Следовательно, вы считаете?…

– Да, я считаю.

– Тогда кто-то жаждет ей отомстить, – сказал инспектор.

– Совершенно очевидно. Правда, я не знаю, достаточно ли умно он поступает. – Шельбаум потер подбородок. – Послушайте, Алоис. Допустим, я совершенно не знаю, где находится Видингер. Следовательно, я вынужден его замещать. Посему вы получаете задание заняться Коваловой.

– Без ордера на арест и разрешения на обыск? – спросил Нидл.

Шельбаум рассмеялся.

– Ничего подобного нам не дадут. Просто задайте ей трепку, заставьте ее попотеть. Мне нужно доказательство, что и секретную службу она водит за нос.

Нидл нахмурился.

– Если я ничего не добьюсь?

– Тогда приведите ее сюда. Временное задержание. Устранение препятствий на пути установления истины по делу Фридемана. Или придумайте что-нибудь еще в этом духе.

– Вы навлечете на себя неприятности, – предупредил Нидл. – Отделу «С» это не понравится.

– Все учитываю, – прервал Шельбаум. – Но если я буду держать Ковалову здесь, то с деликатной суетой вокруг нее будет покончено. Тогда займутся расследованием. Некоторые лица весьма разочаруются, когда обнаружат, что она работает еще и на другую секретную службу.

– Вы уверены?

– После вчерашнего посещения у меня не осталось и капли сомнения.

Нидл решительно кивнул головой.

– Сделаю все в лучшем виде, но на душе у меня неспокойно.

После ухода Нидла Шельбаум набрался терпения и стал ждать. Он слышал, как вернулся Видингер, как он вызывал в свой кабинет Маффи. Они о чем-то долго беседовали. Когда Маффи спустя некоторое время принес Шельбауму какую-то бумагу на подпись, то обер-комиссар чуть не расхохотался. Маффи буквально распирало от чувства собственной важности. Это могло говорить лишь об одном: сделка состоялась. Маффи решился, и Видингер теперь должен выполнить обещание.

Вскоре Видингер уехал в полицейскую тюрьму. Цель его визита Шельбаум узнал от дежурного инспектора, который, со служебным рвением громко докладывал, что арестант Кёрнер передается в распоряжение господина обер-полицайрата для допроса в камере. Посещение тюрьмы для допроса обычно не практиковалось. Шельбаум решил, что Видингер намерен взять в оборот Ловкого.

Нидл возвратился неожиданно быстро. Он тщательно прикрыл за собой дверь и положил на письменный стол Шельбаума пакет.

– Для вас, – лаконично сказал он. – Передала ее домработница.

– Следовательно, Ковалова отсутствует? – спросил обер-комиссар.

– Вчера вечером она уехала в Эронар, – ответил Нидл. – Там еще были билеты на Монреаль. Сейчас, – он взглянул на часы, – как раз время отлета.

– Она успела, – сказал Шельбаум. – Ее отлет, по крайней мере, освободит нас от упреков.

В дверь постучали, и в кабинет заглянул Маффи.

– От дежурного звонил шеф, – с важностью сказал он. – Судебный следователь приглашает его к себе по делу Лайнцера. Я должен сопровождать его, К обеду мы вернемся.

– Поезжайте, – коротко бросил Шельбаум, разворачивая пакет. В нем лежало восемь блокнотов, множество отдельных листков и письмо. – Блокноты Фридемана, – сказал Шельбаум. – Мы почти у цели.

Он развернул письмо.

– Интересное чтиво, Алоис, – сказал обер-комиссар. – Послушайте-ка:

«Дорогой Шельбаум! В своих догадках Вы были близки к истине. До Вашего вчерашнего визита я вовсе не намеревалась так неожиданно покинуть страну. Но то, что Вы узнали или о чем догадались, побудило меня принять срочное решение. Возможно, у Фридемана нервы были более крепкими. Но я женщина. К тому же только после его смерти я узнала, о чем шла речь. Тем, чего мне удалось добиться, я обязана прежде всего дилетантизму секретной службы. Передайте привет этим господам от меня.

Убийца Фридемана мне известен, я наблюдала за ним. Через него мне удалось подобраться к сейфу и заполучить блокноты и другие материалы. Прилагаемое используйте, как сочтете нужным. В блокнотах отсутствуют листки, которые я разослала различным людям, в том числе и Вам, и также записи, которые касаются лично меня. Их я сожгла.

Я оставила у себя кое-какие и другие материалы. Но зато среди бумаг, которые я посылаю вместе с блокнотами, Вы найдете листок с моими пометками, которые облегчат Вам реконструкцию прошлого Фридемана. Не буду называть убийцу. Вы сами поймете это. Наверное, не ошибусь, если предположу, что на его совести лежит и Деттмар.

Не трудитесь разыскивать меня. Когда Вы получите пакет, я буду за границей.

Рада знакомству с Вами и весьма сожалею, что такой способный человек, как Вы, терпит притеснения от дураков.

Ваша Нина Ковалова».

Он опустил письмо.

Нидл ухмыльнулся.

– Неплохая оценка, – сказал он. – Другие ей не так симпатичны.

– Довольно шуток, – проворчал Шельбаум. – В нашем распоряжении время до обеда. Мы должны попытаться использовать блокноты и все прочее.

Они работали почти до двенадцати часов. Затем Шельбаум позвонил гофрату и доложил ему, что в деле Фридемана наконец-то наступает решающая фаза.

– Доктор Видингер на беседе у судебного следователя, – сказал он. – Полагаю, что действую полностью в его духе, если прошу о назначении экстренного заседания.

На календаре гофрата было помечено множество других дел. Он переспросил, действительно ли дело срочное и нельзя ли перенести заседание на завтра или послезавтра.

– Я опасаюсь, что это не устроит отдел «С» министерства внутренних дел, – сказал Шельбаум. – Мы должны пригласить оттуда представителя.

– Кого вы предлагаете еще?

– Судебного следователя по делу Фридемана и господина старшего прокурора.

Гофрат вздохнул.

– Хорошо. Скажите Видингеру, когда он вернется: у меня в пятнадцать часов.

Шельбаум положил трубку.

– Кое для кого готовится горькая пилюля, Алоис, – сказал он.

– Как вы хотите изобличить убийцу?

– Об этом, можно не беспокоиться. Он у нас в руках. Я теперь начинаю догадываться, что имела в виду Ковалова.

– Именно?

– Да, с этой доской…

* * *

Когда Ланцендорф остановился у садовой калитки перед домом Фазольда, ему самому еще не было ясно, чего он хочет от художника. Скорее всего это был приступ отчаяния, причиной которого послужил отказ Карин от дружбы с ним. Карин продолжала считать, что раз ее дядя оказался преступником, то она не имеет права претендовать на внимание порядочных людей.

Не дождавшись ответа на свой звонок, Петер вошел в сад. Слева от дома до самого Старого Дуная тянулся поросший травой откос. Рядом с трухлявым мостком в заросшей камышом воде стоял Фазольд в высоких резиновых сапогах, выталкивал лодку на берег. На прибрежном лугу был заготовлен кругляк, предназначенный для перетаскивания лодки под веранду.

– Добрый день, господин Фазольд, – вежливо поздоровался молодой человек.

Художник вытолкнул лодку на берег, затем приподнял ее носовую часть и положил под дно первый деревянный ролик. Он мрачно хмурился и, казалось, не замечал Ланцендорфа.

– Извините, что я пришел без предупреждения.

Фазольд распрямился, тупо посмотрел на воду.

– Там она жила, – сказал он. – Там…

Молодому человеку стало не по себе: Фазольд производил впечатление не вполне нормального человека.

– Господин Фазольд, я пришел из-за Карин…

– Из-за Карин? – повторил художник, поворачиваясь. – Хорошая девушка, прекрасная девушка. Я ее обязательно нарисую.

– Как жаль, что ее родственники убиты, – мрачно сказал Петер.

– Убиты? – переспросил художник. – Вальтер Фридеман покончил с собой после того, как удушил жену.

Беглая улыбка скользнула по лицу Ланцендорфа.

– Этому никто не верит. Я говорил с инспектором, и он мне показывал фотоснимки.

– Что за снимки? – с тревогой спросил Фазольд.

– Фотоснимки причальных мостков, – ответил Ланцендорф. – Фридеман наступил на краску, и следы остались на досках. Их нет лишь впереди. Как раз это и заставило задуматься полицию. Инспектор говорил со мной о доске…

– О доске? – прошептал Фазольд, бледнея.

– Да, о доске, – сказал Петер. – Разве вам Карин не говорила, что мы использовали вашу лодку для прогулок? С этой доски я упал на дно лодки и вымочил штаны.

Он поднял доску среднего сиденья.

– Все еще не закреплена, – сказал Петер. – Надо бы ее закрепить.

– Положите на место! – взвизгнул Фазольд.

Но Ланцендорф уже снял доску и перевернул ее.

– Почему вы так нервничаете? – спросил он удивленно.

Взгляд его упал на небольшое желтое пятно на доске. Вереница мыслей пробежала в его голове: пятна на причальном мостке, это пятно, недостающие восемьдесят сантиметров, поведение Фазольда…

– Или это имеет отношение к смерти Фридемана? – тихо спросил он и поднял голову.

Фазольд с искаженным лицом занес весло для удара. Ланцендорф хотел уклониться, но споткнулся, и удар лопастью весла пришелся по голове. Он упал. В полуоглушенном состоянии он видел художника, вновь угрожающе двинувшегося на него. В то же мгновение Петер услышал сухой щелчок и увидел незнакомого мужчину, который, перепрыгнув через него, бросился на художника.

* * *

Господа, собравшиеся за круглым столом у гофрата, были явно озадачены. Письмо Коваловой, которое Шельбаум зачитал стоя, застало их врасплох, «Большего они и не заслужили, – думал обер-комиссар, – и прежде всего оба чинуши из отдела «С» министерства внутренних дел: начальник секции с жабьим выражением лица и его надменный секретарь».

Однако эти господа подготовили сюрприз. Они привезли с собой пожилую даму и настояли на том, чтобы протокол вела именно она, и только она одна, и чтобы сам протокол был строго секретным. «Кое-чему опять уготовано исчезнуть в министерских сейфах», – подумал Шельбаум.

Гофрат, сидевший под портретом федерального президента, как всегда, улыбался. Но улыбка его на этот раз была весьма натянутой, поскольку начало заседания ничего приятного не обещало.

Гномообразного старшего прокурора обуревали заботы иного рода. Он видел надвигавшуюся гору работы, которой ему пред стояло посвятить остаток своей службы, и не было никого, на кого можно было бы перевалить эту гору. Он был прикован к ней, точно Сизиф к своей каменной глыбе.

Видингер тоже был погружен в размышления. Он думал о позорном скандале, который разыгрывался, нанося непоправимый ущерб ССА, и не видел пути приостановить его. Если записи Фридемана станут достоянием общественности, то его разговор с Ловким окажется бесполезным. Самое скверное заключается в том, что ССА за все потребует ответа от него. Ведь он сидит на таком месте, где можно переставлять стрелки. Но Шельбаум обставил его, и никаких контрмер пока нельзя предпринять…

Наиболее уютно чувствовал себя толстый добродушный судебный следователь. Ландесгерихтсрат Циргибель вел себя очень спокойно. Успех или неуспех – ему все равно.

Инспектор Нидл сидел рядом с Шельбаумом, готовый ко всему. Он чувствовал, что обер-комиссар идет по тонкому льду. Ему не нравилась атмосфера подобных заседаний. Лучше бы оказаться на месте Маффи, которого еще до заседания Шельбаум послал к Старому Дунаю. Правда, на Маффи поручение подействовало точно холодный душ: он вернулся из тира с сенсационным известием, за которое ожидал по меньшей мере похвалы. То, что во время стрельбы рассказал ему коллега из группы Линдорфера, могло служить косвенной уликой в деле убийства Фридемана, но Маффи по своему легкомыслию утратил симпатию Шельбаума и должен был удовольствоваться его сухим «спасибо».

– Позвольте обратиться к содержанию материала, – сказал обер-комиссар, указав на блокноты и папку, которые лежали перед ним. – Я ограничусь наиболее существенным в интересах следствия.

Он открыл папку и вынул один листок.

– Человек, называвший себя Вальтером Фридеманом, из Баварии, уроженец города Кобурга. Родился в 1911 году в семье торгового инспектора Аугуста Цондрака и звался в действительности Виктор Цондрак. Его родители умерли рано, и он воспитывался у родственников. Еще в седьмом классе он был вынужден покинуть гимназию после того, как директор застал его с дочерью дворника. Затем учился на садовника. В 1929 году, когда нацисты добились большинства в городской управе Кобурга, вступил в гитлерюгенд, перешел в отряд штурмовиков, получил звание лейтенанта и работал в финансовом управлении города. В 1934 году теряет занимаемый пост. Несколько лет спустя Цондрак вступает в эсэсовский полк «Германия», и с этого начинается его новая карьера. Во время войны отмечается его служба в различных спецкомандах в Югославии, Польше, Венгрии.

Шельбаум бросил взгляд на скромно потупившегося Видингера, который, как офицер вермахта, также служил в Венгрии.

– В чине старшего лейтенанта войск СС Цондрак некоторое время был адъютантом эсэсовского генерала Везенмайера, уполномоченного нацистского правительства, который организовал грабеж бесценных произведений искусства в Венгрии, – продолжал Шельбаум. – По его приказу Цондрак в марте 1945 года посетил так называемую «Альпийскую крепость», чтобы подыскать штольни горнорудных разработок под склад произведений искусства. Тогда он и вступил в контакт с администрацией концлагеря в Эбензее…

– Извините, – прервал старший прокурор. – Судя по тому, что числится за этим человеком, он является военным преступником. Но я не припоминаю, чтобы он был в соответствующих списках.

– Я как раз перехожу к этому, господин старший прокурор, – сказал Шельбаум. – После зачисления в войска СС он взял себе фамилию Келлер. Такова была девичья фамилия его матери. «Цондрак», по-видимому, для него звучало недостаточно по-немецки. А Келлер числится в списках военных преступников.

Старший прокурор кивнул, и Шельбаум продолжал:

– Когда союзники приблизились к лагерю, администрация удрала. Цондрак получил задание скрыться, прихватив с собой тысячу пятидесятидолларовых банкнотов лагерного производства, и при необходимости оказывать помощь коллегам. Кстати, один из банкнотов всплыл совершенно недавно. Инспектор Маффи видел его в воскресенье в портмоне одного из посетителей ипподрома. Банкнот достоинством в пятьдесят долларов был в тот день разменен в кассе тотализатора, а в понедельник австрийский банк признал его фальшивым и передал на доследование группе Линдорфера.

– Откуда известно, что это был как раз тот самый пятидесятидолларовый банкнот? – спросил толстый судебный следователь.

– Поскольку это единственный банкнот, который был разменен в тотализаторе, то кассир заметил его владельца, – ответил Шельбаум. – Он смог описать его. Это был тот же человек, на которого обратил внимание Маффи.

– Тогда должна существовать связь между этим человеком и Цондраком, – сказал судебный следователь, – точнее даже, между ним и смертью Цондрака.

– Она и существует, – сказал Шельбаум. – Но не прослеживается до того времени, когда Цондрак носил форму эсэсовца. Когда он отважился – естественно, уже в гражданском обличье – бежать из своего убежища, то столкнулся в лесу с двумя бывшими заключенными из концлагеря Эбензее. Они опознали его и хотели задержать, чтобы передать оккупационным властям, но Цондрак убил их, а отпускные документы забрал себе. Позднее он объявился в Вене под именем одного из убитых арестантов, что в неразберихе послевоенного времени было не так трудно сделать. Он стал Вальтером Фридеманом. Для документов другого убитого он также подыскал хозяина.

– Настоящий Фридеман имел родственников или друзей? – спросил старший прокурор.

– Цондрак, естественно, разузнал об этом, – сказал Шельбаум. – Однажды отыскалась маленькая девочка, его племянница, которую Цондрак вынужден был забрать к себе, чтобы не возбуждать подозрений. Он заставил свою жену привезти девочку из Инсбрука и поместил ее в интернат в Граце. Кстати, женился он 1944 году. Жена его была тогда сотрудницей службы воздушного оповещения в Будапеште. Чтобы замести все следы, он женился на ней вторично в 1947 году уже под именем Вальтера Фридемана.

Шельбаум взял стакан со стола и отпил глоток.

– На фальшивые доллары, – продолжал он докладывать, – Цондрак организовал кредитное бюро «Деньги для каждого».

Он помогал скрываться или оказывал другую помощь различным людям, разыскивающимся за военные преступления. По его заданию изготавливались фальшивые паспорта, водительские права, продовольственные карточки, словом все, что тогда требовалось. Дважды ему грозила опасность быть опознанным. В обоих случаях он ответил убийством. Первой жертвой был пенсионер Лебермозер, второй – студентка художественного училища Эллен Лоренци.

Улыбка исчезла с лица гофрата. То, что Цондрак ни разу не был схвачен, подрывало авторитет его службы. Шельбаум отложил листок в сторону.

– Цондрак не только поддерживал прежних эсэсовских коллег, не только заботился о своем кармане. Он занимался политикой и был агентом секретной службы, что приносило ему дополнительный доход. По заданию ЦРУ он работал над тем, чтобы известный документ был возвращен хозяину. С помощью некоего Каррингтона был устранен Генри Плиссир из французской разведки. Об этом господа из министерства знают лучше меня.

Начальник секции вперил свой жабий взгляд в портрет федерального президента и не подал виду, что его это беспокоит.

– Правда, одного они не знали, – сказал Шельбаум. – Цондрак имел помощника в лице хозяйки «Черкесского бара» Коваловой. Безделье ей наскучило, и она нашла дополнительные приработки у нашей секретной службы, от которой, по всей видимости, ускользнуло, что она работала на двух хозяев.

Секретарь из министерства начал покашливать. Похоже, он собирался что-то сказать, но предупреждающий взгляд начальника секции остановил его.

– Существовала копия известного документа, – продолжал обер-комиссар. – Найти ее Цондрак уже не мог, и вместо него этим делом занялась Ковалова. Она добилась успеха. Тем самым стране, с которой мы находимся в наилучших отношениях, оказана большая услуга. Теперь никто не обвинит ее в глазах общественности во вмешательстве во внутренние дела другого государства. В этом смысле наша секретная служба может быть спокойной.

Он остерегался вкладывать слишком много иронии в свои слова, поскольку секретарь смотрел на него все угрюмее, а начальник сосредоточенно писал какую-то записку.

– От кого же она получила копию документа? – спросил старший прокурор.

Шельбаум пожал плечами.

– Я лишь догадываюсь. Об этом можно с уверенностью говорить только после уточнения.

– Эту бабу надо немедленно доставить сюда! – потребовал судебный следователь.

– Вчера вечером она покинула Австрию, – сказал Шельбаум.

– Тогда нечего ею заниматься, – заметил старший прокурор.

Впервые заговорил начальник секции.

– Ковалова нас не интересует, – заявил он. – Мы не хотим судебного преследования, даже если оно и обещает успех. Могу вас заверить, что мы находимся в полном согласии с мнением господина министра.

Он встал и обошел стол.

– Я должен попросить вас, господин обер-комиссар, передать нам материал и адресованное вам письмо Коваловой. Расписку в получении я подготовил. Все, что относится к секретной службе или уходит в политическую сферу, по возможности не должно упоминаться на процессе по делу Фридемана. Я излагаю точку зрения господина министра.

Видингер вдруг оживился. Все, что уходит в политическую сферу… Какие хорошие слова! Скандал предотвращен, и он мог вздохнуть свободно. Его беседа с Ловким не была напрасной. Она будет дополнительной гарантией.

«Так я себе и представлял. – подумал Шельбаум. – Замять и скрыть события, а политических противников схватить руками в лайковых перчатках». Он видел, как просветлели лица гофрата и старшего прокурора. Им указан наиболее удобный путь отступления.

– Что же с убийцей? – медленно спросил Шельбаум.

– С каким убийцей? – спросил судебный следователь.

«Мой бог, – подумал Шельбаум. – Они, кажется, совсем забыли, что за последние две недели дело Фридемана стоило трех человеческих жизней».

– Убийцей Цондрака и его жены, – сказал обер-комиссар. – Одновременно по-видимому, и убийцей Деттмара.

– Где же он у вас? – спросил судебный следователь.

– У нас его нет, но я знаю, кто он.

Гномообразиый старший прокурор взорвался:

– Почему вы позволяете ему гулять на свободе?

– Я могу его уличить во многом другом но не в этих убийствах, – сказал Шельбаум.

– Почему вы не арестуете его на основе имеющихся улик?

– Не хочу упреждать отдел «С», – сказал Шельбаум. – Воз можно, он намерен осуществить арест.

Начальник секции из министерства внутренних дел покачал головой.

– Оставьте его себе, – сказал он и, обращаясь к старшему прокурору, добавил: – Судите его, но при этом учтите мнение господина министра. До свидания, господа.

Сопровождаемый секретарем и пожилой дамой, которая взяла с собой протокол, он вышел из кабинета. Старший прокурор невинно что-то проворчал.

– Я надеюсь, вы найдете доказательства, – сказал он Шельбауму. – Доказательства неуязвимые и неопровержимые.

Зазвонил телефон. Трубку взял сам гофрат.

– Эксперты – сказал он Шельбауму. – Установлено, что на рукоятке ножа которым был убит Деттмар, обнаружена типографская краска.

– Типографская краска! – вскричал обер-комиссар – Первое доказательство! Идемте, Алоис! Извините нас, господа.

* * *

– Какая красота, – сказал Шельбаум.

В водах Старого Дуная купалось вечернее солнце, и вместе с его отражением в легком розовом свете колебалось очертание веранды. Обер-комиссар сидел за рабочим столом Фазольда и добродушно рассматривал стоявшего перед ним Ланцендорфа.

Молодой человек ощупывал бинт вокруг своей головы и болезненно морщился.

– Если бы не господин Маффи, то лежать бы мне в гробу, – сказал он.

Шельбаум согласно кивнул. Вместе с Нидлом он подъехал к дому художника сразу после того, как Маффи перепрыгнул через забор и обезоружил Фазольда. Ланцендорф отделался легким ранением. Фазольда же Маффи ранил в руку, и в данный момент врач оказывал ему первую помощь. «Беда с этим Маффи, – думал Шельбаум, – у него прекрасные профессиональные качества и так мало человеческих».

– Фазольд действительно?… Я думаю, он фактически является?… – Ланцендорф был не в состоянии заканчивать фразы.

Шельбаум вновь согласно кивнул.

– Если у вас нет больше вопросов, я пойду домой, – устало произнес Ланцендорф.

– Заблуждаетесь, дорогой мой. Вы поедете к Карин Фридеман.

– Вы же знаете, что это бесполезно.

– Случайно я осведомлен лучше вас, – сказал Шельбаум и взял конверт со стола. – Пока на вас наматывали тюрбан, я написал Карин это письмо. Передайте его, и все будет в полном порядке.

Он сунул конверт ему в руку и вышел вместе с Петером в сад, вход в который охранялся двумя полицейскими. Вокруг дома толпились любопытные, и Шельбауму с трудом удалось пробиться к машине.

– Передайте привет Карин. Утром в субботу я буду у нее. Большого счастья вам, молодой человек, – сказал он, прощаясь.

Затем Шельбаум вернулся в дом. Из коридора он открыл дверь в спальню. Фазольд сидел на кровати, врач накладывал ему бинт на раненую руку.

– Легкое ранение в мякоть, – сказал врач, упаковывая свои инструменты. – Можете спокойно начинать допрос.

– Тогда приступим, Алоис, – распорядился обер-комиссар и вместе с Нидлом прошел на веранду.

Маффи придвинул к письменному столу стул для Фазольда, а сам с блокнотом в руке приготовился вести протокол.

– Опустите шторы, Маффи, – сказал Шельбаум и повернул настольную лампу так, чтобы она светила в лицо Фазольду. – Одно уясним с самого начала, – медленно начал обер-комиссар. – Вы не художник Вернер Фазольд, и его вы никогда не знали. Последнее в вашу пользу.

Фазольд даже не пошевелился.

– Поэтому вы не знали и настоящего Фридемана, зато куда лучше знали того, кто выдавал себя за него, – продолжал Шельбаум. – О вашем прошлом нам известно. Поправляйте меня, если я в чем-то ошибусь. По-настоящему вас зовут Андреас Ортвайн, вы родились первого марта 1918 года в Клагенфурте. Профессия: художник-дизайнер. Перед войной вы были за мошенничество осуждены военным судом Кремса на три месяца тюремного заключения.

– Все так, – глухо произнес мнимый Фазольд.

– Во время войны вы еще два раза были наказаны в судебном порядке, – продолжал Шельбаум. – Один раз земельный суд в Айзенштадте осудил вас на пять месяцев за подделку документов. Второй раз вы были заключены на полгода в колонию за воровство и бродяжничество. Странно, что вы не призывались в армию.

– У меня врожденный порок сердца.

– Он-то, по крайней мере, настоящий? – спросил Шельбаум.

Но Ортвайн на это не ответил.

– Ну хорошо, – сказал обер-комиссар. – Для нас это не имеет значения. Последние данные говорят о том, что перед приходом союзников вы работали на одном военном заводе в Вельсе. Чем вы занимались потом?

– Когда пришли американцы, я бежал в горы, – ответил Ортвайн, – а когда все успокоилось, уехал в Вену.

– Где вы и повстречались с Цондраком?

– Да.

– От Цондрака вы заполучили документы настоящего Фазольда. Зачем?

– Я хотел избавиться от прошлого, – ответил Ортвайн. – Я хотел наконец начать нормальную жизнь гражданина. Подобного случая могло больше не представиться.

Шельбаум покачал головой. Цондрак и его жена, Бузенбендер, а теперь вот и Ортвайн – все они после войны влезли в чужие шкуры и верили, что смогут начать снова. Но прошлое оказалось сильнее, и от него, как оказалось, не убежишь.

– Вы знали, кому принадлежали документы? – медленно спросил он.

– Цондрак, которого я тогда принимал за Фридемана, рассказывал мне, что он был с этим Фазольдом вместе в концентрационном лагере, – ответил Ортвайн. – Вскоре после освобождения он умер от истощения. Фридеман, я имею в виду Цондрака, хотел помочь мне начать новую жизнь. Поэтому, и дал документы.

– Вы ему поверили?

– Многому верят, когда хотят поверить.

– Когда же вы заметили, что крылось за этим в действительности?

Ортвайн несколько оживился.

– Через несколько дней, – произнес он с ненавистью в голосе. – Цондрак предложил мне работать на него, то есть заниматься подделкой. Я не согласился. Тогда он начал угрожать, что пришьет мне убийство Фазольда. Он был убит как раз в той местности, где я прятался после прихода американцев. Алиби у меня не было.

– Никогда бы он на вас не донес, – сказал Шельбаум, – иначе ему надо было рассказать о себе. Когда вы узнали, кем он был в действительности?

– Из его намеков я понял, что он был офицером СС. Мне стало ясно, что он сам убил настоящего Фридемана и настоящего Фазольда. Подлинное имя мне позднее сообщила его жена.

– Вы пытались разоблачить его?

– У меня не было прямых доказательств. Да я и сам порядком запутался. К тому же в его сейфе лежали мои прежние документы.

«Человек, с которым можно было сделать все, что хочешь», – подумал Шельбаум.

– От кого вы узнали подробности о жизни Фазольда в концлагере?

– Вместе с документами Цондрак передал мне длинное письмо, которое Фазольд после освобождения написал брату в Канаду. Он, кажется, был его единственным родственником, что было мне на руку. В письме описывалось все, что с ним произошло после ареста. Адреса в письме не было, да я его все равно бы не отослал…

– Вы показали мне другое письмо, от некоего Рингельблюма, и назвали другие адреса.

Ортвайн слабо улыбнулся.

– Они настоящие. Почта разыскала меня как получателя одной открытки Рингельблюма, адреса других добавились позднее. Ответы мои были краткими, а почерк Фазольда я знал. Личная встреча мне не грозила, поскольку авторы писем жили далеко отсюда.

– Почему вы утаили от меня, что Фридеман и Фазольд занимались в концлагере подделкой денег?

– Я сам фальшивомонетчик. Об этом говорят не очень охотно.

Шельбаум достал из нагрудного кармана записку и показал ее Ортвайну. Это была анонимная записка, в которой говори лось, что Ковалова владеет копией документа, исчезнувшего из посольства.