355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Алексей Поликовский » Россия загробная » Текст книги (страница 4)
Россия загробная
  • Текст добавлен: 17 октября 2016, 00:59

Текст книги "Россия загробная"


Автор книги: Алексей Поликовский



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Глава третья

1.

Веяли синие флаги тоталитарных демократов. Высоко поднятые в дымное московское небо, они слабо колебались, откликаясь на дыхание уже почти придушенного жаром, полумертвого ветерка. Автомобили, ехавшие по Тверской, в любопытстве притормаживали и вызывали истошные гудки у других автомобилей. Пушкин со своего постамента с задумчивой отрешенностью разглядывал дурацких потомков.

У сцены, воздвигнутой за ночь у памятника, стройными рядами стояли партийцы. Женщины были в синих косынках. Среди них преобладали статные и полные матроны то ли административного, то ли торгового облика. Среди косынок возвышался голый шар с вмятиной: голова депутата, помощника, охранника, боксера Славика. Прямо по центру, перед сценой, в мрачном сосредоточении стояла группа товарищей в черных дорогих костюмах – полный состав фракции тоталитарных демократов в Госдуме. Справа, выстроившись в колонну по два, в дисциплинированном молчании ждали начала митинга сто десять молодых людей в синих майках и красных боксерских перчатках на хорошо развитых руках. Это были боксеры из спортивных секций партии. Тоталитарные демократы из всех видов спорта предпочитали бокс как наиболее близкий их идеологии.

Огромный черный "Майбах" с черными стеклами, цифрами 111 на номере и с синим бьющимся флажком на капоте подкатил к кинотеатру "Россия". Сзади, впритык, припарковался квадратный "Гелендеваген" с охраной. Дверцы его мгновенно открылись, и несколько крупных мужчин с бритыми затылками ловко образовали живой щит вокруг лидера партии. Трепаковский был в оливкового цвета френче с двумя большими нагрудными карманами, в бежевых брюках со стрелками и в белых остроносых туфлях. Он шел в кольце своей охраны по бульвару, и вслед за ним уже бежали в волнении городские зеваки, и энтузиасты уличных зрелищ, и возбужденные политические маньяки, и молодые люди, у которых радостью близкой бучи светились лица, и обтрепанные мужчины с давно нестрижеными волосами, которые быстро поспевали вслед, надеясь, что им перепадет минута личного времени великого Трепака, который вот уже двадцать лет фиглярствовал и пророчествовал на просторах России.

Оливковый френч поднялся на трибуну. Остроносые белонеснежные туфли заняли позицию у микрофона. Покосившиеся было древки тут же встали прямо и теперь указывали остриями прямо в дымный московский небосвод. Флаги взметнулись и завеяли с новой силой. Женщины в синих косынках замолчали. Двести двадцать боксерских перчаток фирмы Everlast угрожающе качнулись, готовые дать в морду любому недругу любимого лидера. "Россия!", – воззвал в микрофоны Трепаковский, как обычно, с первой же секунды выступления беря самую высокую ноту. Это был его стиль: сразу громко и сразу быка за рога! – "Россия, я принес тебе весть!" Его голос метнулся над широкой Тверской, отразился от стен домов и вернулся к постаменту памятника. Люди на той стороне улицы, шедшие полакомиться американской котлетой в "Макдональдс", в удивлении оборачивались.

Еще совсем немного времени назад, завтракая у себя на кухне, лидер партии Трепаковский производил впечатление интеллигентного человека, который на досуге мирно коллекционирует советские подстаканники; но стоило ему выйти на трибуну и сказать первое слово, как он превращался в орущую без пауз бестию, которую как по наитию несло на вздыбленные горки всевозможных провокаций. И сейчас, видя веющие синие знамена родной партии – мое детище, мое детище! – и все увеличивающуюся у его белых остроносых туфель толпу, он ощутил приятное и привычное чувство освобождения. Его как будто отвязали от колышка, и он сорвался и полетел. Смысл его лихорадочной речи сводился к тому, что он единственный знает, как воспользоваться огромным открытием, сделанным великим русским ученым Вермонтом. И теперь пришел час, когда нищие и русские должны встать под синие знамена тоталитарных – да, слышите, тоталитарных! – демократов, потому что только синие знамена ведут к бессмертию. Да, только под синими знаменами – древки как будто еще сильнее подтянулись при этих словах, и ветер каким-то чудом реанимировался и задул, и по синему полотну побежали мягкие волны, – Россия пойдет в жизнь вечную, потому что смерти теперь больше нет. "Смерти больше нет, вы поняли меня, мерзавцы?! – с внезапной яростью и свирепым выражением своего подвижного лица завопил он. – Смерти больше нет, это я говорю вам, я!я!я! – короткое "я" вылетало из его губ с шипением, как пробка из шампанского, и вообще весь он уже шипел и исходил яростью и готов был закрутиться, взвиться и вцепиться кому-нибудь зубами в ухо. – Смерти нет и не будет, и запомните, что первым это сказал вам я, потому что только у меня слова не расходятся с делом! Я вам это обещал, и я вам это дам!" Нет нужды говорить, что ничего подобного он никому никогда не обещал, но это не имело ни для него, ни для его слушателей никакого значения.

"Я пойду в поход на Кремль, и за мной пойдете вы все, нищие и русские!", – провозгласил Трепаковский. Он провозглашал это уже лет десять подряд, и это воспринималось всеми как политическая аллегория и красивая ораторская фигура, не имеющая практических последствий. Так это было понято и сейчас. Люди ждали другого, того, чем непременно кончались все публичные выступления Трепака. И вот он обернулся к охране и сказал: "Давай!" В руках охранников возник чемоданчик советских времен, коричневый, с обитыми железом углами и болтающейся ручкой. Сотни человеческих глаз ели этот побитый старый чемоданчик так, как будто именно в нем и хранилось счастье и жизнь вечная. Не успел один из охранников открыть чемодан, как Трепаковский сунул под крышку обе руки и тут же жестом человека, выпускающего голубя, швырнул их вверх. В жаркое летнее небо взмыли купюры. Задние ряды, вмещавшие в себя примкнувших зевак и случайных прохожих, рванулись вперед, сминая дисциплинированных партийцев, древки с синими знаменами заколебались, боксеры по команде перешли на шаг на месте, а на шар славикиного черепа вдруг обрушилась клюка долговязого инвалида, пробивавшегося к трибуне с целью вручить Трепаковскому ученическую тетрадку, содержавшую написанный от руки план спасения России от сионистов.

Началась буча. Трепаковскому почему-то было приятно смотреть сверху, как у самых мысков его белоснежных туфель в жарком комке возятся десятки тел и пялятся десятки лиц. Из водоворота высовывались руки и пытались ухватить денежные купюры, плавно съезжавшие с неба по спирали. Светясь зеленью, съезжали тысячные, и стыдливо краснели пятитысячные, умеющие ловко увиливать от человеческих рук. "Что он дает? Что он им дает?", – с ужасной жадностью во взгляде спрашивал у всех вдруг подбежавший человек. "Вы разве еще не знаете? Талоны на бессмертную жизнь!", – сказал кто-то. Человек посмотрел на всех диким взглядом и бросился в толпу.

2.

Голова у Ильи Вермонта превратилась в шар, разбрызгивающий синие искры. Иногда ее пронзали острые, болезненные мысли, и тогда искры начинали крутиться вокруг головы, образуя крутящийся с дикой скоростью нимб. Он не спал уже восемь суток, вернее, считал, что не спит восемь суток. На самом деле к нему в лабораторию на первый этаж периодически спускался с последнего, директорского, пятого, лично Лоренц-Валиулин и, мягко взяв под локоток, отводил на улицу, где у крыльца уже стояла большая черная Audi с шофером и охранником. "Илья Александрович, милый вы мой, вам надо поспать… вы нам дороги… и русской науке вы тоже еще пригодитесь", – ласково приговаривал академик, усаживая бледного физика с сумасшедшими глазами в машину. Но как только дверца захлопывалась и машина срывалась с места, увозя Вермонта в его однокомнатную холостяцкую квартирку с самодельной цветомузыкой, как ласковое выражение пропадало с лица академика и он мрачно возвращался в институт.

Окна на втором этаже института горели теперь даже по ночам. Там работала приехавшая из Москвы группа математиков, которая должна была проверить математический аппарат эксперимента, разработанный Вермонтом, и заполнить дыры, возникшие в расчетах из-за неустойчивости его мыслей и общей рассеянности характера. Вермонт готовился к эксперименту несколько недель и писал свои формулы и расчеты где придется: на полях местной городской газеты, на стене в кухне и даже на манжетах рубашки. Теперь же, лежа без сил в темноте своей единственной комнаты, глядя блестящими глазами в потолок, на котором крутились цветные пятна света, исходящего из двух цилиндров толстого непрозрачного стекла (Вермонт включал цветомузыку без музыки), он мучительно вспоминал, куда же подевал ту рубашку, на манжетах которой писал в припадке математической страсти два месяца назад. Неужели отдал в прачеч-ную? Об этом было страшно подумать. Из его груди вырвался стон.

Ему помогали, даже против его воли. Пока он бродил по лаборатории, искоса поглядывая туда, где за стеклом трио врачей-психологов беседовало с Чебутыкиным, люди из ФСБ со свойственной всем спецслужбам наглостью вскрыли его квартиру и учинили жестокий обыск. Они выкинули из шкафов все его белье, перетрясли книги, достали из ящика в ванной грязные рубашки и трусы и прощупали в них швы, сгрузили в целлофановый мешок все компакт-диски, найденные в квартире, и увезли их в свои подвалы. Они вытащили из ноутбука жесткий диск и увезли его тоже. Правда, все это делалось под предлогом заботы о Вермонте, и вместо изувеченного старенького ноута ему тут же выдали в институте новый, с двухъядерным процессором и терабайтом памяти. Илья подолгу сидел перед новеньким ноутбуком и иногда даже что-то писал в TeX. Писал и уничтожал. У него возникли какие-то новые, личные отношения с клавишей delete. Он ее полюбил вплоть до ненависти.

Математики, приехавшие из Москвы, вовсю крыли его в своих разговорах. Они не могли понять его логику. Дыры в его расчетах оказывались фатальными, его допущения вызывали мысль о безумии или сильном пьянстве. Кто-то предположил, что этот Вермонт или гений, или осел. Ему возразили, сказав, что ослы таким изощренным математическим аппаратом не обладают; но очень может быть, что прежде чем творить, он курил коноплю. Кульбиты и перевороты Вермонта ставили в тупик самых искушенных математиков. В то время, как они исследовали его расчеты и вглядывались в крупномасштабные фотографии, на которых были зафиксированы написанные на стене в кухне формулы, сам Вермонт лежал голый по пояс, в джинсах и полукедах на кровати, широко раскрытыми глазами глядел на бессмысленные цветные круги на потолке, и лоб его покрывался холодным потом. Фотографии, сделанные на его кухне, были развешаны в большом зале, куда математики сходились каждые несколько часов, чтобы под руководством еще одного академика сверить расчеты. В это время директор института Лоренц-Валиулин сидел в кабинете на пятом этаже, обхватив голову руками. Подглазные мешки отвисли еще сильнее. Он велел секретарше не пускать к нему никого. Он хотел сосредоточиться и подумать о самом важном, но ему не удавалось это в последние несколько суток, с тех пор, как идиот Вермонт зачем-то преодолел материю, разломал время и выписал сюда мертвеца Чебутыкина. Опасность сгущалась. Академику Лоренц-Валиулину грозило многое. Во-первых, он уже имел информацию о готовящемся письме сорока академиков, которые обвиняли его в шарлатанстве и обмане руководства страны. Во-вторых, он знал, что его заместитель за его спиной имеет сепаратные контакты с людьми из ФСБ, которые теперь кишмя кишели в кабинетах и коридорах института. В то время, как он вот так сидел, сдавливая виски своей большой представительной головы ладонями, два снайпера лежали практически у него на голове, слухач сидел в трубке его телефона, секретарша снимала копии со всех его бумаг и передавала мальчику в отлично сшитом костюме цвета стали, который еще имел наглость кокетничать с этой дурой. Все это было опасно, в высшей степени опасно, и он уже предчувствовал, что главная тайна вот-вот вылезет на свет. Собственно, сейчас Лоренц-Валиулин, преодолевая головную боль, режущую виски, и пытался понять, как будет реагировать и что предпримет, когда обнаружится, что дело вовсе не в математике, где так преступно и безумно наблудил юный дурак Вермонт, а в кое-каких других, очень прозаических обстоятельствах…

Директор института знал то, что знали вместе с ним сотни людей в Протвино, включая водителей рейсовых автобусов, парикмахерш, таксистов и даже сантехников, чинивших канализацию в туалетах института. Все это знали, и все-таки это оставалось тайной для наехавших из Москвы разведчиков и контрразведчиков, охранников и снайперов, полковников и подполковников, членов комиссий и работников аппарата, математиков и физиков. И вот теперь общеизвестный факт наглым багровым кукишем вставал перед потрясенным академиком с седыми бровями. Дело в том, что ускоритель, который был запущен по его разрешению для проведения планового эксперимента по программе старшего научного сотрудника к. ф-м.н. И.А.Вермонта, представлял собой гигантскую кольцевую трубу с дырами, которые возникли от многолетней бесхозяйственности и которые так и не успели залатать. Ускоритель, который должен был стать гордостью советской физики, так и не был достроен и уже более двух десятилетий являлся памятником великой эпохи. Но желание дать асимметричный ответ на швейцарский адронный коллайдер было так велико и имело такую сильную поддержку в некоторых весьма высоких кабинетах, что директор института физики высоких энергий вынужден был – или сам этого хотел? – подписать письмо, в котором заверял Академию, что под его руководством проведены следующие работы… и еще следующие работы… в результате чего ускорительно-накопительный комплекс протонов находится в состоянии, позволяющем произвести краткосрочный пуск, что продемонстрирует всему миру высокий уровень развития физики в современной России. Подписывая эту бумагу, академик Лоренц-Валиулин рассчитывал недолго погонять по трубе коллайдера какой-нибудь завалящий пучок и на том успокоиться. Большим успехом после двадцати лет простоя стал бы сам запуск махины с подземным туннелем в 21 километр. В результате два-три человека защитили бы кандидатские, кандидат наук Вермонт стал бы самым молодым в стране доктором, а по всем СМИ прошла бы информация, что в Протвино, на переднем крае современной физики, под руководством академика Лоренц-Валиулина, ведутся сложнейшие изыскания. Вместо этого они что-то передернули в устройстве мира и вызвали непредсказуемые реакции. Скромного научного успеха не получилось, зато теперь за стеклом сидел хитроумный совхозный шоферюга и морочил головы светилам психологии, прибывшим из института Сербского. Они раскалывали самых страшных маньяков и убийц, но перед шофером пасовали. По всем документам он был давно мертв, что не мешало ему требовать от врачей пива. Академик с ужасом подумал, что будет, когда обнаружится правда про дыры в ускорителе, и у него на лбу, как и у Вермонта, выступил ледяной пот.

3.

Милицейский спецназ подъехал в дому на Четвертой Магистральной улице в половине пятого. К этому времени авторитет-уголовник по кличке Шило удерживал в заложниках двух своих собутыльников уже более шести часов. Переговоры с ним шли непрерывно и по телефону (он потребовал положить ему на мобильник тысячу рублей, что было выполнено незамедлительно), и через хлипкую дверь квартиры, обтянутую кожзаменителем. Полковник милиции в светлой спортивной курточке, стоявший у двери и уговаривавший Шило сдаться без кровопролития, прекрасно понимал, чем рискует. Он знал, что Шило – бугай двухметрового роста, с синеватым черепом и раскрашенной татуировками грудью – стоит с той стороны тоненькой двери с обрезом в руках. Одно неловкое слово, и он выпалит в дверь из обреза. Так они и переговаривались.

Спецназ выгрузился из автобуса, у которого все окна, кроме лобового, были задернуты шторками. Автобус поставили за домом, так, чтобы Шило не мог увидеть его из окна. Два десятка людей в шлемах-сферах, в голубоватом камуфляже и черных бронежилетах абсолютно бесшумно зашли в подъезд и без единого слова рассредоточились по узкой лестнице с серой трубой мусоропровода. В это время полковник в светлой курточке делал последнюю попытку договориться.

– Шило! – позвал он через дверь. – Ты тут?

Никакого ответа. Полковник напряженно слушал, не прозвучит ли в тишине звук взводимого курка. Он прекрасно знал биографию уголовника. Тот уже четыре года был в розыске. На нем висели три убийства. Из тридцати восьми лет своей жизни он отсидел пятнадцать. Последний его срок был восемь лет. Семь месяцев назад его на свою беду опознал милиционер на входе в метро; Шило убил милиционера, выстрелив ему в голову из пистолета со спиленными номерами, и даже не изменил маршрута. Он съехал по эскалатору вниз, сел в поезд и спокойно уехал. Была там и еще одна подробность, о которой полковник тоже знал. Самообладание уголовника было таково, что он совершенно не забеспокоился в тот момент, когда автомат по непонятной причине отказался считывать информацию с его билета и переключать красный на зеленый. Не обращая никакого внимания на крики ужаса, раздававшиеся перед входом в метро, где лежал, истекая кровью, смертельно раненый милиционер, Шило обратился с жалобой к дежурной по станции, которая подошла к нему, взяла у него из рук билет и провела по считывающему устройству. Все это зафиксировала камера наблюдения.

– Тут я, – негромко сказал Шило, высовываясь в коридор из комнаты. Ствол в его руках поднялся, и его черная дыра смотрела в сторону двери. Шило боялся, что полковник подманит его к двери, с той стороны которой уже стояли спецназовцы с бронебойными винтовками. Они завалят его, стреляя через дверь. Поэтому он не подходил к двери и тоже напряженно прислушивался к каждому звуку. Так они играли с полковником в кошки-мышки.

– Шило, давай заканчивать, – по-свойски предложил полковник. – Я гарантирую тебе безопасность, если ты сдашься в ближайшие пять минут.

– А десять лет ты мне тоже гарантируешь?

– Это как суд решит, – сказал полковник. – Но если обойдемся без крови и заложники останутся целы, мы сможем кое о чем попросить судью… Ты нас знаешь. Все будет учтено, Шило.

Шило наклонил свою бритую голову с большим горбатым носом. Лоб у него был как будто стесан назад. Голова у него была непропорционально-маленькая относительно огромного тела. Он знал эту особенность своего строения и объяснял ее тем, что для его жизни мозгов много не нужно… да в маленькую голову и труднее попасть. Глаза на лице были узкие, лоб в морщинах. Сзади, за его спиной, в разгромленной комнате, со связанными за спиной руками сидели на полу двое его собутыльников, которых он, сам не зная зачем, взял в заложники. Взять с них было нечего. На столе у окна стояли недопитая бутылка водки, стаканы, банка с маринованными помидорами, открытая банка рыбных консервов. В окно был виден заставленный барахлом балкон с ржавыми прутьями и зеленой ребристой пластмассой.

– Ох, не верю я тебе, мент поганый, – добродушно сказал Шило. Этот огромный бритый мужик. как доисторический бронтозавр, отличался холодной кровью; сейчас, когда ментура обложила его со всех сторон, пульс у него был нормальный, и он совершенно не волновался. В отличие от полковника, который знал, что задача его по сравнению с начальным этапом переговоров изменилась и он теперь только тянет время, давая спецназу занять правильные позиции. Полковник сейчас очень волновался. На ступеньках лестницы, спинами к стене, чуть приподняв дула маленьких автоматов, стояли спецназовцы в шлемах с опущенными забралами. Двое поднялись на лестничную площадку и встали рядом с переговорщиком. Огромный спецназовец держал в руках кувалду. В своем круглом шлеме с черным непрозрачным стеклом он казался роботом.

– Даю тебе слово офицера, Шило, – снова начал полковник. В этот момент командир спецназа, стоявший на лестничной площадке пролетом ниже, сделал быстрый знак обтянутыми черной перчаткой пальцами, робот с шаром вместо головы отступил своими огромными ботинками на шаг, поднял кувалду и с размаха опустил ее на дверь. Дверь с треском вылетела из рамки. Двое в шлемах-сферах бросились в дверной проем, вслед за ними ринулись еще трое. Раздались дикие крики: «Всем на пол!»

Двое взятых в заложники собутыльников расширившимися глазами смотрели, как их недавний друг в один прыжок преодолел комнату и выскочил на балкон. Обрез он с такой силой швырнул в угол, что у него отлетел приклад. Резким движением уголовник перебросил длинную ногу с домашнем тапке без задника через решетку балкона. Тапок слетел с ноги и, переворачиваясь, полетел вниз. Милиционеры оцепления, подняв головы, в удивлении смотрели на вертящийся в воздухе тапок. Сверху Шило, смеясь и радуясь, видел их запрокинутые и потому искаженные лица. Один стал медленно поднимать руку с пистолетом. Еще несколько секунд Шило сидел верхом на решетке балкона в одном тапке и с ухмылкой глядел на группку генералов и полковников, стоявших под деревьями поодаль. Он все видел, все замечал.

В четырех метрах от него, в комнате, возникли две фигуры с круглыми головами пришельцев. Они молча грозили направленными в его грудь автоматами. За их спинами появился полковник в легкой курточке и с бледным мокрым лицом. Бутылка на столе опрокинулись, и водка лилась на пол. Водки было жалко!

– Шило, дорогой, кончай дурить! – затянул свою песню бледный полковник. – Давай без глупостей. Давай…

– Ты же слово офицера мне давал, сука! – добродушно ухмыльнулся небритый бугай со стесанным лбом, горбатым носом и маленькими острыми глазками.

– Шило, давай без глупостей. Зачем это нам? Не нужно никому. Суд учтет.

– А смерти больше нет, гражданин начальник, – сказал, улыбаясь, Шило, не чувствуя крови, которая струилась по его лицу из пробитого осколком стекла лба. Он не заметил, что вышел на балкон сквозь застекленную дверь. Боли он тоже не чувствовал. Он перебросил через проржавевшую решетку балкона вторую ногу, оттолкнулся задом от перекладины и, счастливо улыбаясь, полетел вниз таким, какой был – с осколком стекла во лбу и в тапочке на левой ноге.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю