Текст книги "Затон"

Автор книги: Алексей Фомин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Эпизод 12. Сосо. Петроград. 1917

Удача… А что такое удача? Это же очень просто. На этот вопрос каждый ответит. Удача – это, когда при самой поганой раздаче, при отвратительнейшей карте вдруг срываешь банк, потому что у остальных карта оказалась еще отвратительнее. Или опять же рулетка… Когда угадаешь. Но азартные игры подчиняются законам математической статистики, согласно которым ты не будешь ни в выигрыше, ни в проигрыше, если играешь достаточно долгое время.

Так значит удача не в том, чтобы сорвать банк, а в том, чтобы суметь после этого выйти из игры? Но это уже, как бы, и не совсем удача. Ибо в этом случае из области мистики, подарков судьбы мы переходим в область здравомыслия, трезвого расчета и каждодневной практики серых человеческих будней. И что же? Так-таки и не существует никакой удачи? Нет и не может быть никаких подарков от судьбы ни за отчаянную храбрость, ни за благонравие, ни за красивые глаза, наконец, а права кондовая народная мудрость, гласящая: что посеешь, то и пожнешь; что потопаешь, то и полопаешь?

«Нет, это не так!» – воскликнет каждый и приведет сколь угодно много примеров, свидетельствующих об обратном. Общий смысл этих примеров сводится приблизительно к следующему.

Двое возделывают свои участки. Один из них в поте лица пашет и пашет. И так каждый день, каждый год… До конца своей жизни. А результат – когда-то лучше, когда-то хуже… Но все это в пределах общепринятой нормы. А другой копнул пару раз, и на его участке забил нефтяной фонтан. Чем не удача? Самая, что ни на есть, настоящая удача! Правда, рассказчик при этом не станет обременять вас информацией о том, что впоследствии на владельца нефтеносного участка наехали хищные рейдеры и пустили его по миру в чем мать родила. Но это уже находится за пределами рассматриваемой темы. Или, как любят у нас сейчас говорить, это – не наш формат.

Так что же такое удача? И существует ли она вообще?

Сидя на жесткой деревянной полке, через окно остановившегося вагона Сосо со спокойным безразличием взирал на разномастную человеческую реку, затопившую перрон. Очень много людей в форме (война все-таки), но и штатской публики, среди которой сразу же бросались в глаза бывшие ссыльные, было немало. Ссыльные из общей массы выделялись даже не столько своим потертым, несколько затрапезным видом, сколько сумасшедшими, бешено горящими глазами и широкими, счастливыми улыбками. Вот оно! Свершилось! Столица великой империи стала столицей победившей революции! Не зря боролись, не зря мучились, не зря терпели, не зря голодали и мерзли! Все это не зря!

Ты что сидишь? – тронул его за плечо Лева. – Пойдем…

Нет. Не хочу толкаться, – ответил Сосо. – Подожду. Четыре года ждал, подожду еще пятнадцать минут. – Он усмехнулся в густые черные усы.

Ну, как знаешь. – Лева подхватил чемоданы и боком, держа один чемодан перед собой, вклинился в очередь пассажиров, спешащих на выход. – Завтра, как договорились.

Сосо поднял в прощальном приветствии руку. Много разных мыслей, наверное, теснилось в тот момент в головах у бывших ссыльных. Но, наверняка, у всех была одна общая: «Питер, наконец-то Питер! Уж теперь-то…»

Сосо не любил этот город. Город прямых улиц и строгих перспектив. Город недоверчивых и холодно-вежливых людей. Сосо отдавал себе отчет в том, что скорее всего в нем говорит некая провинциальная закомплексованность, но все же насколько ближе были ему и природное искреннее тифлисское веселье, и чумазое нефтяное бакинское братство, и московское намеренно-показное в пику Питеру, но все же непритворное радушие. И еще много, много других городов и городишек, раскиданных по просторам великой империи, там, где ему довелось побывать, и там, где он никогда не был, Сосо предпочел бы Питеру, если бы просто выбирал себе место для жительства. Пожалуй, единственное место, которое он сменил на Питер без сожаления, это – поселок Курейка Туруханского края.

Сосо снова усмехнулся и, если бы кто-то мог видеть эту усмешку, он бы долго гадал, чего в ней было больше: самоиронии или тихой грусти уставшего от жизни человека.

Перрон опустел, и Сосо, закинув на плечо тощий вещмешок, вышел из вагона. Не спеша, он прошелся вдоль поезда и через зал ожидания вышел на площадь перед вокзалом. Большинство пассажиров транссибирского экспресса уже успели разъехаться. Немногочисленные извозчичьи пролетки, еще стоящие перед вокзалом уже были наняты, и татары-носильщики перегружали на них багаж со своих тележек. Сосо, как всякий человек, давно не бывший в большом городе, был оглушен и придавлен тяжелым каменным многопудьем, замкнутостью и ограниченностью пространства, многолюдством и многозвучием Петрограда. Он постоял некоторое время, вживаясь в новое пространство, давая инстинктам городского жителя всплыть на поверхность. Так человек, надевший новую обувь, на секунду замирает, чтобы лучше почувствовать – не жмет ли.

Сосо засунул руки в карманы своего потертого, залоснившегося на швах черного пальто и выудил оттуда пять копеек. Он усмехнулся в третий раз, хотя здесь было впору и захохотать. Он, человек, добывавший для других миллионы, чтобы они в своих комфортных, безопасных заграницах вели спокойную, безбедную жизнь, остался с медным пятаком в кармане. Сосо и раньше догадывался, чего стоят его товарищи. Теперь он знал их цену с точностью до копейки.

«Хорошо, не придется идти пешком, – подумал он. – Поеду к Серго на трамвае». Серго и его семья, старые, еще тифлисские друзья, были единственными, кто не позабыл Сосо, единственными, кто помогал ему, когда он голодал и мерз в этой ледяной дыре за Полярным кругом.

Сосо поднял голову, намереваясь осмотреться по сторонам. Прямо перед ним припозднившийся офицерик ругался с извозчиком, пытаясь заставить везти себя.

Каналья! Хитромордая бестия! – изощряясь, лаялся офицерик.

Ну, ей-ей, никак не могу! – отбрехивался извозчик. – Втулка лопнула, заднего левого, почитай, что нету. На нем и квартала не проедешь. Пока свояк новую втулку не подвезет, с места не стронусь.

Сосо, привлеченный этой сценкой, продолжил наблюдать за действующими лицами, позабыв про свой трамвай.

Извозчик, здоровый, плотный мужик с окладистой темно-рыжей бородой сидел на козлах вполоборота, лениво отбиваясь от наседавшего на него офицера.

Не… Не поеду… – А когда офицер, предприняв последнюю безуспешную попытку уговорить его, в сердцах помянул всю женскую половину его родни, твердо заявил: – Чтой-то вы так лаетесь, гражданин… Чай, не при царском прижиме. Сказал, не повезу, значит, не повезу!

Офицер, подхватив свои чемоданы, зашагал в сторону Лиговки. Сосо с интересом разглядывал рыжебородого здоровяка. Ему довелось пожить в Питере, и местный народ он изучил неплохо. «Какой-то он странный, – подумал Сосо. – Больше похож на московского «ваньку» или даже на тифлисского фаэтонщика». Напоминание о тифлисских извозчиках сразу же вызвало из памяти целую череду картин из его бурной молодости. О! Тифлисские извозчики – отчаянные ребята. Много интересных дел сделано с их участием. Сосо увидел, как наяву, что летят они по Головиновскому проспекту мимо «Националя», мимо Оперы… Извозчик, стоя на козлах, в одной руке держит вожжи, а второй крутит над головой длинный кнут. Нет, не для того, чтобы подхлестывать своих коней. Красавцы-кони, умницы-кони летят, как птицы. Они знают – кого везут и знают – с чем везут. Нет, кнут нужен не для них. А для тех, кто не торопится уступать дорогу, для тех, кто не слышит или не хочет слышать громовой клич тифлисских извозчиков: «А-во-э-э!» Для тех, кто считает себя самым важным и главным на дороге. А-во-э-э! Посторонись! Дай дорогу! А-во-э-э! Мы торопимся делать революцию!

Сосо тряхнул головой, стараясь отогнать наваждение.

Милости просим, вашбродь. – Извозчик соскочил с козел и сделал приглашающий жест, указывая на свой экипаж.

Из-под длинного козырька извозчичьего картуза были видны только большой крючковатый нос и разбойничья борода.

«Нет, какой-то он не такой, – снова подумалось Сосо. – Не питерский. В этом городе любой человек, прожив даже пару лет, становится похож на… на… – Сосо подыскивал сравнение. Услужливое подсознание подсунуло ему картину подледного лова, когда они вдвоем с хозяином в жуткий мороз таскали рыбу из проруби. Рыбина, выброшенная на лед, тут же, вытянувшись в струнку, оледеневала. – На замороженную рыбу с мертвыми, оловянными глазами. – Наконец нашелся Сосо. – А этот не такой. Живенький. Небось, вчера только приехал». Как завороженный, он сделал пару шагов по направлению к пролетке, но потом, вспомнив, что у него нет денег, остановился и повернулся, чтобы идти на трамвай.

Куда же вы, вашбродь?! – возопил извозчик.

У меня денег нет, – неожиданно для себя признался Сосо.

Какие деньги? Не надо никаких денег. Садитесь в экипаж, вашбродь, – продолжал уговаривать извозчик. – Я все равно в ту сторону еду.

«В какую еще ту сторону? – с недоумением подумал Сосо и, поднявшись в экипаж, развалился на мягком кожаном сидении, бросив рядом с собой свой вещмешок со скудными пожитками.

Но! Трогай! – рявкнул с козел извозчик, и застоявшаяся лошадка резво взяла с места.

«Какое, однако, забытое удовольствие – прокатиться на мягком сидении, в рессорном экипаже вместо того, чтобы месить мартовскую грязь… – Сосо испытал миг блаженства от узнавания простой, обыденной вещи, но вещи из прошлой жизни, жизни до Курейки.

А почему ты меня благородием величаешь? – осведомился он у извозчика.

Так благородие и есть. Я же вижу, – обернувшись назад, заверил бородач. Из-под козырька хитро блеснули два черных глаза-уголька.

«Издевается что ли мерзавец?» – засомневался Сосо.

Тот штабс-капитан, которому ты про втулку плел, значит, гражданин, а я, стало быть, благородие?

Так точно, вашбродь. – Извозчик снова обернулся и оскалился в широкой улыбке. Рыжая борода расползлась в стороны и обнажила на удивление белые, ровные зубы. – Нынче же совсем другие дела пошли. Это ведь не царский прижим. Был благородие, а стал гражданин. А втулка… Да, подвела меня втулка, весь день наперекосяк. Вот неудача-то…

Лопнувшая втулка – неудача. А что же, по-твоему, удача? – поинтересовался Сосо.

Удача-то? – повторил извозчик. – Известное дело. Какая может быть удача, когда война идет? С двумя ногами и с двумя руками остаться. Да еще с целой башкой на плечах. Вот оно и есть – главная удача.

«А ведь прав стервец, – согласился с бородачом Сосо. – Не загреми я в Курейку, отправился бы в окопы…» Многожды помянутая недобрым словом Курейка, где зима продолжалась одиннадцать с половиной месяцев, а весна, лето и осень пролетали за оставшиеся полмесяца, отчетливо разделила его жизнь на две части; на до и после. До Курейки жил на свете отчаянный молодой человек, которому удавалось все, за что бы он ни брался. Молодой человек, никогда не задумывавшийся о том, что такое удача, потому что удача всегда была с ним. Казалось, сам черт ему ворожит, так он был успешен и удачлив.

И тут с ним случилась Курейка. Этим словом Сосо обозначал все, что с ним произошло с той секунды, когда он был арестован в последний раз. Слишком многое ему довелось узнать и прочувствовать за эти четыре года. От предательства и забвения до чисто физических страданий. Во многия знания – многия печали.

Четыре года… Целых четыре года, выброшенных из жизни. Хотя… Как на это посмотреть. Может быть, выброшенных, а может быть, и приобретенных. Сосо за эти годы многое переосмыслил, пройдя через разные этапы душевного состояния, в том числе и через полное отчаяние. Попросту говоря, от тоски и безнадеги Сосо запил.

Пили в Курейке самогонку. Казенной, а уж тем более любимого им вина, было не достать. Пил обычно Сосо в одиночку, запершись в своей тесной комнатенке, пил до тех пор, пока не падал без чувств в свое никогда не прибираемое логово, почему-то именуемое кроватью.

Справедливости ради надо сказать, что продолжалось это недолго. В один прекрасный день, а может быть, ночь (кто их разберет за Полярным кругом, особенно с пьяных глаз) наведался к Сосо старый батумский знакомец – Пантелеймон.

В дверь культурно, но требовательно постучали. Хозяин так не стучал. Хозяин вообще никак не стучал после того, как разбуженный его стуком Сосо, спросонья раздраженный и злой, съездил ему в ухо. Сосо, удивившись (Яшку, что ли, черт принес?), с трудом вылез из-за стола и, нетвердо держась на ногах, шагнул к двери. Крючок, зацепившись за петельку, все никак не хотел откидываться, и ему пришлось повозиться, прежде чем проклятая дверь поддалась.

Гамарджобат, пативцемуло Сосо, – гость легким касанием заставил его посторониться и, пройдя в комнату, уселся за стол, на единственный табурет, на котором до того восседал Сосо.

Га-гамарджобат… Какого хрена?! Ты кто такой?! – держась за притолоку, возмутился бесцеремонностью гостя Сосо.

Так-то вы гостей принимаете, уважаемый? – сладкой патокой растекся пришедший. – Старых знакомых признавать не желаете… А уж я ли для вас не старался…

Ты кто такой? – снова спросил Сосо. С трудом поймав крючок, он притянул к себе дверь и безуспешно пытался загнать его в предназначенную для этого петельку.

Да Пантелеймон я, Пантелеймон! Батум, 902 год, помните?

А-а-а, Панте-лей-мон… 902-й год… Нет, не помню. – Сосо плюхнулся на кровать.

А вы, я гляжу, пьете-с, уважаемый, – с некоторой долей иронии констатировал гость.

А ты, что… Осуждать меня приперся?! – заревел Сосо, попытавшись привстать с кровати.

Ни в коем разе. Ни-ни, – заверил его гость.

Все предметы, наличествующие в комнате, незваный гость и даже сама комната раздвоились и закружились друг за другом в неспешном хороводе. Сосо напрягся, пытаясь опереться взглядом хоть на что-то незыблемое. Взор зацепился за рыжего гостя, сфокусировался… Это ничего, что их двое, зато контуры стали резкими и четкими. Крючковатый нос, нафабренные, торчащие кверху усы, бородка, загнутая вовнутрь, наподобие запятой… «Нет, черт возьми, это не Яшка, – понял, наконец, Сосо. – У Яшки и усы, и бородка… Тоже… Но у него черные, а у этого рыжие… Да и что Яшке у меня делать ночью? Его ко мне и калачом не заманишь. А может быть, сейчас не ночь, а день?»

Глубокоуважаемый Сосо, – почему-то гость начал вдруг говорить с заметным мингрельским акцентом. – Имею честь сообщить вам…

Стоп! – прервал его Сосо. «Мингрел… Мингрел из Батума, – наконец-то сообразил он. – Тот самый мингрел, который то ли был, то ли не был, то ли приснился, а то ли…» – Пан… Пантелеймон. – Припомнил Сосо, и сразу же тошнотворное кружение предметов прекратилось, хоровод вдруг распался, а в голове, из которой мигом вылетела пьяная одурь, стало легко и ясно. – Ты – Пантелеймон. Тот самый наглый мингрел, который называл себя чертом и божился во веки вечные помогать мне и оберегать меня от неприятностей. Так? – При слове «божился» Пантелеймон сделал страшные глаза и вытянул перед собой руки ладонями вперед, как бы стараясь защититься. – Так? Обещал? – Продолжал давить на него Сосо. – Ишь, ручки-то как вытянул… Смотри, а то я тебя еще и перекрещу… – Высокомерие мигом смыло с наглой рожи, и теперь в глазах Пантелеймона откровенно светился страх.

Глубокоуважаемый Сосо, имею честь сообщить вам… – снова затянул свою песню гость, на этот раз – дрожащим голосом.

Нагле-ец, – снова перебил его Сосо. – Нагле-ец… – В его голосе послышалось восхищение. – Каков, а? В попы, значит, идти ты мне отсоветовал, чтобы жизнь у меня скучной не была. А здесь у меня веселая жизнь? – Разъярился Сосо. – Где твоя помощь? Где поддержка? Наврал с три короба…

Умоляю вас, выслушайте меня, – взмолился Пантелеймон. – Да я за вас… Все эти годы я страховал каждый ваш шаг. Но… Не так давно было принято решение исключить вас из числа избранников. – Он разочарованно всплеснул руками. – Сами понимаете, издержки коллективного руководства… Я был против…

Что за чушь ты несешь? – искренне удивился Сосо. – Избранник должен быть один. Ты же сам говорил… Расчеты, приметы, все такое…

Пантелеймон схватился обеими руками за щеку и застонал, как от зубной боли.

Случилось невероятное. Такого никогда не было. Вас оказалось сразу несколько. А он, – Пантелеймон закатил глаза под лоб, – то ли просмотрел, то ли… Вы совершенно правы, избранник должен быть один…

Сколько нас всего? – жестко спросил Сосо.

Трое… Основных…

А что, есть еще и неосновные?

Ох… – сокрушенно вздохнув, Пантелеймон прикрыл глаза и покачал головой. – Калибром поменьше, но все-таки… И расчеты – не такие точные, и приметы – не такие явные, но все-таки, все-таки…

И кого сейчас избранником… назначили? Я его знаю? – поинтересовался Сосо.

Старика…

Хм-м, – Сосо впервые улыбнулся за время разговора. – А кто третий?

Не знаю. Мамой клянусь, не знаю. – Пантелеймон умоляюще смотрел на него.

Сосо поднялся с кровати, откинул крючок и толкнул дверь наружу.

Прошу.

Глубокоуважаемый Сосо, я всегда был на вашей стороне, – залебезил Пантелеймон. – Я и в дальнейшем буду оказывать вам посильную помощь. Но… Надеюсь, вы понимаете… Решение руководства… У меня теперь другое задание…

Прошу. – Сосо указал рукой на выход.

Гость, ссутулившись и втянув голову в плечи, вышел из комнаты, а Сосо, заперев дверь, с легким сердцем завалился спать.

Проснулся он с ломотой во всем теле, жуткой головной болью и твердым намерением прекратить пьянствовать. «Это ж надо было допиться до рыжих чертей, – криво улыбнувшись занемевшим лицом, подумал Сосо. – Все. С пьянкой покончено. Точка».

Вспомнив об этом трагикомическом эпизоде из своей недавней жизни, Сосо неожиданно расхохотался. Ему вдруг стало так хорошо… Он ехал на извозчике, развалившись на мягком сидении, закинув нога на ногу и разбросав руки в стороны. «Курейка, чертова Курейка закончилась. Она в прошлом. – В голове у Сосо фантастическим бриллиантом заискрилась невесть откуда взявшаяся мысль: – Питер! Наконец-то Питер! Уж теперь то…»

Чего изволите, вашбродь? – Удивленный смехом пассажира, извозчик обернулся назад.

Сосо небрежно махнул рукой.

Пошел, пошел. Вперед. Все в порядке.

«Мне еще нет и сорока. Я неглуп, смел, расчетлив, умудрен богатейшим и разнообразным опытом, а теперь еще и закален неудачей, вернее ее преодолением. Я прекрасно разбираюсь в людях и… И главное – теперь я знаю цену своим товарищам. С точностью до копейки».

Внезапно, как это бывает только в Питере, низкие, цепляющиеся за крыши домов косматые, свинцово-серые тучи нехотя расползлись в стороны, бесстыдно обнажив лазоревую наготу бездонного неба, и сквозь эту небесно-голубую прореху нежаркое мартовское солнце брызнуло на город своими лучами. Сосо, зажмурившись, поднял вверх голову, с наслаждением ловя их своим небритым лицом. «Солнце… Как давно я не видел солнца…»

Тпру-у! Стоять! – гаркнул на лошадь извозчик. – Приехали вашбродь!

Выведенный из состояния эйфории громким голосом извозчика, Сосо привстал, обозревая окрестности и пытаясь сообразить, куда же тот привез его. На рабочую окраину, где жил Серго с семьей, это никак не было похоже. Только тут он вспомнил, что забыл назвать извозчику адрес.

Куда ты привез меня, болван?

Не извольте беспокоиться, вашбродь. Все, как есть, правильно. Бывший особняк бывшей балерины Кшесинской. Бывшей царской любовницы. И ихних братьев. Бывшей. Здесь теперь большаки заседают. Опять же, редакция газеты «Правда». Вам сюда, вашбродь.

Сосо, с подозрением глянув на всезнайку-извозчика, взял свои пожитки и ступил на подножку экипажа. Пролетка накренилась на правую сторону под жалобный скрип рессор.

Удачи вам, вашскобродь, – весело пожелал извозчик в спину собравшемуся сходить пассажиру.

Он помедлил, стоя на подножке, потом повернулся и пожал руку ошалевшему извозчику.

Спасибо, товарищ.

Сосо спрыгнул на тротуар и решительно шагнул в парадное.

Эпизод 13. Анна. Нижний Новгород. 2006

Ключик был миниатюрный, с простенькой резной бородкой и даже на ее ладони казался очень и очень маленьким. Таких сейчас и не встретишь. А в годы ее детства этот ключ подошел бы, наверное, к каждой второй московской квартире. Замок, открываемый этим ключом, назывался, кажется, английским. А в просторечье – «слезы москвича».

Анна подкинула ключик, лежащий на ладони, и, залихватски поймав его за привязанный к нему шнурок, решительно вставила в замочную скважину. Оборот, второй, еще пол-оборота. Она смело толкнула дверь, но та приоткрылась совсем чуть-чуть, ограниченная натянувшейся изнутри цепочкой.

«Сюрприз, – пропел гаденький голосок. – Цепочка». По сценарию никаких цепочек не должно было быть, так же, как и лиц, находящихся внутри квартиры. Признаться, всякого рода сюрпризы изрядно поднадоели Анне за последнее время.

В образовавшейся щели вдруг возник человеческий глаз и ломающимся юношеским баском спросил:

Ты кто такая?

От подобной наглости Анна слегка опешила. Она сбросила с плеча тяжелую дорожную сумку и поставила ее на пол.

Простите… А какое отношение вы имеете к Плотниковым? А может… Вы – вор?

Глаз моргнул несколько раз и, похоже, смутился.

Э-э… К Плотниковым… – заблеял он. – Я не вор… А ты не из органов?

Нет, – удивилась Анна столь странному поведению. – Я из Москвы.

Ты одна?

Одна… – наконец-то Анна испугалась, и только мысль о тяжеленной сумке, которую в случае чего придется тащить самостоятельно, удерживала ее у этой двери.

Дверь захлопнулась, и кто-то через глазок долго рассматривал Анну и обстановку на лестничной клетке. Осматривающий, видимо, удовлетворился увиденным, потому что дверь широко распахнулась, и перед взором Анны предстал худосочный юнец лет шестнадцати-семнадцати. Волосы до плеч и юношеские прыщи были самыми приметными его чертами.

Я племянница тети Ляли, – выдала Анна фразу, заготовленную еще в Москве. Ляля предвидела, что у бдительных соседей может возникнуть вопрос: кто же это поселился в плотниковской квартире?

Видимо, тетя Ляля была здесь личностью известной, потому что юнец, совсем потерявшись, протянул:

А… Ясно. А я – племянник Плотниковых. – Он отступил назад, давая Анне пройти в квартиру, но она явно не торопилась этого делать.

Имейте в виду, молодой человек, я приехала сюда на милицейской машине. И вообще… У меня очень неплохие связи в нижегородской милиции. Я сейчас звоню и через минуту… – Она демонстративно вытащила из кармана брюк мобильник.

Такой поворот событий окончательно добил юнца. Он тут же перешел на «вы» и заканючил, чуть не плача:

Да нет же, я не вор, вы не беспокойтесь. Не надо никуда звонить, я теть Раин племянник, честно. Вы проходите, не сомневайтесь. Сейчас я вам все объясню…

Анна шагнула внутрь, но на всякий случай дверь оставила приоткрытой, а между собой и молодым человеком поставила свою сумку.

Вот что, молодой человек, не надо мне ничего объяснять. В квартире никого не должно быть, это мне прекрасно известно. Так что выметайтесь поскорее, – говоря так, она действовала скорее по инерции, в то время, как голос разума настойчиво подсказывал: «Зачем тебе эти сложности? Бери свою сумку и отправляйся в ближайшую гостиницу!» Эти самые Плотниковы были какими-то родственниками тети Ляли. Сейчас они работали то ли в Индии, то ли в Иране, а ключ оставили Ляле. О существовании дополнительных ключей и прыщавых мальчишках, могущих оказаться в квартире, Ляля не предупреждала.

Вариант с этой нижегородской квартирой проистек самым естественным образом из предшествующего хода событий. После происшествия на Малой Грузинской Ляля, чувствовавшая себя виноватой, категорически настаивала на том, чтобы Анна уехала из Москвы и на какое-то время спряталась в провинции, пока она, используя свои профессиональные связи, разберется со всей этой чертовщиной. «Отлично, – согласилась Анна, – я давно собиралась побывать в Нижнем». Счастливое совпадение. А у Ляли оказалась там же пустая квартира, которую ей оставили уехавшие в длительную загранкомандировку родственники. Не придется лишний раз светиться, регистрируясь в гостиницах.

Отъезд из Москвы был обставлен по всем канонам детективного жанра: с наружным наблюдением, двойной и тройной подстраховкой, перехватами, отсечениями и т. п. На этот раз Ляля задействовала все свои связи и контакты, вплоть до зама ГУВД, начинавшего в свое время службу в милиции под ее руководством.

Оперативная машина подвезла Анну к ЯК-40, уже стоящему на полосе с ревущими двигателями. Анна перебежала из машины в самолет, и он тут же взмыл в воздух. Когда решалось каким транспортом лучше добираться до Нижнего, Ляля заявила:

Полетишь служебным самолетом. Я договорилась.

Корпоративным? – уточнила Анна, не поняв определения «служебный».

Кор-по-ра-тив-ным, – передразнила ее Ляля. – Заводским самолетом полетишь, заводским.

Анна так тогда и не поняла, что это за странный самолет такой, да и не в этом суть.

В Нижнем, прямо у самолета ее встретили двое парней в штатском, предъявили свои удостоверения, и, посадив в машину, доставили до самого плотниковского дома. На прощание они оставили свои координаты, вручили ей мобильник и настоятельно просили звонить, не стесняться, буде какая надобность.

Да, да я уже смываюсь, – постарался заверить Анну обладатель юношеских прыщей. – Только… Мне завтра утром еще надо забежать – забрать кое-что.

Так, – решительно заявила Анна, окончательно заглушив все внутренние голоса, – пойдем в комнату, расскажете все с самого начала.

Стандартная обстановка еще советского образца. Полированная стенка, диван, два кресла, телевизор. В углу, у балконной двери свалены какие-то рулоны. Анна жестом указала юнцу на дальнее кресло, а сама уселась у входа. Успокаивало то, что команды он выполнял беспрекословно.

Мне вот это надо будет завтра забрать. – Молодой человек показал пальцем на мягкую кучу узлов и рулонов. – Это мое. Я просто временно храню это здесь.

«Час от часу не легче, – напряглась Анна, – теперь придется выступать в роли охранительницы чужого имущества».

Что это такое? – поинтересовалась она.

Молодой человек явно заколебался, сомневаясь, отвечать ли и вдруг, широко улыбнувшись, со вздохом облегчения сказал:

А я тебя знаю. Никакая ты не племянница теть Ляле. Ты ее соседка. Меня с тобой один раз оставляли. Я еще мелкий был, в школу не ходил. Тебя Анна зовут. Не помнишь?

Анна напрягла память. Да, что-то такое было лет десять назад. Она тогда как раз сидела дома – готовилась к вступительным экзаменам. А к Ляле приехали какие-то родственники. Они собрались идти на Черкизовский, а ребенка Ляля на целый день пристроила к ней, Анне. Милый такой мальчик был. Стасиком, кажется, звали. Они вполне мирно и дружно провели день. Стасик дисциплинированно рисовал, смотрел мультики и нисколько не мешал ей заниматься.

Ну же, вспомнила? Я Стас. – Он продолжал щедро улыбаться.

Анна скептически скривила губы. Трудно было представить, каким образом из того чудного, солнечного ребенка получился нынешний прыщавый волосатик.

Ну, привет, Стасик…

Привет… Бывает же… Я передрейфил, подумал – ты фээсбэшница или из ментуры… Понимаешь, я тут всю наглядную агитацию спрятал. Про эту-то квартиру они ничего не знают.

Какая наглядная агитация? – удивилась Анна. – Зачем ее нужно прятать? Кто не знает?

Так… К завтрашнему дню…

А что будет завтра?

А ты не знаешь? – юнец был просто потрясен ее невежеством. – Завтра же у нас в Нижнем «парад недовольных». Общероссийская акция.

Парад недовольных? Это что такое?

Демонстрация. «Русская Фронда» устраивает.

А что такое «Русская Фронда»?

Юнец поглядел на нее, как на умственно отсталую.

«Русская Фронда» – это объединение внесистемной оппозиции. Все честные политики России, не желающие плясать под дудку нынешней власти… – заговорил он, как по писаному.

Ах, политика… – разочарованно протянула Анна. – Меня политика не интересует. Во сколько ты завтра придешь?

Но послушай, так же нельзя, – возмутился молодой человек. – Равнодушие к политике – это равнодушие к собственной судьбе. – В его глазах загорелся жертвенный огонек миссионерства. – Вот я, например, член партии НЭО-сталинитов…

Неосталинитов? – переспросила Анна. – Никогда не слышала о таких. Ну ладно, Стасик, ты иди, а мне пока обжиться надо, осмотреться на новом месте. Когда тебя ждать завтра?

Нет, нет, не нео, а НЭО, – заторопился юнец, делая вид, что не замечает попытки распрощаться с ним. – Так зовут нашего вождя – НЭО, как героя «Матрицы».

Какой еще матрицы? – переспросила сбитая с толку Анна. – Ах, да… Кино…

Тебе обязательно надо побывать на нашем собрании. Я уж не говорю о завтрашней демонстрации… – перешел в наступление Стас. Его миссионерский пыл разгорался, уже вовсю полыхая огромным костром. Еще немного усилий, и еще одна заблудшая душа будет увлечена на стезю истины. – Тебе только стоит увидеть НЭО… А если его послушать… Я часто в Москве бываю – каждую неделю мотаюсь. НЭО… Это НЭО. Его послушаешь, и сразу же все становится ясно. А тут демонстрацию решили провести именно у нас. Это потому, что у нас ячейка мощная. Народ к нам со всей страны приезжает, а менты их хватают под любым предлогом. Ну… чтоб демонстрация не состоялась. Мы их стараемся разместить, спрятать… А я вот банеры, растяжки, плакаты прячу…

Слушай, Стас, – Анна подумала о том, что парень может для нее быть полезным, – ты город хорошо знаешь?

Еще бы… – презрительно фыркнул он.

Мне тут надо в кое-какие конторы съездить. Поможешь?

Мухой. А что за конторы-то? Я могу домой за справочником сбегать, если что, – подхватился Стас. – Давай только на собрание заскочим, а потом – по твоим делам.

Анна глянула на часы, скептически хмыкнула.

Да нет, наверное. Сегодня я уже никуда не попаду. Поздновато.

А завтра у меня демонстрация. И потом… Меня менты могут загрести.

Ничего. Мне не к спеху. День-два могу подождать. В конце концов, сама найду. Ты иди, а я буду вещи распаковывать.

И чего ты … будешь одна, как старуха, дома сидеть? – ляпнул Стас. – Пойдем со мной. НЭО послушаешь. Вот увидишь, он – супер.

«Может, и в правду пойти? – задумалась Анна. – В моем нынешнем положении для полного комплекта только сталинистов-экстремистов каких-нибудь и не хватает. Мало мне любовных неудач, разборок с партнерами, затонувшего парохода, Нюточки, ее рыжего знакомого, двух ДТП и черного человека, старающегося, похоже, меня убить».

Дорожное происшествие на Малой Грузинской лишь чудом не стало для них с Иркой трагическим. Если бы не прочный ремень Иркиной сумки… Анне удалось тогда вытащить Ирку прямо из-под колес «Лексуса». Правда, вместо Ирки на дорогу полетела она сама, но «Лексус» к этому моменту уже практически остановился, да и падала она к нему на капот, а не на асфальт…

Хозяин «Лексуса» бабочкой выпорхнул из машины и носился от Анны к Ирке и обратно: