Текст книги "Затон"

Автор книги: Алексей Фомин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Почему же они этого не делают? – осведомился доктор.

Не знаю, – пожал плечами Зарипов. – Сам удивляюсь. У них такая мощь… Экономика, армия, дипломатия, контроль над всеми мировыми финансами, наконец… Наверное, их устраивает существующее положение вещей. Ведь надавили же они в свое время на Каддафи. Теперь ходит по струночке, как шелковый. А-то тоже… Мировым лидером себя возомнил.

Но все-таки не могу с вами согласиться, Радик Анверович, – сказал доктор. – Как-то вы уж слишком пренебрежительно об арабах отзываетесь. Мол, вояки они никакие… Но ведь удалось же им в седьмом веке почти полмира завоевать.

Что было в седьмом веке, никто не знает, – безапелляционно обрезал доктора Зарипов.

То есть, как это не знает? Да об этом в любом учебнике истории для седьмого класса средней школы написано, – возмутился доктор. – Черным по белому, между прочим.

Ваш учебник истории, доктор, не более чем сборник анекдотов.

А-а-а… Теперь с вами все понятно. Вы поклонник Фоменко. Россия – родина слонов и все прочее.

Поклонники, доктор, бывают у девиц и поп-звезд, а у академика Фоменко – ученики и последователи, – возмутился майор Зарипов.

Так ведь он академик в области математики, что же он может понимать в истории?

Любая наука, доктор, начинается тогда, когда в ней появляется математика. Да о чем мы собственно говорим… Давайте обсуждать конкретные моменты, а то, что это мы, вокруг да около. Вы, вообще-то, читали работы академика Фоменко?

Э-э… Собственно, работ самого Фоменко я не читал… – замялся доктор, – но я читал в Интернете отзывы ученых-историков на его опусы.

Так это вы с чужих слов… – захлебнулся от возмущения Зарипов.

Слава был знаком с одним Фоменко. Они вместе учились. Но этот спор был точно не о нем. Тот Фоменко был неспособен не то, что книгу написать, но и мало-мальски связное изложение на двух листах. А сейчас он, наверное, тянул свою офицерскую лямку где-то на необъятных просторах нашей родины.

Подсознательно Слава всегда тянулся к таким умникам, как Зарипов и доктор, но в лучших друзьях у него почему-то всегда оказывались такие понятные и простые парни, как Портнов.

Я тебе говорил, разгонять пора, – снова зашептал Портнов на ухо Славе. – Смотри, сейчас еще и подерутся сдуру. Тоже мне, выпендрежники. Второй час уже, а в канистре еще литра три осталось. Надо поспать хотя бы пару часов перед разводом.

Пойдем к девчонкам, Портнов, а? Тут недалеко, – неожиданно предложил Слава, совершенно не обращая внимания на портновское занудство.

А кто этих будет разгонять, кто комнату закроет?

Лейтенант, – с абсолютным равнодушием к столь волнительному почему-то для Портнова вопросу ответил Слава.

Да он пьяный уже давно, мордой в тарелке лежит твой лейтенант.

Плевать. Ну, пойдешь?

Да мне сегодня кровь из носу домой надо, не то жена башку оторвет.

Ну, как хочешь… – с этими словами он выбрался из-за стола и, ни с кем не прощаясь, выскользнул за дверь.

Вторая часть ночи прошла для Славы так же содержательно, как и первая. Но поспать все-таки немножко удалось.

Товарищ капитан, разрешите? – раздался стук, и практически одновременно с ним дверь приоткрылась, и в образовавшейся щели нарисовалась серьезная физиономия дежурного по роте.

Заходи.

Товарищ капитан, вас на КПП какая-то женщина спрашивает.

Какая еще женщина? – неподдельно изумился Слава.

Говорят пожилая, товарищ капитан. Больше ничего не сказали.

Хорошо. Свободен.

Сначала Слава подумал, что это Лариска проснулась и, не обнаружив его рядом, собрала какой-нибудь нехитрый завтрак и явилась в полк, чтобы выказать ему свою нежность, любовь и так далее, но потом сообразил, что, несмотря на всю любовь, она не будет напоказ демонстрировать их отношения. Ведь военный городок, что твоя деревня… К тому же она явно не тянула на определение «пожилая».

«Кто бы это мог быть? – подумал он. – А… Все равно. Пройтись не помешает. Проветрюсь немножко».

Когда Слава явился на КПП, ему показали женщину, поджидавшую его на улице, за пределами части.

Здравствуйте, вы меня спрашивали? – поздоровался Слава.

Здравствуйте. Вы капитан Будылин?

Так точно.

Я мать солдата из вашей роты. Рядового Синева.

Слава почувствовал легкую досаду и, не удержавшись, даже слегка поморщился. «Черт, – подумал он, – опять эта история». Мало что ли проблем из-за нее у него было…

Рядовой Синев дезертировал шесть месяцев назад. Был человек полдня на своем месте, а потом раз – и нет его. Никто ничего не знает, никто ничего не видел. Был боец, и нету. Хорошо, Портнов видел его вечером того же дня в городе. «Я думал ты послал его за чем-нибудь…» – пояснил он на разборе. Да, немало тогда попортили Славе кровушки. И личное дело, между прочим, тоже. И вот на тебе. Опять вылезает старая история.

Слушаю вас внимательно, – вежливо сказал он, а в душе его почему-то с каждой секундой крепло предчувствие, что эта сорокапятилетняя, одетая во все черное женщина, со скорбным лицом вестника смерти, изрезанным глубокими морщинами, сыграет в его судьбе какую-то очень важную роль.

До встречи с ней жил-был капитан Слава Будылин. Немногословный. Дисциплинированный. Замкнутый. Исполнительный. Неглупый. Скромный. В меру честный. Жесткий, но не жестокий. Холостой и потому любимый многими женщинами. А после… Неизвестно, что после. Вот что почувствовал Слава.

Товарищ капитан, мне надо с вами поговорить, но здесь на улице неудобно, давайте пройдем… – начала было говорить женщина.

Хорошо, хорошо, – перебил он ее, – пройдемте на КПП, в комнату для посетителей, там и побеседуем.

Нет, простите, я бы туда не хотела… Я прошу вас, пойдемте со мной. Я тут остановилась в частном доме. Недалеко отсюда, минут двадцать ходьбы. Пожалуйста, я прошу вас, пойдемте со мной, – снова повторила она.

Нет, нет, я не могу надолго… – сделал последнюю робкую попытку увильнуть от судьбы Слава.

Она взяла его ладонь своими неожиданно молодыми, изящными руками с сухой, мягкой, приятной на ощупь кожей и, глядя прямо в глаза каким-то пронзительно-тоскливым, выворачивающим наизнанку Славину душу взглядом, попросила:

Ну, пожалуйста, пойдемте…

Слава, наконец, решившись, резко выдохнул, как перед прыжком в холодную воду и шагнул с тротуара на мостовую, подняв руку:

Двадцать минут пешком – слишком далеко. Сейчас поймаем машину.

Когда он поднялся на крыльцо и вслед за женщиной, отомкнувшей дверь своим ключом, шагнул в дом, то сразу же услышал мужской голос: «Мама, ты?»

Он сделал еще пару шагов и его взору предстал живой и здоровый дезертир Синев.

Что все это значит? – резким командным голосом, перекатывая в горле буквы, как будто налившиеся звонким тяжелым металлом, спросил Слава.

Это что за фокусы? Во что это вы меня впутать хотите?

Товарищ капитан, – взмолилась женщина, одновременно заслоняя собою сына от праведного командирского гнева, – умоляю вас, выслушайте его, а потом сами решите, как вам поступить. Как скажете, так мы и сделаем. Честно, я не хотела вас обманывать, но сын, прежде чем явиться в часть, хотел с вами поговорить. Он так и сказал: «Наш командир роты – самый порядочный человек в полку». Верно, сынок? – Повернувшись к сыну, она слабо улыбнулась.

Хорошо. Даю тебе десять минут, Синев. – Слава пододвинул ногой табуретку и, усевшись на нее верхом, уперся кулаками в колени.

Синев начал говорить, не садясь, все так же оставаясь за материной спиной, как бы стараясь укрыться за ней от всех житейских невзгод и проблем:

В тот день я был в спортгородке. Уже вечер был, часов семь. Я на брусьях качался. Вы же сами мне говорили, товарищ капитан: «Слабый ты еще пока, Синев. Качаться тебе надо больше, качаться». Вот я и качался. Как свободная минута появится, так – в спортгородок.

Короче, – перебил его Слава.

Я на брусьях, значит, – продолжил Синев, – а тут подходит ко мне капитан Портнов. «Тебя, – говорит, – Синев, твой командир роты вызывает». Я тут же форму в порядок привел и – с ним. А он мне говорит: «Капитан Будылин ждет тебя за территорией, но ты на КПП не суйся. Перелезешь через забор». «Как через забор?» – говорю. А он мне: «Ты что в самоходе никогда не был? Всему-то вас, салаг учить надо». Показал он мне место, где перелезать надо, сказал, где будет меня ждать. Это пять минут ходу от части, в микрорайоне. Прихожу туда, вижу – стоит капитан Портнов рядом с какой-то машиной с затонированными стеклами. Внедорожник какой-то здоровый. Он меня как увидел, так рукой замахал. Подхожу, а он мне: «Иди в машину, капитан там», – и заднюю дверку приоткрывает. Я только дверцу на себя потянул, как он меня – раз в спину, а внутри подхватили, тряпку в рот и давай скочем бинтовать. А потом к носу мне какую-то вонючую дрянь подсунули. Хлороформ, наверное. Или что-то вроде. Но я, пока не отрубился, видел, как к капитану Портнову мужик подошел, постоял с ним, хлопнул его по плечу, а потом сел за руль, и мы поехали. Как ехали – не помню. Очнулся только уже на месте, в горах. Я даже не знаю, те ли люди меня воровали или нет. Ну, в смысле, те, у которых я потом жил. Их было пятеро. Ингуши. Братья. Аслан, Беслан…

Короче, – подстегнул Слава.

У каждого я жил по неделе. Работал. Во дворе. По дому, на огороде. Кормили раз в день. Плохо кормили. Одеваться дали какую-то рвань. А работу требовали …

Били? – зло спросил Слава.

Синев впервые вышел из-за спины матери, стянул рубаху, повернулся спиной к капитану. Вся спина была исполосована перемежающимися и перекрещивающимися длинными и короткими тонкими, уже начинающими кое-где белеть, шрамами.

Особенно по голове часто били. Ни за что, ни про что.

Покажи, – уже мягче попросил капитан.

Синев подошел к капитану и склонился перед ним, подставив макушку. Сквозь коротко остриженные русые волосы просвечивало множество рубцов.

Мать стояла и беззвучно плакала. Слезы катились из глаз по длинным глубоким морщинам и, наполняя их до краев, сбегали вниз. Она стояла неподвижно, закусив до крови губу и держа в сцепленных перед собой руках скомканный платочек, мысленно снова переживая эти последние полгода и совершенно не замечая слез.

Дальше, – приказал Слава.

Особенно дед усердствовал. Ну, отец ихний. Он с самым младшим братом жил. Ахматом его звали. Он мой ровесник, может чуть старше. Смешливый он. Как увидит меня, все смеется. Он не то чтобы меня жалел, но хоть разговаривал со мной в отличие от остальных. Так я его спрашиваю: «Ахмат, зачем вы меня бьете по голове?» – а он смеется: «Тебе же лучше, быстрей дураком станешь, ничего чувствовать не будешь. Легко жить станет». Бывало, несу я что-нибудь, а дед сзади подкрадется и клюкой меня по голове… А как снег сошел, потеплело совсем, я бежать собрался. За эти месяцы я информацию кой-какую собрал, сориентировался хоть немного. Название деревни узнал, один раз даже карту видел. К хозяевам в гости гаишник заезжал… А планшет он в машине оставил, ну, я и поглядел… Надо ж было сообразить хоть в какую сторону бежать. Убежал я от них легко, привыкли они к тому, что я смирный. Три дня я бродил, несколько раз погоню слышал. И, честно говоря, совсем я запутался. Куда идти – не знаю. Спускаюсь по склону, смотрю – дорога, серпантин. И появился у меня план. Я торможу машину, а потом силой или как заставляю себя везти на равнину. А там будь, что будет. Сломал я себе дубинку посолиднее… Теперь то я понимаю, что план дурацкий, но тогда… Короче, стал следить я за дорогой. Гляжу – едет синий «Жигуль», я – голосовать. Подъезжает поближе, а машина оказывается милицейская. А у моих хозяев все менты местные в знакомцах были. Частенько в гости заезжали. Ну, думаю, крандец мне. Я драпать. Он за мной. Но далеко я не убежал, он стрелять начал. Пришлось остановиться. Он мне руки за спину и – в наручники. В машину посадил, поехали. «Кто такой? – говорит. – Почему убегал от меня? Документы есть?» Ну, я ему все и рассказал, вот как вам сейчас. Он остановился, наручники снял, потом полез в бардачок, достал хлеб, сыр, дал мне. Поехали дальше. Он мне говорит: «Я тебя до осетинской границы довезу, а дальше пойдешь сам». Только тут я поверил, что мне удалось сбежать. Доехали до границы, он спрашивает: «Куда идти собираешься?» Я говорю, мол, что дойду до первого милицейского участка, ну и расскажу им все. «Нет, – говорит, – ты наверняка в розыске за дезертирство. Посадят тебя. Эх… Была не была. Отвезу тебя во Владикавказ».

Милиционер – ингуш? – перебил Синева Слава.

Наверное. Я не спрашивал. Номера на машине ингушские были.

Врешь. Ингуш не мог во Владикавказ поехать.

Синев пожал плечами, затоптался на месте, лицо его исказила судорога, левый глаз вдруг задергался, и ему пришлось закрыть его рукой, чтобы остановить тик.

Хорошо, хорошо. Я верю тебе, продолжай, – подбодрил его Слава.

П-приехали мы во В-владикавказ. – У Синева появилось легкое заикание. – Он меня высадил недалеко от автовокзала, дал денег и говорит: «Бери билет на первый же автобус и уезжай отсюда подальше. На автобус дают билет без документов. В свою часть не суйся. Добирайся домой», – и уехал. Я взял билет, стою, жду, пока автобус подадут. А тот милиционер, ну, ингуш который, он мне одежду дал вместо моего рванья. Брюки и бушлат старый ментовский, без погон, у него в багажнике валялся. Но он крупный мужик, в годах уже. Так что одежда на мне – видно, что с чужого плеча. А тут патруль ментовский. Документы. А у меня… Сами понимаете. Повели меня к себе. Тот, что помладше, опять ушел на территорию, а второй стал меня допрашивать. Ну, я ему все и рассказал: и про капитана Портнова, и про рабство, и про побег, и про милиционера-ингуша, и про то, что я домой к себе, в Пермь собирался добраться. Он меня выслушал и повел. Посадил в машину… и отвез к себе домой. Спрашивает: «Телефон у матери есть?» А у нее только рабочий. Попробовали дозвониться, с первого раза не получилось. Не позвали ее к телефону почему-то. Короче, он меня жене своей оставил, а сам уехал опять на работу. «Нельзя, – говорит, – тебе одному в таком виде, без документов, без денег… Не доедешь до дому. Заметут тебя…» А через день уже мама прилетела. И мы в месте уехали. Так на автобусах и добрались до дому. Дома пошли в военкомат. Сначала с женщиной какой-то говорили, потом с районным военкомом. Военком выслушал нас и говорит: «Посидите пока здесь, в моем кабинете, сейчас мы что-нибудь для вас придумаем…»– и вышел. А через минуту женщина забегает. Ну, та, с которой мы вначале беседовали и говорит: «Бегите скорее, военком в милицию звонит, говорит, что дезертира поймал. Уже наряд выехал». Мы бежать. Мать меня к знакомым отвела, а сама – домой. А дома уже менты ждут. Хотели меня арестовать. Мы посоветовались со знающими людьми и решили ехать сюда, в часть. Может, здесь примут меня обратно? Но сначала я с вами, товарищ капитан, хотел посоветоваться…

Синев замолк, с надеждой глядя своими телячьими глазами на Славу. И даже стал по стойке «смирно», вытянув руки по швам и сжав кулаки.

Слава смотрел на этих простых, не очень далеких, но честных людей: на русского солдата и его сорокапятилетнюю старуху-мать, благодаря человеческой жадности и подлости, попавших в бесчувственные жернова государственной машины, и чувствовал, что душа его плавится. Сначала она нагревалась, обугливаясь и становясь из лазурно-зеленой с редкими серыми вкраплениями все чернее и чернее. Потом, раскалившись, стала красной и, наконец, побелев, закапала, как слезами, тяжелыми горючими стальными каплями. К тому моменту, когда Синев закончил свой рассказ, внутри у Славы вместо души уже был клинок. И он сам уже был не Слава Будылин, а златоустовский булат – стремительный, разящий, обоюдоострый, тяжелый, несущий смерть.

Он поднялся с табурета и, пошарив по карманам, достал бумажник. Копаясь в его отделениях, доставал купюры, потом сунул их обратно, закрыл бумажник и протянул его Синеву. Тот стоял, опустив руки и в растерянности моргая глазами. Тогда Слава подошел к нему и, засунув бумажник в карман его брюк, сказал:

В полк не ходи. Езжай домой, к черту на кулички, купи себе новые документы, но сюда не суйся. Убьют. – И вышел.

Он бежал по улице и в своем беге, ритмичном и размеренном, походил на знаменитых эфиопских марафонцев-чемпионов. Такой же невысокий, сухой, жилистый. Такой же целеустремленный и неутомимый. С такими же тонкими, резкими, скульптурновылепленными, загорелыми до черноты чертами лица. С такими же изящными, раздувающимися, как у бегущей антилопы, ноздрями. Только раздувались они у него не от сверхусилий, а от гнева.

Когда Слава рванул дверь портновского кабинета, тот сидел за рабочим столом и увлеченно разыгрывал какую-то стратегию на принесенном из дому лэптопе.

А, Славка… Привет, проходи.

Одним прыжком преодолев расстояние до стола, и не замечая протянутой руки, он молниеносным движение рубанул ребром ладони по горлу. Перескочив через стол, Слава наступил на грудь опрокинувшемуся назад вместе со стулом Портнову.

Это тебе за Синева! Остальные?!. Твоих рук дело?!.

Портов лежал на спине и хрипел, держась обеими руками за горло и раскрывая рот, как рыба. Слава поднял ногу и ударил каблуком прямо в сердце.

Ну? Отвечай!!!

Издав утробный звук, Портнов повернулся на бок и, сложившись пополам, с хрипом выдавил из себя:

Это… комбат…

Слава снова нанес удар ногой, на этот раз целя в живот, потом еще и еще.

Кто еще участвовал?

Не… бей… Зам… полит… Коман… дир… – хрипел Портнов.

Но Слава уже не мог остановиться. Он методично бил ногами по зубам, по лицу, превращая его в кровавое месиво.

Квартирку, говоришь, прикупил?! Квартирку!..Квартирку!..

Привлеченный криками, в кабинет заглянул какой-то боец. Слава зыркнул на него своими темными, горящими, как уголья, глазами так, что тот моментально захлопнул дверь и ретировался. Словно вспомнив что-то, Слава остановился, на долю мгновения задумался и, оставив в покое уже полумертвого Портнова, выбежал из кабинета. Ему еще надо было посчитаться с остальными.

Комбата на месте не оказалось. Командирский кабинет… Пустой. Замполит… На месте.

На мечущегося по штабу, как безумный, капитана Будылина навалилось сразу несколько человек, задержав его на пороге замполитовского кабинета. Но, зарычав, как раненый зверь, он стряхнул их с себя. И почти без разбега, как леопард, прыгнул через стол на замполита, сомкнув на его горле цепкие пальцы.

Эпизод 3. Эдя. Москва. 2006

Привет, Ниночка! – Эдя, как всегда, ворвался в офис как яростный молодой муссон, наполняя воздух вокруг себя дорогой парфюмерной свежестью.

Здравствуйте, Эдуард Яковлевич! – Ниночка, ловко оттолкнувшись ногами, откатилась на своем стуле назад и, соскочив с него, усердно приветствовала шефа, изобразив едва ли не книксен.

Нет, не то, чтобы Ниночка так низкопоклонствовала перед начальством. Ничуть. Вот, например, два других компаньона. Да плевать она на них хотела: и на Вадю, и на Аньку. В особенности, на Аньку. Жуткая воображала. «Ниночка, подайте то, Ниночка, подайте это». И нет, чтобы по-человечески на «ты». А все обязательно с издевкой, на «вы». Но Эдуард Яковлевич – это особая статья. Ниночка уже почти год работала в фирме, и, втайне и практически без всякого успеха и надежды, любила (да что там любила; обожала, боготворила) Эдю. Любовь эта, как факт малообъяснимый, давно стала предметом постоянных пересудов и подтруниваний остальных работников фирмы. Да и то сказать: статная красавица 20-ти лет от роду, фотомодель Ниночка, с ногами от ушей, и маленький, пузатенький, с вечно мокрыми, раскисшими, как вареники, губами и смотрящим на сторону носом, Эдя. До того, как получить это место, Ниночка была абсолютно уверена, что любой директор только и делает, что крутит шуры-муры со своей секретаршей то на рабочем столе, то в кресле, то на каком-нибудь диванчике. И уж кто к ней только ни подкатывался: и плейбой Вадя, и «сотрудник за все» Иван со своим дружком-компьютерщиком, и даже кое-кто из профессоров-посетителей, не говоря уж о старом козле юристе, который и в офис-то приходил раз в неделю на два часа. Один только Эдя оставался тверд, как скала, не реагируя ни на особую старательность и услужливость, ни на спущенные до середины ягодиц джинсы и прочие изощрения современной моды.

Ну, как у нас дела, Ниночка? – Вполне резонный вопрос для руководителя, явившегося на работу в половине двенадцатого.

Все в порядке, Эдуард Яковлевич, – радостно доложила Ниночка, – все на месте, работают, нет только Вадима и Анны. Да, профессор приходил, вот, оставил, – она протянула Эде увесистый том, – ну, этот, который вчера звонил. Сейчас фамилию посмотрю. – Она начала рыться в своих бумагах. Узнав в свое время, что посетители офиса, как правило, сотрудники НИИ или ВУЗов, она, ничтоже сумняшеся, именовала всех их профессорами.

Не надо, – наполеоновским жестом остановил ее Эдя, – я понял, о ком речь. Он что-нибудь просил передать?

Нет, – Ниночка подкатила свои глазищи, млея от близости шефа, – он Вадима ждал, сказал, какие-то последние результаты хотел с ним обсудить.

Хорошо, – с томом под мышкой Эдя прошествовал в кабинет и закрыл дверь.

Оказавшись в кабинете, он прошел к Вадиному столу и швырнул на него злополучный отчет, потом, заняв свое рабочее место, облокотился о стол, схватившись обеими руками за голову. «Все, разлюбезный друг детства Вадечка, – подумал он, – ты меня достал. Мало мне твоих разборок с Анькой, так еще и эта дура на мою голову … Какого черта ты ее брал на работу? – мысленно задал отсутствующему собеседнику риторический вопрос Эдя. – А? Чтобы еще одну девку иметь под боком? Чтобы Аньку было проще дурить? А с Анькой-то… а с Анькой … Я тебе говорил: «Не трогай Анну! Пусть человек работает. Не крути ей мозги! Что тебе других баб мало?!.»

Эдя откинулся в кресле назад, машинально принявшись потирать руками подлокотники. Все рушилось. Все, что он с таким тщанием создавал, рушилось из-за какой-то мелочи, какого-то пустяка, к работе-то, но большому счету, и отношения не имеющего. И когда? В момент наивысшего успеха, когда только, как говорится, живи и радуйся.

Он поднял трубку и, не спеша, набрал номер, и после долгих секунд ожидания вдруг взорвался яростным криком:

Вадька, сволочь, ты почему не на работе? Тебя Нефедов сегодня полтора часа прождал!

Я болею, Эдя, – проблеяла трубка.

Болеешь, говоришь? – зашипел Эдя в трубку. – Нефедов, доктор наук, заслуженный изобретатель, лауреат Государственной премии ждет тебя, сопливого засранца, полтора часа, а ты болеешь? Знаю я твои болезни, – с новой силой заорал он, – водки ты обожрался. Целую неделю уже пьянствуешь. Анька, небось, тебя застукала, как блудливого кота, вот ты и передрейфил. Со страху и глушишь водку. Нет, ты скажи, совесть у тебя есть?

Откуда ты знаешь, что застукала? Это она тебе сказала? – слабым голосом поинтересовался Вадя.

Да нет, нечего такого она мне не говорила. Она, когда вернулась, позвонила мне, подробно рассказала о результатах поездки, сказала, что очень устала и берет отпуск на неделю. А тебе просила передать, чтобы ты ей больше на глаза не попадался, не то она тебя убьет.

Ну, вот видишь, Эдя. Говорит – убьет. Она ведь, знаешь, какая, слов на ветер не бросает. Я ее боюсь. – В голосе Вади зазвучали пьяные слезы.

Успокоившийся было генеральный директор снова разозлился так, что аж подпрыгнул на стуле:

Ты мне дурку-то не гони! Испугался он. Одна, значит, устала, другой испугался. А работать кто будет, а?! Я тебя спрашиваю? Все на меня решили повесить?! Или мне вас насильно в рай тащить? Ты почему от меня прячешься? Почему вырубил телефон? Да я тебя, мерзавца, по всей Москве разыскивал всю эту неделю! В общем, так. Завтра ты в 10.00 на работе трезвый, как стеклышко. И эту неделю ты мне отработаешь. Или можешь не появляться здесь больше никогда. Понятно?

Эдь, но Анька… – снова загундосил Вадя.

Я все сказал, больше повторяться не буду.

Понял, понял, Эдь … Буду … Как штык.

Эдя бросил трубку на аппарат, поднялся с места и зашагал по кабинету, стараясь успокоиться. «Дерьмово, конечно, – подумал он, – но лучше так, чем полная неопределенность в течение целой недели. Нет, так дальше нельзя, с Вадькой надо что-то решать. Черт возьми, мы уже становимся серьезной конторой, и такой технический директор – ну, совсем не в жилу. Взять на его место, хотя бы, того же Нефедова. Да за такие бабки … Он счастлив будет до безумия. Но Вадька – партнер, – возразил он сам себе и тут же отмел этот довод, – ну и что, что партнер. Еще раз сорвется …»

До сих пор Вадя в запойном пьянстве замечен не был. Бывало, ну, погудят они вместе с Эдей день, два и то – не часто. А так, чтобы неделю на работу не ходить, на звонки телефонные не отвечать, нет, такого не случалось никогда. И не только за четыре года их компаньонства. За последние двадцать пять лет своей жизни Эдя не мог вспомнить ни дня, когда бы они с Вадькой не виделись.

Помнил себя Эдя лет с четырех, причем первые воспоминания были связаны с Вадей. Они росли в одном дворе. Друзья – водой не разольешь. Их так и звали Вадя-Эдя. Вместе ходили в детский сад, потом в школу. Вместе поступили в университет и проучились пять лет в одной группе. Здесь их называли не иначе, как Близнецы, прозрачно намекая, тем самым, на знаменитую голливудскую комедию. И действительно, наша парочка походила на героев Шварценеггера и Де Вито. Высокий, спортивного вида красавец Вадя и маленький, кругленький, с ранней лысиной на макушке, откровенно просвечивающей сквозь редкие волосы, Эдя. И за девчонками ухаживали тоже вместе. В Вадю, как правило, влюблялись все первые красавицы. А поскольку такие девчонки подбирают себе в подруги эдаких «серых мышек», на фоне которых их красота смотрится еще ослепительней (как большой бриллиант в скромной оправе), то Эде эти самые «мышки» и доставались. Но он не был в обиде на Вадю. И парашютным спортом они занялись вместе. Больших спортивных успехов не добились, но прыгать, что называется для души, продолжали до сих пор. И только один раз их интересы разошлись. Вадя и Эдя, как и большинство студентов, после учебы еще и подрабатывали. Дежурили, сменяя друг друга, в зале игровых автоматов. Работа не хитрая и не обременительная. Деньги принял, жетоны выдал и сиди себе – книжку почитывай.

Но однажды Вадя заявил:

Знаешь, Эдь, я, наверное, уйду отсюда.

Ты что, сдурел? – удивился Эдя. – Где ты такую работу еще найдешь? Времени свободного полно, над головой никто не стоит, платят нормально, плюс еще чаевые от клиентов. Одна забота – на смену вовремя прийти.

Мне Рыбаков предложил на кафедре у них поработать, – постарался объяснить свое решение Вадя.

Да они же там платят копейки … – возмутился Эдя.

Ну и что … – Вадя пожал плечами. – Мне у них интересно.

И бросил игорный бизнес, предпочтя ему пленительный мир науки. Как ни странно, но именно этот нерациональный поступок самым кардинальным образом повлиял на их общее будущее.

Последовавшие за окончанием университета три года запомнились друзьям как нескончаемая череда длинных, серых, беспросветно унылых будней, проведенных перед монитором компьютера за выполнением однообразной, бестолковой и не требующей особой квалификации работы. Оба были недовольны: Вадя – тем, что его работу лишь условно можно было назвать инженерной, а Эдя – начальством, которое, как он считал, затирало его, не давая развернуться и показать во всем блеске свои организаторские способности. Так или иначе, но друзья окончательно и бесповоротно решили увольняться из НИИ городского хозяйства. Дело было за малым. За новой работой. Никак им не удавалось найти работу, устраивающую обоих. То, что нравилось Ваде, не подходило Эде, и наоборот.

Был обычный рабочий день, ничем не отличимый от огромного большинства своих собратьев. Вадя сидел за рабочим столом и тупо вбивал цифры в очередной формуляр, мысленно перенесясь за многие тысячи километров отсюда.

Эй, проснись. – Эдя толкнул его в плечо.

Да пошел ты … – Вадя откатился на стуле от стола и, забросив руки за голову, сладко потянулся. – Я, может быть, сейчас на пляже пузо грел … И не один, между прочим, а с двумя красотками. С блондинкой и брюнеткой … А ты пришел, поганец, и все испортил.

Эдя присел на краешек стола.

Я сейчас был в двадцать четвертом отделе … – Он почесал гладко выбритую, отливающую синевой щеку. – В мэрии принято решение о строительстве десяти мусоросжигающих заводов. Оборудование для них будут закупать в Германии или Голландии. А наш институт назначен ведущей организацией.

А тебе-то что с того? И из-за этого надо было меня с пляжа выдергивать? – Вадя снова с удовольствием потянулся.

Да так … – Эдя пожал плечами. – Ясулович опять из-за границ вылезать не будет. Оборудование-то ему выбирать … То в Германию, то в Голландию, а может быть, и еще куда-нибудь …

В Таиланд, на Пхукет, – закрыв глаза и мечтательно улыбаясь, поддакнул Вадя.

Да … И комиссионные, небось, еще с поставщика слупит. Вот бы попасть к нему в команду … А, Вадька?

Так тебя и взяли. Держи карман шире. – Вадя подкатился к столу и снова принялся за работу.

Какое-то время они молчали, потом Вадя оторвался от клавиатуры, поднял голову и, глядя прямо в глаза Эде, неожиданно сказал:

А печи эти, Эдька, дерьмо. Каменный век. От них вреда для экологии больше, чем от самого мусора.

Тебе-то откуда это известно? – Эдя недоверчиво хмыкнул. – Что главный специалист по мусору, да?

Ну, главный – не главный, но если я говорю, так оно и есть, – обиженный недоверием друга, пробурчал Вадя. – Еще когда я на кафедре у своих старичков работал, они занимались этим вопросом. Я им и обзор по существующим методам готовил. Они, понимаешь ли, разработали новую технологию – сжигание мусора в плазме. Хотя вернее это назвать испарением, а не сжиганием. Мусор в струе плазмы распадается на отдельные молекулы и улетучивается. Ни тебе вредных газов, ни сажи, ни окислов всяких, ни спекшихся металлов …

И чем эта эпопея закончилась? – Эдю явно заинтересовал Вадин рассказ.

Да ничем. Они подергались—подергались, сунулись в мэрию, в областное правительство … На том все и затихло. Хотя у них уже была действующая экспериментальная установка …

Прикольно. У тебя оказывается есть такая информация, а ты молчишь … Слушай, Вадь, а ты можешь мне коротенькую аннотационную справочку по этому делу организовать? Так, на листик, не более.

Не вопрос, – уверенно ответил Вадя, – сейчас вот Рыбакову позвоню … А зачем тебе? Ты что-то придумал?

Эдя наморщил нос, снова почесал щеку:

Ладно, я пошел к себе. Мне необходимо подумать. Завтра все объясню. – И пошел к выходу. – Справочку не забудь мне сегодня занести.

На следующий день, придя на работу, заинтригованный Вадя первым делом бросился к Эде. Вчерашняя Эдькина таинственность заставила его даже изменить своим правилам и отказаться от ритуальной утренней чашечки кофе.