Текст книги "Затон"

Автор книги: Алексей Фомин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Эдя встретил его торжествующей улыбкой победителя и, не дав Ваде даже рта раскрыть, обрушил на него целый водопад информации:

Привет, Вадька. Можешь писать заявление на расчет. Я свое еще вчера в отдел кадров отнес. Мы с тобой открываем инжиниринговую фирму. Я генеральный директор, а ты – технический. Будем торговать научными разработками и новыми технологиями. Для начала продадим московскому правительству рыбаковскую плазменную печь для сжигания мусора. С помощью нашего НИИ, конечно. Ясуловича мы возьмем в долю, естественно. Он своего в любом случае не упустит. В Германию и во Францию – и так, и так слетает. Для изучения предлагаемых вариантов. А на тендере выяснится, что наш с тобой вариант – самый лучший. А дальше … Дальше мы выгребем все закрома у твоих старичков …

Ты что, это все всерьез? – Вадя протянул руку и, как заботливая мамаша, пощупал Эдин лоб. – Температура вроде нормальная.

Пошел к черту, придурок. – Эдя пихнул друга в бок.

Нет, ты действительно думаешь, что директор института будет пилить бабки с такой пузатой мелочью, как мы? Ты как себе это представляешь? Что ты заявишься к нему и, попросту говоря, предложишь взятку? Да он тебя и не примет. Ты сначала на прием к нему попади, – презрительно прищурившись, выдал ему Вадя.

Уже.

Что уже?

Уже попал. – Эдины красные толстые губы снова растянулись в торжествующей улыбке.

Как? Каким образом? И что?

Нашелся добрый человек, позвонил ему, попросил, чтобы он отнесся к моему предложению благожелательно. – Эдя покровительственно похлопал Вадю по плечу.

Так значит, все, что ты говорил, это все действительно всерьез? Да? – Вадя был потрясен.

А ты что думал, кореш? Что я фуфло гоню? Я пацан конкретный, дешевого базара не люблю, – растопырив пальцы веером, «крутым» тоном заявил Эдя.

Оба расхохотались.

В дальнейшем все оказалось почти так, как планировал Эдя. На тендере они стали победителями, но в мэрии все-таки решили подстраховаться, и друзья получили заказ на две печи из десяти. Львиную долю прибыли забрал себе Ясулович, но и Ваде с Эдей кое-что перепало. А дальше … Дальше были каталитические дымоуловители и революционная технология по очистке сточных вод. Вадя был счастлив до безумия. Интересная работа, и … деньги. Деньги, о которых раньше он мог только мечтать. Но Эде этого было мало. Ему хотелось масштабов, ежедневного и постоянного роста, настоящего, большого дела. Ну, масштабов, если и не олигархических, то где-то около того. Но для этого, во-первых, надо было отцепить Ясуловича, умудрившись при этом сохранить в качестве постоянного заказчика правительство города, а во-вторых, надо было расширять базу и предложения, и потребления продукции фирмы. А продукция – это высокие технологии, новые инженерные решения. Это вам не докторская колбаса, покупателя на такую продукцию за каждым углом не отыщешь. Так что, если первую задачу Эдя худо-бедно за два года решил, то со второй был полный швах. Вадя, завязавший за эти годы множество контактов в различных вузах и НИИ, был готов предложить для реализации целую кучу самых разнообразных проектов и технических решений. А вот с заказчиками на них как-то получалось не очень …

Так в их компании появилась Анна. Эдя переманил ее из одной торговой фирмы, где она работала коммерческим директором, предложив ей компаньонство и треть заработанной прибыли. То ли он почувствовал что-то в этом далеком от мира техники и науки человеке, то ли он так поступил от безысходности, но … Результат ошеломил даже самого Эдю. Уже через две недели у них появился заказчик… в Турции.

Вадя, впервые увидев Анну в офисе, сразу же сделал стойку, как хороший охотничий пес на дичь. Да и, признаться, было отчего. Пушистые каштановые волосы до плеч и ладная фигурка, облаченная в строгий деловой костюм. Пухлые губки, растянувшиеся в приветливой улыбке и жесткий изучающий взгляд зеленых глазищ. Мягкая в рукопожатии ладошка и волевой чуть приподнятый подбородок. У Вади тогда, при первом знакомстве, разве что слюни не потекли. «Ох, не к добру это…» – подумал тогда Эдя.

А через полгода у них впервые образовались «лишние» деньги. Полмиллиона «лишних» евро, которые не требовалось вкладывать ни в какой проект или расходовать на текущие нужды.

Давайте просто поделим их, – предложил Вадя.

Счас, – отбрил его Эдя, – а если их через какое-то время понадобится во что-нибудь инвестировать? Я же тебя знаю. Ты их за два дня растренькаешь.

Ну, давай их бросим на накопительный счет, – пожав плечами, предложила Анна, не понимая, куда он клонит.

Не-а, процент смехотворный, – отверг ее предложение Эдя. – Есть вариант поинтереснее. Давайте на них купим квартиру. Цены на недвижимость, сами знаете, как растут. У меня есть знакомые строители… Дом… Пальчики оближешь. Стоит почти что в Серебряном бору. Срок сдачи – следующий квартал.

Тебе что, не терпится стать обманутым соинвестором? – окрысился на него Вадя.

Дурак, – ответил ему той же монетой Эдя. – Я ж тебе говорю, что строители – знакомые ребята. Я когда-нибудь слова на ветер бросал?

Так была приобретена эта квартира. А еще через полгода, в одно прекрасное утро, Вадя заявил другу:

Эдь, послушай, ты, надеюсь, не будешь возражать, если мы с Анной переедем в нашу квартиру?

Что? В какую нашу? – оторвавшись от бумаг, не сразу сообразил Эдя.

Ну, ту, которая на Жукова. Ты же все равно со стариками своими живешь… А мы мыкаемся по съемным углам. Вот я и подумал…

А, может быть, мне тоже туда переехать? – ехидно поинтересовался Эдя.

Эдь, ну ты что, совсем больной на голову, что ли? У нас же семья…

Вот тогда-то Эдя и врубил ему:

Какая, к черту, семья? Да что я тебя не знаю? Я тебя умоляю, не трогай Анну! Пусть человек работает. Не крути ей мозги! Что тебе других баб мало?!

Но Вадя в ответ рассмеялся и, потрепав друга по плечу, ответил:

Да будет тебе, Эдь. У нас же все серьезно. Мы, может быть, даже поженимся… Когда-нибудь…

А расхлебывать эту кашу ему, Эде. Они теперь, видите ли, друг друга видеть не могут, а дело из-за этого горит ясным пламенем. Анна летала во Франкфурт, чтобы попробовать хотя бы подписать протокол о намерениях. Заказчик – такая же инжиниринговая фирма вроде Эдиной. Эдя виделся здесь, в Москве, с их директором. Холодный оценивающий взгляд прожженного дельца у этого Курта. Не намного он, кстати, старше Эди. Крепкие, видимо, завязки на EADS у этого парня, раз сумел такой заказ заполучить. Раз уж он три миллиона только на сторону отдает…

Эдя, когда первый раз услышал об этом контракте, аж похолодел от волнения. Европейцы начали делать космический челнок. Главная проблема – закритические температуры при входе челнока в атмосферу. Причем самое важное – это распределение температурных напряжений по конструкции. «Но это же все у нас есть, – подумал тогда Эдя. – Все это было сделано еще в мохнатые советские годы. Надо только поискать хорошенько. И наверняка ведь особых затрат не потребуется. Ну, пересчитать кое-что, имея в виду сегодняшнюю европейскую конкретику, обновить, может быть, кой-какие экспериментики. Но по мелочи, исключительно по мелочи», – истово заклинал он легкомысленного и капризного бога дельцов и торгашей, который до сего дня был к нему исключительно, неправдоподобно милостив. Эдя представил, как львиная доля из этих трех миллионов осядет на счету его фирмы, и струйка холодного пота побежала у него между лопатками.

Не такой уж он и страшный оказался, этот Курт с холодным взглядом. Анна умудрилась во Франкфурте не то что протокол о намерениях подписать, а контракт на выполнение всего объема работ по теме привезти. Это, несмотря на наличие серьезнейших конкурентов, в том числе и из России.

И опять бог торговли не отвернулся от Эди.

Да… Не вовремя затеяли свару Эдины компаньоны.

Эдуард Яковлевич, вы позволите? Кофе, Эдуард Яковлевич, – проворковала Ниночка от входной двери и вихлястой походочкой продефилировала к директорскому столу. – Анна приехала, Эдуард Яковлевич, – сообщила она, ставя на стол кофе и тарелку с горячими круассанами, как он любил.

Что же ты молчишь, где она? – несправедливо возмутился Эдя.

Ниночка обиженно надула губки:

В своем кабинете, Эдуард Яковлевич.

Я здесь, Эдя, – раздался от двери голос Анны. – Я только зашла к себе папку с контрактом положить.

Эдя, мгновенно позабыв о присутствии Ниночки, сорвался с места и бросился навстречу Анне. Со всей возможной галантностью он прикладывался то к одной ручке, то к другой, перемежая поцелуи подобострастными комплиментами:

Спасительница наша! Богиня! Ника! Солнце ты наше всесогревающее!

Анна, засмеявшись, отдернула руки и, спрятав их за спину, деланно строгим тоном попыталась урезонить генерального:

Все, Эдька, хватит. Перестань валять дурака. – Так довольная хозяйка, вернувшись домой, пытается увернуться от излияния чувств верного пса, ждавшего целый день и теперь норовящего облизать ее с головы до пят.

У Ниночки, глядевшей на это поцелуйно-приторное безобразие, аж скулы свело. Она презрительно дернула плечиком и, всем своим видом выказывая абсолютнейшее презрение этой наглой воображале Аньке, покинула директорский кабинет. Кофе и круассаны остались стыть на столе.

Давай сядем, расскажешь все подробно, – предложил Эдя. – Признаться, не ожидал. Я все-таки считал, что это ошибка – ехать тебе одной, без Вадьки, а тем более без Нефедова или кого-нибудь из его людей, – сказал он, когда они уселись в кресла, полукругом расставленные вокруг низкого столика. – Но каюсь, каюсь… Посрамлен… Посрамлен вместе со своим неверием. В очередной раз ты показала свой класс. Но… Черт возьми, как тебе это удалось? Ведь там же собрались зубры, львы, тигры… Настоящие научно-технические монстры… Нет, ты волшебница. Колдунья! Богиня победы! – снова завопил Эдя полушутя, полувсерьез и, скоморошничая, принялся посылать ей через стол воздушные поцелуи.

Нельзя сказать, что Эдины восторги не были ей приятны. Ушки у нее порозовели, взгляд потеплел и смягчился, а на устах появилась довольная улыбка. Анна прекрасно понимала, что несмотря на шутливый тон, выбранный Эдей, восторги его абсолютно искренни. Он действительно восхищен ею, как профессионалом. В конце концов, им с первого дня работалось вместе легко. У них подобралась хорошая команда. И они вместе добивались успеха. «Тем труднее мне будет сказать ему то, что я собиралась сказать», – подумала она, а вслух, продолжая мило улыбаться, ответила:

Никакого колдовства. Просто тщательная проработка вопроса. И все. Жена у этого Курта наша, из Москвы. Не помнишь? Я же тебе говорила … – Эдя отрицательно помотал головой. – У моей бывшей однокурсницы есть муж. А у него, этого самого мужа… Короче говоря, если отбросить все промежуточные этапы, то вышла я на бывшего бой-френда Куртовой жены. Они, оказывается, и сейчас изредка встречаются, когда она приезжает в Москву. Ну, знаешь, как бывает… Первая любовь, ностальгия… и все такое прочее. В общем, он мне составил небольшую протекцию, и я познакомилась с ней по телефону, еще до отъезда во Франкфурт. Назначила встречу. Ни на какое представление проектов я, естественно, не пошла, а встретилась с этой Ольгой. Знаешь, что доставляет женщине наивысшее наслаждение?

До сих пор думал, что знаю, – ответил Эдя. – Но судя по твоему вопросу…

Дурак ты, Эдя, – перебила его Анна. – Шопинг. А совместный шопинг сближает, как ничто другое. А так как за все покупки платила я, то мы очень быстро стали близкими подругами на всю оставшуюся жизнь.

И все? И это все? – Эдя был потрясен. – Да, поистине все гениальное просто. И что? Эта самая Ольга убедила Курта отказаться от всех претендентов в нашу пользу?

Ну, ты же слышал, наверное, присказку про ночную кукушку… – Анна пожала плечами.

И во сколько нам это стало?

Сам шопинг – сущие копейки. Менее десяти тысяч.

Потрясающе. Ты действительно колдунья.

Подожди, это еще не все.

При этих словах Эдя насторожился, буквально замерев в кресле.

Мы еще должны выплатить ей двести пятьдесят тысяч, – добавила Анна.

Ск… Сколько? – поперхнулся Эдя.

Ты считаешь, что это слишком много? – спросила она, подумав при этом: «Жадность фраера… сгубит когда-нибудь». – Тебе кажется, что это слишком много? – Взгляд Анны оледенел.

Нет, нет, что ты. Ты сделала все правильно. Просто меня заворожили эти десять тысяч на шопинг. – Эдя выглядел смущенным.

Половину мы ей выплачиваем сразу после получения аванса, вторую половину – через полгода. Название банка, номер счета, в общем, все подробности в моих бумагах в папке вместе с контрактом, в моем сейфе. Ключи от кабинета и от сейфа – вот. – Она положила на столик два ключа.

Погоди, погоди, Ань, – с недоумением глядя на Анну, пробормотал Эдя. – Что-то я не пойму. Ты зачем мне ключи отдаешь? Хочешь еще отдохнуть? Тебе нужен еще отпуск?

Нет, Эдя, – она отрицательно покачала головой. – Мне не нужен отпуск. Я просто ухожу.

Эдя вдруг почувствовал, как кто-то неведомый мягкой, но сильной лапой схватил его за горло. Дышать сразу стало неимоверно трудно, в левом боку появилась тупая ноющая боль. «Я чувствовал, чувствовал, что сегодня должна случиться какая-то гадость…» – в такт пульсу застучало у него в висках. Он ослабил галстук и безуспешно попытался расстегнуть своими короткими толстыми пальцами верхнюю пуговицу рубашки. Не выдержав, рванул ворот так, что маленькая беленькая пуговичка отлетела от рубашки и, упав на столик, с костяным стуком запрыгала по его гладкой поверхности. Не понимая, что происходит, Анна с испугом следила за Эдей.

Воды… – сдавленным голосом прохрипел он.

Она стремглав бросилась в приемную. Распахнув дверь, энергично скомандовала:

Воды. Эдуарду Яковлевичу плохо. Сердечное есть что-нибудь? Ну же, Нина, живее. Валидол, валокордин, что-нибудь…

После того, как Эдя пришел в себя, и Ниночка, в очередной раз наградив Анну ненавидящим взглядом, покинула кабинет, разговор между генеральным и коммерческим директором был продолжен.

Нет, я все-таки не понимаю. Разве нам плохо работалось вместе? Я тебя разве в чем-то ограничивал? Хоть раз я тебя обманул? Или, может быть, в деньгах ужал? Ну, почему? – искренне недоумевал Эдя. – Или ты это из-за Вадьки? Да? Ну, хочешь, мы его прогоним к чертовой матери? Кстати, я сегодня уже думал об этом. Возьмем вместо него Нефедова. Он классный мужик, ты не смотри, что он в возрасте. А хочешь, мы кастрируем Вадьку? А? – натужно пошутил Эдя. – Ты только не уходи, – жалостливо попросил он.

Она покачала головой.

Дело не в Вадьке, Эдь. Дело во мне. Понимаешь… – Анна как-то сразу потеряла уверенный вид и стала похожа на школьницу, не выучившую урок и пойманную на этом учителем. – У нас в семье есть… нечто вроде предания. У моего прадеда был пароход, и он на нем спрятал клад. Понимаешь, он был богатый человек. Очень богатый. И вот я решила… – Она набрала в грудь побольше воздуха, собираясь продолжить изложение мотивов своего решения. Теперь, когда она произнесла эти слова вслух, Анна почувствовала, что сказанное ею звучит как-то… не очень убедительно.

Аннушка, солнце мое, – остатки сердечной боли у Эди мигом улетучились, – я тебе обещаю, клянусь тебе, чем хочешь – через три года ты себе купишь собственный пароход и спрячешь на нем, если тебе заблагорассудится, несколько десятков миллионов долларов.

Эдя довольно улыбался. И даже снова подтянул узел галстука. Он то думал, что речь идет о вещах серьезных, которых он, надо признать, всю свою жизнь опасался, таких как: любовь, брак, ревность… А тут – детский сад какой-то: предание, пароход, клад…

Эдя, ты ничего не понял. Может быть, тебе показалось, что то, что я сказала, звучит несерьезно, но я серьезна, как никогда. Своего решения я не поменяю. – Обычная уверенность вернулась к Анне.

Перед Эдей снова сидела энергичная деловая женщина с жестким взглядом зеленых глаз.

Эпизод 4. Анна. Нижний Новгород. 1913

«…Боже наш, вместе со святыми своими учениками и апостолами плававший, бурный ветер утишивший и повелением своим волны на море упокоивший! Сам, Господи, и нам сопутствуй в плавании, всякий бурный ветер утиши и будь помощником и заступником…» – козлиным тенорком старательно выводит пожилой седенький попик в парчовой ризе, кропя окрест себя святой водою.

С высоты помоста, на котором, кроме них с Арсением, стояло заводское начальство в черных инженерских мундирах и капитан со старшим помощником, тоже в мундирах с галунами и золочеными пуговицами, Анна с интересом наблюдала за развертывающимся перед ней действом.

Справа и слева от помоста чинными, нестрогими, кое-где даже, не по-армейски изломанными шеренгами, стоят рабочие. Кое-кто в поддевках и ярких, праздничных рубахах, цветными пятнами выделяющимися на общем темном фоне. Но большинство в черных пиджаках. Ближе к помосту жмется одетая во все белое немногочисленная пока судовая команда. Фуражки, картузы, шляпы сдернуты с голов, а правые руки, следуя за диаконовским: «Аллилуйя», – вычерчивают в воздухе кресты. Кто-то крестится истово, не торопясь, с размахом, кто-то кладет на себя мелкие, кривенькие, торопливые крестики, а кто-то, подняв руку ко лбу, вдруг отвлекается и оборачивается к соседу, чтоб перемолвиться с ним парой слов. А над всей этой празднично разодетой людской массой белым айсбергом громоздится гигантская туша опирающегося на подпорки парохода.

Несколько сотен лохматых, лысых, гладко прилизанных и коротко стриженых голов смотрят в одну сторону, поворачиваясь вслед за процессией.

«…лодию же целу и невредиму соблюдая…» – заунывно тянет попик.

Ражий чернобородый дьякон так рьяно машет кадилом, что искры летят из него во все стороны. Краем глаза Анна заметила, как кто-то из заводских, ухмыляясь, склоняется к самому уху Арсения Захаровича и что-то долго шепчет ему. Арсений тоже начинает широко улыбаться, не забывая, однако, при этом креститься. И эта широкая, белозубая улыбка рождает у нее в груди, там, где сердце, горячую сладкую волну, наполняющую ее до самых кончиков пальцев ощущением подлинного, безграничного счастья. «Боже, как же я люблю этого человека, – подумала она. – И люблю во сто крат сильнее, чем два года назад».

«Отцу и Сыну, и Святому Духу…» – тянет попик.

«Ныне и присно, и во веки веков, – утробным басом вторит ему дьякон. – Аминь».

Попик и дьякон поднимаются на помост, а четверо служек, следовавших за ними во время освящения, жмутся к толпе. Толпа сразу зашумела, не очень стройные и до того шеренги вдруг как-то сразу распались, пропуская вперед людей, протискивающихся из задних рядов.

Кто-то из инженеров поднял вверх руку и громким голосом скомандовал: «К спуску приготовиться!» – и только тут Анна заметила в руках у людей, выступивших вперед толпы, большие, тяжелые кувалды и еще какие-то инструменты.

Анна почувствовала, что все, что было до сих пор: длинные торжественные речи, благодарственный молебен с освящением – это только прелюдия, а самое важное и главное начинается именно сейчас.

Арсений Захарович, прошу! – Управляющий сормовской верфью в черном парадном мундире протянул ему бутылку шампанского.

Нет, нет, нет, – запротестовал Арсений. Он отступил назад и, взяв Анну под руку, кивнул в ее сторону. – Она хозяйка, ей и честь.

С этой идеей: сделать Анну хозяйкой строящегося парохода, Арсений носился уже не первый месяц, чуть ли не с момента закладки судна. Он ей буквально все уши прожужжал этим пароходом. Арсений, казалось, мог говорить о нем бесконечно: о его превосходных технических характеристиках, об оборудовании и убранстве кают, о новых потрясающих возможностях, открывающихся перед их судоходной компанией, о своем желании открыть пассажирскую линию от Твери до Персидского порта Энзели. «Это будет настоящий круизный лайнер», – восхищенно говорил Арсений. Именно так, на английский манер, он называл строящийся корабль. Для себя Анна усвоила главное: этому кораблю не будет равных не только на Волге и на Каспии, не только в России, но и на всех других внутренних водах Европы.

А в какой-то момент Арсений вдруг загорелся сделать Анну владелицей нового парохода. Ей, признаться, было все равно, чье имя: его или ее будет вписано в какие-то там реестры, про которые он ей долго и увлеченно рассказывал. Но вовсе не потому, что она была равнодушна к делам и увлечениям супруга. Совсем наоборот. Ее чувство к Арсению было настолько полным, настолько всеобъемлющим, что все, что исходило он него было хорошо, правильно и не нуждалось в каком-либо обсуждении или осмысливании. А ожидание первенца, рождение и первый год его жизни наполнили ее существование новым содержанием и смыслом, отнюдь не потеснившим в ее душе любовь к Арсению, а лишь усилившим и обострившим ее.

Анна порой удивлялась самой себе, тем переменам, которые произошли в ней за последние два года. «И куда только подевалась та убежденная суфражистка, – так на американский лад называла себя Анна, – куда кануло неистовое желание борьбы за лучшее будущее для народа, эта интеллигентская экзальтированность и страсть к самопожертвованию? – недоумевала она. – А на этом месте образовалась сытая, холеная самочка. – Анне делалось обидно, и она поправлялась: – Довольная собой и своей жизнью дамочка, ничем и никем, кроме мужа и сына не интересующаяся. Миллионерская жена… Значит, это и была моя истинная сущность? А все прочее – от лукавого? Значит, земский статистик Петр Сергеевич и другие претенденты на руку и сердце, так активно навязываемые матушкой и ее товарками, были отвергнуты отнюдь не из идейных соображений? А просто потому, что не сумели вызвать у меня это странное, мучительно-сладкое чувство под названием любовь? А Арсений… Смог? Боже, как же я люблю его… Какое это счастье: любить и быть любимой… – Как правило, все ее самоедство и самокопание на этом и заканчивалось, уступая место восторгу от полноты бытия. Правда, иногда в голову закрадывались предательски провокационные мыслишки вроде: Анна возненавидела Каренина из-за формы его ушей… А если я тоже что-то вдруг обнаружу… А вдруг я его разлюблю? А уши… Я не помню, какие у него уши! Сегодня же вечером… Боже, какая же я дура! Ну, причем тут уши…» – Обрывала она себя, гоня прочь дурные мысли и тотчас возвращаясь к состоянию счастливого блаженства.

Их знакомство состоялось при обстоятельствах, которые смело можно назвать драматическими. Анна, работавшая учительницей в фабричной слободе, возвращалась после уроков домой. Слобода вплотную примыкала к городу, и путь от дома до школы был невелик. Зимой Анна проделывала его пешком, а с наступлением весны, когда пригрело солнышко и просохли мостовые, гордо оседлала новенький велосипед. Ох уж, этот велосипед! Он был притчей во языцех для всего города. Подумать только… Барышня на велосипеде! И не где-нибудь в столицах, а в нашей, забытой Богом, провинциальной Кинешме… Но Анне нравилось эпатировать общественное мнение.

Автомобиль вынырнул из-за поворота внезапно. Ярко блестящая на солнце решетка радиатора походила на хищный оскал сказочного зверя, а круглые большие фары, торчащие по бокам – на его глаза. Автомобиль издал два крякающих сигнала, предупреждая отважную велосипедистку. Расстояние до него было приличным, да и места на дороге для того, чтоб им разъехаться, было предостаточно, но Анна увидела авто вживую впервые и… И немножко испугалась. Руль у нее в руках вдруг завилял, велосипед неожиданно отказался ей повиноваться, и Анна кубарем слетела с седла.

Опершись на руку, попробовала подняться и тут же почувствовала острую боль.

Ай! – вскрикнула Анна.

Что с вами? Вы не ушиблись? – Из остановившегося неподалеку авто выскочил невысокий плотный мужчина в спортивном твидовом костюме и такой же твидовой кепке.

Подите к черту! Это все из-за вас. – Оберегая руку, Анна сделала попытку подняться самостоятельно. Учтивый незнакомец помог ей, поддержав под локоток. – Не смейте меня трогать руками! – Возмутилась она, уже твердо стоя на ногах, и дернула плечиком. – Ой! – Боль пронзила руку.

Простите меня великодушно, сударыня, но давайте я отвезу вас к доктору, – предложил незнакомец. – Я же вижу, что вы сильно ушибли руку. Вы теперь не сможете управлять вашим велосипедом. А вдруг у вас перелом?

Перелома у Анны не оказалось, но вывихнуть плечо и сильно ушибить локоть она все-таки умудрилась.

Ну, что ж ты размечталась, Нюточка. Бери ее смелее… – Арсений легонько притиснул ее локоть. – Ну, ты помнишь? Я же тебе рассказывал… Берешь бутылку, отводишь ее в сторону, так, чтобы веревка натянулась, и толкаешь ее туда, к борту. – Он показал рукой, куда надо толкать. – Это несложно… Ну… Но надо так, чтобы бутылка обязательно разбилась. Не то быть несчастью…

Действительно, всю дорогу от Самары до Нижнего Арсений ей рассказывал о предстоящей церемонии спуска на воду. В том числе, и про бутылку эту говорил… Правда, голова у нее в тот момент была занята другим: она впервые так надолго оставляла маленького Глебушку.

Прошу вас, Анна Андреевна. – Управляющий осторожно, как младенца, передал ей в руки бутылку шампанского. – Как только корабль двинется… – Предупредительно напомнил он.

Он подал знак, и сразу по доку загуляло эхо от звонкого стука кувалд, вышибающих клинья. И тут же грянул духовой оркестр. Корабль вдруг вздрогнул и замер, как бы остановленный множеством взглядов, прикованных к нему. Даже оркестр замолк, поддавшись всеобщему напряжению. Откуда-то снизу, из-под корабля вдруг возник противный металлический скрип, и он, как живое существо, как гигантское доисторическое земноводное, поеживаясь всем своим тысячетонным телом, потихоньку пополз к воде.

Давай! – нечеловеческим голосом заревел Арсений.

Давай! – в одну глотку выдохнули все, стоящие на помосте.

Давай! – в один голос подхватила толпа.

Анна отвела руку с бутылкой в сторону так, чтоб как можно сильнее натянулась веревка, привязанная к ее горлышку, и разжала пальцы. Бутылка стремительно понеслась к кораблю и с шипяще—хлюпающим звоном разбилась о белый борт, разлетевшись стеклянными брызгами.

Ура-а! – заревели сотни глоток, заглушая оркестр, заигравший какой-то бравурный марш.

Корабль полз все быстрее, и вот уже натянувшиеся веревки сдернули завесу, прикрывавшую название судна.

«Св. Анна», – прочитала выпуклую бронзовую надпись на белой скуле корабля Нюточка и поглядела на Арсения. Он хитро улыбался, довольный сделанным сюрпризом.

Корабль плюхнулся в воду, подняв огромный бурун, и вот уже, окончательно оторвавшись от земли, закачался на волнах.

Ну что ж, господа, милости просим. К столу! – пригласил всех управляющий верфью после того, как смолкла медь оркестра, и всеобщий восторг пошел на убыль.

Он уже было повернулся к спуску с помоста, как заметил в толпе рабочих человека с залитым кровью лицом. Он пытался платком зажать рану на лбу, но платок уже напитался кровью и помогал мало.

Александр Иванович, голубчик, разберитесь… – обратился управляющий к стоящему рядом помощнику. – И доктора… Доктора… Ничего, я думаю, не смертельно, – обратился он к остальным, после того как Александр Иванович сбежал вниз по ступеням. – Ну, что ж вы стоите, господа? Пойдемте, пойдемте. Анна Андреевна, пожалуйте вашу ручку.

Столы были накрыты прямо во дворе судоверфи под специально натянутыми навесами. Стол для руководства и гостей стоял рядом со столами для рабочих. На этом настоял Арсений Захарович.

Экий вы, Арсений Захарович, либерал, однако, – с хитрой улыбкой на устах попенял ему управляющий, после того, как тот произнес тост в честь сормовских рабочих. – Думаете, таким образом своим для рабочего класса стать? Бесполезно-с. Их господа марксисты уже распропагандировали в пух и прах. Вы для них теперь классовый враг. Именно так-с. И никак иначе.

Я, любезнейший Иван Матвеевич, этого самого Маркса изучил получше господ социалистов. – Арсений Захарович поставил бокал на стол и внимательно поглядел на управляющего. – Что-то у него правильно, но не ново. А то, что ново, то… Чуши много, конечно. Злобы звериной… И врет он в главном. Ведь мы промышленники; то есть хозяева, инженеры и рабочие – суть единый класс. Класс творцов. Ведь это нашей волей, энергией, умом и руками созидается все вокруг. И только душевнобольные люди могут хотеть нас поссорить. Ведь мы единый организм. Если он распадется, то остановится прогресс человеческой цивилизации. Начнется всеобщее одичание и деградация. Необходимо любым способом остановить этих господ социалистов.

Сие от нас с вами мало зависит, – скептически заметил управляющий. – Это – дело правительства.

Это-то и печально. Политику правительства в промышленном вопросе едва ли можно назвать разумной. А мы с вами – между двух огней. С одной стороны правительство со своими драконовскими мерами, а с другой – так называемые «друзья народа» со своей человеконенавистнической пропагандой. Конечно, я признаю, что рабочим необходимо объединяться для отстаивания своих интересов. Но совсем не на той платформе, которую предлагают господа революционеры. Право слово, порой, хоть бросай все свои дела и занимайся организацией профсоюза для своих рабочих…

Застолье текло своим чередом. Поднимались на ноги люди, произносили здравицы…

Молодой рыжий верзила с круглым, щекастым лицом, густо усыпанным конопушками, выпив в очередной раз вина, поставил стакан на стол и недовольно процедил сквозь зубы:

Поят всякой дрянью… Могли бы уж и водочки по такому случаю расстараться. Конечно, плевать им на нашего брата-рабочего… Вон, Митька-то из-за них эка себе лоб рассадил…

Будет тебе, Чухлинцев, брехать-то, – оборвал его пожилой седоусый сосед. – Кто ж вам оболтусам виноват, что от башмака кусок откололся да Митьке в лоб? Ты ж и садил кувалдой… Бережнее надо было, с умом…

А тебе б, дядь Федот, только б хозяев защищать. Ничего, придет еще наше время. Отольются кошке мышкины слезки.