Текст книги "Сизиф"

Автор книги: Алексей Ковалев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

– Теперь спрашивай, – прошептал Салмоней. – Называй его Всеведущим.

– Всеведущий, похоже ты одержал победу над кем-то? – произнес Сизиф, с трудом шевеля онемевшими губами.

– Все здесь, – отвечал Гилларион неожиданно бодрым голосом. – Все боги – в коконе, живые, но бездыханные.

Туманный, невообразимый смысл его слов пугал меньше, чем прежнее исступление, но Сизифа не оставляло ощущение тревоги, предчувствие каких-то более определенных слов, которые нельзя было ни произносить, ни выслушивать в присутствии других людей.

– Знаешь ли ты, Всеведущий, куда направляются эти добрые люди?

– Сам себе отвечаешь, раз зовешь меня по имени. Но «знать» и «сказать» – не одно и то же.

– Тогда не скажешь ли?

– Сказать легко, когда боги умолкли. А «услышать» и «уразуметь» – опять вещи разные.

Испытание, которому подвергался Сизиф, не доставляло ему удовольствия. Он отнюдь не готов был состязаться в чем бы то ни было. Душа его была размягчена согласием Меропы и примирением с племянницей и братом. И если бы речь шла только о том, чтобы не уронить достоинства перед Салмонеем и его спутниками, он, вероятно, сдался бы, объявил себя неспособным понять беспалого и отошел в сторону, предоставив остальным внимать его пророчествам. Но ответы Гиллариона, которые на самом деле были вопросами, тот обращал только к нему, Сизифу, нисколько не считаясь с присутствием посторонних. Сизиф понял вдруг, что спрашивает оборванца совсем не о какой-то несуществующей Архомене, и тот готов ему ответить.

– Говори, я пойму, – поспешно продолжал он.

– Безумие постигло Архомену, – начал беспалый, – фальшивое безумие, которое не дано людям отличить от настоящего. И в безумии этом губят они своих детей и друг друга, внушая отвращение к себе и страх перед всесилием богов. А вся вина их в том, что не в пору стали говорить и молчать не вовремя. Столь благодатным краем стала Архомена, таким мудрым и могучим вырос там народ, что зависть обуяла тех, кто думает, будто правит небом и землей…

Сизиф подумал, что ослышался, и мельком взглянул на стоявших рядом. Они жадно внимали каждому слову, кто-то даже согласно кивал. Совсем недавно он воочию наблюдал, как сокрушительна может быть верховная месть, да и рассказ бесноватого свидетельствовал о том же. Не укротил же он в самом деле олимпийцев, стянув их своей воображаемой сетью. А если даже и так – не вечно же удастся их удерживать. Ему захотелось бежать стремглав, успеть как можно дальше оказаться от этого места, когда иссякнет зловещая магическая сила этого бродяги и боги обретут свободу наказать вольнодумца вместе с его легкомысленными слушателями. Но в это время он ощутил на своем плече тяжелую горячую руку брата.

– Совсем немного оставалось архоменийцам, – продолжал Гилларион, – чтобы самим стать истинно безумными, взглянуть без страха на богов и их подлинную силу и подняться с ними вровень. Но не спешили люди, не зная за собой греха, зла никому не желая, и боги явились загодя, обратив вспять людские пути, смятением исказив несозревшие души, нездоровьем ума предупредив здравое безумие. Прежнюю Архомену теперь не спасти, но те, кто туда попадут в срок, будут проворнее.

– Что это, Салмоней? – шептал Сизиф брату на ухо. – Вы сами-то не лишились ли ума?

– Ты не видел его полной силы, – отвечал Салмоней. – Где он пальцы потерял, как думаешь? Нет, с ним и самому Зевсу не совладать. Когда он по-настоящему берется за дело, может сам себе палец откусить, и тут уж, поверь мне, я это видел – от него огонь и гром небесный отскакивают.

– Он, значит, оттуда, из Архомены?

– Нет, дома своего у него давно нет. Говорят, что родился во Фракии и бродит по всей Греции.

В уверенном речитативе беснующегося и правда угадывалась редкая власть. Он удерживал ее при себе, не стремился использовать на подчинение других, и тем его проповедь отличалась от вдохновенных небылиц Салмонея, немедленно увлекавшего невинные души. И вместе с тем речь Гиллариона завораживала, пожалуй, даже сильнее. А если он оставлял тебе время подумать, то только затем, чтобы ты ясно осознал: решившись следовать за ним, уже не сбросишь наваждение и не свернешь с пути, пока не достигнешь названной цели вполне. Нашел наконец свое место и Салмоней, который по сравнению с бездомным и нищим оборванцем казался благопристойным трезвым мужем. Он глубже других мог проникнуться смыслом видений вещуна и, в качестве посредника, устроить земные дела по его фантастическому плану.

Гилларион выпрямился, поднял лицо и несколько раз с силой провел по нему изуродованными руками.

– Не бойся, юноша, – обратился он вновь к одному Сизифу. – Их уж нет здесь более. Разлетелись каменные куклы. И не их страшиться следует. Всю кожу обдерешь, сюда к вам проталкиваясь, и нарастишь новую, и вновь слезет, и опять вырастет, и много раз, пока не станет жесткой мозолью, и тогда перестанешь помнить о белом цвете и безмолвии, а страшнее этого ничего не бывает.

– Пришла, пакостница? – произнес Салмоней, и все увидели Сидеро, давно уже понуро стоявшую в отдалении. – Возьми вон одеяло и ложись спать. А с завтрашнего дня чтобы ни слова о старом доме.

Людские обиды и даже жалобы на богов Сизифу приходилось слышать не так уж редко, но впервые он встречал настоящих бунтарей и отщепенцев, не только не смущаемых неслыханным кощунством чужеземца, а готовых вместе с ним презрительно плюнуть на незыблемый уклад неба и земли. Оторопь его прошла, он вдруг увидел в истинном свете это сборище взрослых детей и едва удержал улыбку.

Невероятно длинным оказался этот день его жизни, но завершался и он, так как на матово-черных небесах начали бледнеть звезды, а пламя догоравшего костра задувал утренний южный ветер Нот.

Те несколько дней, что продолжалась непрерывная работа, дали о себе знать, когда Артур, посидев еще некоторое время неподвижно, улегся на диван и вскоре обнаружил, что не может заснуть. Только тут он заметил яркий свет сквозь опущенные жалюзи и понял, что часы показывают день. Он погасил лампу и, стараясь не наступать на разлетевшиеся по полу листы, вышел на улицу. Замедлившее работу сознание вяло отмечало шевеление и звуки, но задержалось на неподвижной картине, свидетельствовавшей тем не менее о значительных переменах. Участок перед домом покрывала давно не стриженная, заползавшая на бетонную дорожку трава, в которой валялись несколько сухих сучьев; в неравномерно разросшихся кустах густо вились удушающие шнуры плюща; на тротуаре за забором лежали на боку пустые мусорные баки, которых не было ни у соседей, ни у дома напротив; и он не знал, сколько дней прошло с четверга, когда после заезда мусорщиков их следовало унести обратно к дому. Подобная неряшливость тут же оборачивалась запустением, будучи окружена аккуратными соседскими газонами, и всегда его удручала. Он с опаской прикинул, сколько времени понадобится, чтобы привести все в порядок, и ужаснулся – это был только передний двор, третья часть всего участка. Разумеется, не три-четыре дня сотворили этот хаос, но они отчетливо его проявили, а хозяин дома не мог даже сказать, когда он в последний раз становился за косилку или брал в руки садовые ножницы. Испугала же его мысль о том, что через неделю все придется проделывать снова. Было время, когда эти усилия доставляли ему удовольствие, потом просто не тяготили, сейчас они показались совершенно ненужной и вместе с тем настоятельной обязанностью. Артур впервые всерьез подумал, что, если дочь не захочет тут поселиться, дом надо продать. И в обоих случаях ему придется искать другое жилье.

Он вернулся в комнату, собрал листы, но складывать их по порядку не стал – перечитывать написанное он не собирался. Спать по-прежнему не хотелось, хотя голова была тяжелой и в заложенных ушах стоял негромкий, устойчивый звон. Единственный раз, когда он испытывал это ощущение, был связан с участием в школьном шахматном турнире. Ему было тогда лет двенадцать. Партия была последней, позиция его – очевидно выигрышной, но он никак не мог найти нужный и явно элементарный ход, чтобы задавить своими сгрудившимися фигурами оголенного короля противника. Безмолвное, ожесточенное нетерпение остальных участников турнира, столпившихся вокруг, плавило мозг. И когда он поставил все-таки мат, этот размягченный мозг не способен был ответить ни на какие ощущения, включая радость победы. Тяжесть в голове, звон в ушах и полная бесчувственность не покидали его до следующего утра. В соревнованиях он никогда больше не участвовал.

Было ясно, как готовить следующую главу о Коринфе, где Сизиф поселился с Меропой, сначала простыми горожанами, но вместе с сознанием притупилась воля, и ритм работы был утрачен. Артур смирился с тем, что необходимо отдохнуть, что для этого придется ждать ночи, и решил убить время, наведя все-таки порядок в доме. О пришельце он вспомнил, только начав ощущать его присутствие, на этот раз еще до того, как его увидеть. Тому как будто потребовалось какое-то время, чтобы собрать в видимые формы те элементы, в которых вообще возможно было его существование. Изменился и его облик: кожа казалась светлее, вместо грубого хитона на нем была просторная рубаха до полу, а на руке больше не было повязки. Проследив за взглядом Артура, Сизиф тоже посмотрел на свою ладонь, повернул ее тыльной стороной, потом сказал:

– Ты теперь больше похож на пеласга, чем я.

Артур потрогал отросшую щетину на щеках – она была длиннее, чем он когда-либо позволял себе отпустить.

– Будешь продолжать? Или я могу привести себя в порядок?

– Говорить? Нет, не буду.

– Значит, мешать мне не входит сегодня в твою задачу?

– Бывают дни, когда и муравей не работает.

– И все же пришел?

– Мне нравится здесь. Мы создаем какие-то приятные колебания.

– Ну ладно, – сказал Артур и ушел в ванную.

Ему пришлось пройти очень близко от Сизифа, который стоял у притолоки, и он с удовлетворением отметил, что тот не издает даже намека на запах. Не спеша снимая бороду безопасной бритвой, Артур проникался уверенностью, что вернувшись гостя не застанет. Но тот по-прежнему стоял, прислонившись к косяку и сложив руки за спиной.

– Раз ты еще здесь, может, скажешь, что думаешь о моей работе?

– Кто это из вас догадался, что тени умерших хранят молчание, пока живые не напоят их кровью? Ну, или чем-то таким, не менее важным, без чего плоть и в самом деле гибнет…

– Гомер.

– Понятия не имею, чем оно может быть. Узнаю, вероятно, лишь вкусив.

Артур сидел, откинувшись на спинку дивана, вытянув ноги, и, лишенный каких бы то ни было сил к сопротивлению, даже к простой беседе, знал тем не менее, что защищать себя ему не нужно.

– Мне не жалко, – отвечал он греку, – я бы с удовольствием тебя угостил этим самым, но очень устал. Разве что сам возьмешь. Но главное-то… Главное в том, – продолжал он после заминки, – что мне ничего от тебя не надо.

– То-то и оно, – грек уже сидел рядом, но и это незаметное перемещение не тронуло Артура – он вполне мог и отключиться на секунду, – добиваетесь аудиенции, а зачем – неизвестно.

– Такой цели у меня не было.

– А какая была?

– Да это, в общем-то, мое дело.

– Если в сон клонит, ты не сопротивляйся, нам это не помешает.

Артур почувствовал облегчение, больше не нужно было шевелить языком. А тем временем вслед за обликом стала меняться и суть гостя. Сквозь благопристойную по-прежнему внешность проступала механическая основа вечного двигателя. Страдалец-сангвиник, носивший свой крест с терпеливым достоинством, как средней тяжести зубную боль, и нимало не озабоченный разрешением от этого бремени, не имел ничего общего с Сизифом. То, что когда-то показалось загадкой, было, видимо, более отчетливым, чем обычно, представлением о дурной бесконечности. Причем сам Сизиф являлся не столько ее жертвой, сколько воплощением. Такое видение не могло быть продуктом его сознания. Но если это какая-то посторонняя злая сила, незачем отождествлять ее с Сизифом. Или это все-таки он – строптивый, одномерный и совершенно неинтересный? Не может быть…

– Как не может быть? – переспросило чудовище. – Нет, это уж ты там у себя командуй, как кому выглядеть и каким хлебом жить. Нас твой произвол не касается. О распаде слыхал? О тлении? О том, что человек необратимо смертен? Всякое желание наряжаться пропадает. Я ведь намекал тебе. А будет еще хуже, совсем с тобой церемониться перестанут. Наврал страниц пятьдесят – полдома сгорело. Еще сотню – паралич всей правой стороны. Скажи спасибо, что я тут появляюсь время от времени. Каково было бы без предупреждения-то?

– Надо, значит, чтобы не оставалось что терять. – Артур пытался сообразить, что же он перед собой видит. – Цель? Вот цель – ваши элевсинские таинства. Бывал там?

– Не помню.

– Ну, допустим. Говорят, они снабжали человека опытом знакомства с запредельным миром. Но их запретили полторы тысячи лет назад. Что делать? Побродить тенью за кем-нибудь из вас, может, наткнешься на что-нибудь полезное. Медитация своего рода.

– Воображение?

– Те, кто там, в святилище, откровение получали, разве они другим пользовались?

– А зачем тебе в запредельный? Жену повидать? Нет, нет, ты не куксись, не оскорбляйся. Что мы вдруг такие нежные стали! Мое дело… Вообрази, что мое дело – твоими делами заниматься, и не юли. Если жену, так я могу привести. Но вот видишь ты, я тебе уже не нравлюсь. Что, как и она не понравится? О чем с ней беседовать собираешься, о гардеробе?

– Кто ты такой?

– Сизиф, сын Эола, внук…

– Перестань!

– А! Вот где собака зарыта. Не нужно тебе никаких новых знакомств. Ты хочешь свое протолкнуть туда, за пределы, локтями поработать. Замечательно! Ничуть не ново, разумеется, но много ли нам новизны требуется?

– Камень без конца ворочать не старо, по-твоему?

– Полный застой и макабр. С одним добавлением или, лучше сказать, вычитанием – никакой цели. И еще один секрет тебе открою: никто ко мне не является.

– Даже плеяда?

– Кто?

– Жена твоя, Меропа, тоже ведь где-то там.

– «Там» – это где? В окрестностях запредельной горы? Мы с тобой живопись Брейгеля обсуждаем?

– Я плохо понимаю, что мы обсуждаем. Но что же надо сделать, чтобы такое блаженство заработать?

– А ты такое хочешь? Я скажу. Условие одно – исполнить немедленно. Если готов ко мне присоединиться – то есть, может быть, в какой-то иной форме идиотизма, – можно это устроить, хоть сегодня. Но ежели ты хочешь сначала узнать, потом взвесить, подходит ли тебе, тогда нет, извини. Так эти вещи не делаются.

– Пожалуй, я все же посмотрю сначала, чем там, в Элладе, дело кончилось.

– Да я так, примерно, и представлял себе твои амбиции. И ты напрасно думаешь, что я хочу тебя удержать. Я даже обещать не могу, что продолжу наше знакомство поддерживать. Но ведь и на мне свет клином не сошелся. В конце концов, ты мог бы и Орфеем, скажем, заинтересоваться. В Элевсине он, кажется, не был, но в Аид обернуться сумел. А главное – певец все-таки, поэт, так сказать. Легче сговориться будет, наверно.

– Там совсем другая история. Там и речь, кажется, не о смерти. И что он не был посвящен, лишний раз доказывает, что сам Аид его не интересовал, и богам нечего было беспокоиться. Обезумел от горя, был достаточно простодушен, чтобы подчиниться одной страсти… Не думаю, чтобы он там особенно глядел по сторонам.

– Ты опять будто о спуске в шахту говоришь. Можно ведь не ослеплять себя до такой степени. Зная, чем это кончается, ошибок не повторять, сосредоточиться…

– Нет! Все не так! – Артуру казалось, что он кричит, но он просто плакал во сне и не мог остановиться. Слова грека будто распустили легким прикосновением крошечный узелок в запутанной, бездействовавшей системе памяти. Воспоминания выровнялись в величавое шествие, и самые пустяковые из них омывались обильными слезами, которые не мешали ему, однако, говорить, потому что рассказывал он именно о том, о чем плакал. – Ходил я этой дорогой много раз. Ничего не получается – и с удачей, и без нее. Остаешься там, откуда вышел, таким же невинным, не испытав преображения, ничего не постигнув… Так стыдно! Здесь ведь и спрятано коварство условия, которое ему поставили, разве нет? Не оглянувшись на Эвридику, которая совершает страшный переход от небытия к жизни, неведомый Орфею из-за его слепого порыва, загнавшего певца дальше, чем это позволено смертному, он вышел бы сухим из воды, не смог бы даже с уверенностью сказать, побывал ли в преисподней. А возвращение любимой казалось бы таким же чудом, как понимание им языка птиц и зверей. Выходить сухим из воды – это доблесть прохиндеев. Понимал ли он, что именно с ним проделывают, не знаю. Но уж, наверно, ощущал какой-то озноб унижения. Оглянувшись же, проиграл разом все, потому что позорные правила принял. Короче говоря, он не человек был бы, если бы не обернулся. И никакого счастливого конца здесь быть не может. Конечно, загадка жизни и смерти тут где-то рядом, но в этом случае она так и остается в стороне, и речь все-таки идет о любви, а не о смерти.

– Вон как ты разделил.

– Да, мне кажется, это не всегда одно и то же.

– Ну, просыпайся, просыпайся. Ты так рвешься к пробуждению. Это хорошо, что ты твердо знаешь, где твой сон, а где явь. Иди к своей косилке, к запискам. И поскольку ты уже способен ясно различить, что есть смерть, а что любовь, может быть, в свободную минуту, когда надоест водить грека за руку, попробуешь разгадать печальную участь женщин, попадавших в объятия богов не по своей воле?

* * *

Он очнулся все в том же сидячем положении. Онемела ступня слишком вывернувшейся на полу ноги, ныла шея с правой стороны, уставшая держать висящую голову, кожу на лице стягивала высохшая влага, но чувствовал себя Артур отдохнувшим. За окном в темноте резко трещали цикады.

Он сварил кофе, обдумывая неожиданную перемену в планах. Женщины, стало быть…

Божественный мезальянс играл косвенную роль и в судьбе Сизифа. Один случай – соблазнение Посейдоном племянницы Тиро – был этой историей уже отчасти освоен, другой, послуживший непосредственным поводом к окончательным неприятностям грека, еще предстояло описать. Кроме того, нельзя было упускать из виду, что гость, пожалуй, впервые действовал на него не разрушительным, хотя и далеко не поощряющим образом. Это ослабляло отталкивающее впечатление от его недавнего присутствия. Это, и еще какое-то неясное чувство благодарности.

Но возвращаться надо было далеко – к скале или дубу, по распространенной присказке тех времен, или, пользуясь упрощенной лексикой Салмонея, – к яйцу. Вопрос касался явления воспроизводства, которое обрело особый смысл с появлением разумного существа. А процесс, приведший к возникновению человека, как и до того – к созданию мира, в котором тому предстояло существовать, не был ни прямым, ни коротким.

Артур сидел над самой первой страницей рукописи, легшей поверх всех остальных и прижимавшей их к столу неподъемной новой тяжестью.

5

Чтобы перейти от нераздельной, всеобъемлющей первосущности к плоти и крови, надо было преодолеть несколько нелегких уровней. По крайней мере стоит напомнить нашему, до отказа забитому земными представлениями сознанию, что истинный Бог, источник и первопричина всего сущего, никаких чудес не производил. Имея в виду отделение света от тьмы, уж не говоря о разъединении неощутимого бесформенного правещества на твердь и хлябь, так сказать, Он должен был сначала осуществить некие трансформации своей бескрайней творческой потенции в иерархию посредников, со все более сокращающейся способностью к созерцанию и все увеличивающейся готовностью к действию – все менее праздные и все более умелые руки. Это были могучие боги или демоны, созидательную силу которых вполне можно приравнивать к силе Творца. Отличие заключалось в том, что они воплощали собой идею разъединения неделимого и уже не обладали важнейшим качеством единственности.

Осмыслив этот феномен производства созидательной иерархии сверху, можно вообразить масштабы задач, поставленных перед демиургами, их первозданный энтузиазм, поглощенность своим делом, и становится ясным, что поэтапно, каждый в меру своих возможностей осуществляя величественный план построения Вселенной, они не могли сразу ставить себе целью создание человека, а до поры до времени даже не знали, что такая цель существует. Создателя принципа неопределенности, как и изобретателя двигателя внутреннего сгорания, ничуть не смущает ни труднопостижимая абстрактность своего творения, ни его чрезмерная практичность.

Завершив в общих чертах проект построения Космоса, породив предпосылки и движущие силы для его осуществления, одной из которых было Время, демиурги столкнулись с непредвиденной, принципиально новой проблемой. Им уже приходилось успешно преодолевать нешуточное сопротивление косной материи, не желавшей никаких уз формообразования, но с соперничеством между собой они встретились впервые. А дело было в том, что появилось одно из решающих условий материального мира, и тем, кто продуктивно существовал в Вечности, нечего было делать во Времени. Для тех же, кто отныне продолжал действовать во Времени, так резко изменилась природа творческого процесса, что неориентированное, слишком созерцательное, можно было бы сказать – неторопливое существование предшественников становилось препятствием и обузой.

Подробности этого первого внутреннего столкновения мировых сил отражены во всех космогонических системах, в том числе и в древнегреческом мифе о происхождении Вселенной, который предлагает, кстати, поразительные иллюстрации многих процессов. Впечатляющее представление о зыбких границах первых преобразований дают, например, три состояния темноты – от изначальной, абсолютной и беспредельной тьмы Хаоса, в которой пребывало правещество, до вечной тьмы Эреба, которой можно уже гипотетически противопоставить вечный свет Эфир, и до ночи Никс, у которой, при всей ее полноценной тьме, есть вполне определенные пределы, отделяющие ее от дня Гемеры.

Некоторые формы демиурги могли производить самостоятельно, для других им требовалось содействие коллег. Так, Эреба и ночь сумел отделить от себя сам Хаос, а эти двое уже совместно создали день и Эфир. Говоря обо всем этом, нам естественнее употреблять слова «родил», «произвел» и даже «слияние» и «оплодотворение», нужно только помнить, что никакого знакомого нам смысла они в данном случае не несут. Все божества в их изначальной энергетической сути были оснащены особенностями обоих полов, так что первостепенную роль играл своего рода партеногенез. Из Хаоса же возникли еще беспредметная Земля-Гея, столь же напрасно разыскиваемая нами подземная бездна Тартар и первопричина всех позднейших совместных творений Любовь-Эрос. Странное, преждевременное появление этой чудесной силы, страстной взаимной тяги разделенных существ, могло бы навести демиургов на мысль, что создаваемый мир предназначен для кого-то, им неведомого, но они были одержимы совершенно противоположной идеей разъединения и многообразия, а в качестве скрепляющего средства им хватало ядерных, гравитационных, магнитных и, может быть, каких-то еще, нами пока не открытых сил притяжения.

Земля самостоятельно родила Небо-Урана, который, однако, понадобился ей впоследствии, чтобы произвести на свет двенадцать титанов – могучие природные стихии самого разного характера. Здесь впервые можно, пожалуй, с некоторым основанием ввести понятие власти. Предыдущая безусловная власть Хаоса над самим собой была противоречива, лишена подлинного содержания. То есть единственное реальное проявление этой власти заключалось в том, что Хаос себя преодолел и таким образом свое существование прекратил. Правда, оставалось еще неизменное присутствие первопричины, но она ведь находится вне пределов нашего постижения, никогда о своей власти прямо не заявляет, и нам не дано рассуждать о ней даже с минимальной долей убедительности. Так или иначе, нет никаких свидетельств об осложнениях при обретении власти Ураном, продолжавшим созидание титанических стихий, последней из которых было Время-Кронос. Любопытным примером частичной слепоты каждого нового поколения демиургов может служить то обстоятельство, что в стремлении покрыть все возможные аспекты будущего материального мира они иногда действовали со значительным опережением, создавая духов и демонов, которые не сразу находили себе дело. Так появился уже упомянутый Эрос, так родилась титанида Мнемозина, сферой деятельности которой должна была стать память – явление нелепое без минимального представления о прошлом, то есть о времени. Однако никакого недоумения ее появление у родителей не вызвало. Но с появлением Кроноса положение радикально изменилось, ибо дни Урана можно было теперь сосчитать.

Все это абсолютно необходимо себе представить, чтобы как следует оценить приход человека, на котором творение внешнего мира завершилось.

Итак, человека еще нет, никто из демиургов о нем даже не помышляет, хотя какие-то первичные, несовершенные его формы, возможно, уже созданы наряду с прочими тварями, и безмолвные или мычащие сомнамбулы разных размеров и очертаний бродят стаями по равнинам и лесам, питаясь обильными плодами земли. Их невинное, не оставившее следов существование наверно и было впоследствии отмечено мифом как Золотой век. Во всяком случае, эти пралюди не пользовались никаким особым вниманием творящих сил, занятых стратегическим устроением мира. Но во Вселенной действуют уже по меньшей мере три важнейшие предпосылки возникновения нового существа: разъединяющая сила, производящая все новые и новые предметы и организмы, противоречащие друг другу в своем непримиримом различии и нуждающиеся во властелине и арбитре; противоположная этой силе взаимная тяга любви, не находящая себе пока настоящего применения; и Время, раз и навсегда перекрывшее путь назад, столкнувшее лбами тех демиургов, которые владеют направлением, с теми, кто в направлении не нуждался.

Потенции Урана сохранялись, но что-то явно было не так. Как будто не зная, что уже выполнил свою величественную миссию, бог продолжал творить, а выходили мутанты и уроды, сторукие или одноглазые. Матери Гее были дороги и они, но отца Урана их никчемность – если хотите, несовременность – смущала настолько, что он поспешно прятал их в глухом Тартаре. Ситуация напряглась и требовала разрешения, и оно наступило, хотя, безусловно, не было таким драматическим, каким его изображает позднее ожесточенное человеческим опытом воображение.

Миф повествует о том, как мать, в отчаянии рожавшая страшилищ, только для того, чтобы тут же присутствовать на их похоронах, обратилась к своим прежним, достойным детям с предложением остановить эту пытку. Кронос согласился, не задумываясь, и совершил черное дело, оскопив отца серпом. Не то чтобы каждому из нас пришлось такое наблюдать, но испорченный мозг услужливо рисует вполне натуралистическую картину, которую, конечно же, не стоит принимать всерьез. Фактом остается одно – творчество Урана прекратилось, и следующим главой Вселенной стал Кронос. Занятна во всем этом роль матери, неосознанно, на свой лад почувствовавшей веяние перемен.

Но было бы ошибочным и облагораживать событие, понимая его как бархатную революцию и дипломатически вежливую передачу власти. Боги и демоны не бьют друг другу морды, не отсекают головы и детородные органы и не льют крови, прежде всего потому, что ничем вышеперечисленным не располагают. Их противостояния носят не криминальный, но бытийственный характер, который при определенном ракурсе выглядит, может быть, еще ужаснее, чем смертельные людские разборки. Описывая отвратительное, зверское хамство сына, миф, вероятно, пытается в приемлемой, максимально смягченной форме передать обморочный ужас выпадения из Вечности, душераздирающие роды самого Отчаяния, осознающего, что нет более возврата, что жизнь, неразрывно связанная отныне со временем, только теперь в полной мере приобрела обличье смерти.

Богине Гее предстоит еще бесконечно долго опекать свою бурлящую жизненными соками планету; бог Уран, заложивший основы одного из прелестных уголков Вселенной, хотя и устраняется от непосредственного участия в земных делах, но продолжает свое неощутимое орбитальное влияние; и даже его отверженным поздним детям предстоит еще участвовать в геологических пертурбациях. А те формы, которые создают на земле новые хозяева, неотвратимо готовят мир к приходу разумного существа с печальной судьбой, заключающейся в бесконечной череде рождений и смертей.

Сам Кронос, отстранивший от власти отца, лучше остальных должен был понимать безразличие новых времен к персоне, правящей миром. Вместе с ним в мир пришла сила, требующая перемен и поторапливающая их, независимо от того, будут ли они к лучшему или к худшему. Разорвать связь будущего мира с Вечностью – в этом состояла главная задача Кроноса. Но оказавшись во главе этого, убегающего из-под ног бытия, он сам ужаснулся краткости своего назначения и, надеясь упорядочить дальнейшее развитие событий, попытался ограничить мир самим собой или, по крайней мере, предельно сократить период его обращения. Детей своих, начиная с первенца, Кронос просто глотал. На ум, естественно, приходит, что это была, возможно, первая попытка бунта, временного непослушания. Но ярче всего судьба Кроноса свидетельствует как раз не о своеволии, а все о той же ограниченности демиургов, неполном знании ими Замысла. Находясь в неведении относительно того, какие именно перемены несут с собой дети, Кронос предпочел приостановить их деятельность и оглядеться.

Кажется, следует еще раз напомнить о необходимой двойственности созидательных сил. Они хранили свою изначальную принадлежность к неосязаемому миру духов, обитающих в Вечности, и вместе с тем в значительной степени сгущались, приобретая некое подобие материальных признаков, чтобы выполнять задачи, для которых были образованы. Это, пожалуй, самое подходящее слово, так как в строгом смысле они не были ни рождены, ни созданы, а являли собой, как уже было сказано, постепенные преображения первичной потенции. И когда мы говорим о цепях необходимости, которыми оказался скован Кронос, не нужно понимать это так, что он явился беспомощной жертвой какого-то внешнего запрета. Это было скорее осмысленное, ответственное постижение недюжинным божеством реального значения той силы, которая явилась в мир вместе с ним. Она ничем не грозила его существованию и лишь отчасти ограничивала его деятельность, что для всевластного по своей природе божества может, однако, выглядеть равносильным катастрофическому поражению. Только поэтому каждый из них так остро переживал конец своего активного участия в строительстве Вселенной, им казалось, что они способны на большее. Да они не смогли бы действовать, если бы не обладали достаточной самостоятельностью, если бы ограничивались ролью исполнителей, если бы каждый из этих выдающихся полководцев не захотел в какой-то момент стать верховным главнокомандующим. Но раз возникнув, такой дух не прекращал существования. Выполнив свою особую функцию, он входил одним из основополагающих элементов в единое космическое целое.