Текст книги "Сизиф"

Автор книги: Алексей Ковалев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)

Тут же, конечно, спросишь себя: а что пользы будет человечеству, если он удержит свое открытие при себе и никому его не доверит? Ведь таких людей – по пальцам перечесть. Как же всем остальным миллиардам продвигаться? Не совсем человеческого ума вопрос, и… вероятность весьма туманная, но если бы миллиарды не были так заняты в той или иной степени освоением чужих идей, может, они каждый своим умом дошли бы до чего-то подобного и количество знающих начало бы постепенно возрастать? То есть если именно это является конечной целью и смыслом существования. Но можно и гения понять. В самом деле, это уж чуть не монашеское изуверство какое-то – обрести истину и скрыть ее от ближних. Во всяком случае, совсем не по-людски. Так разнообразные книжечки и появляются, и твоя может оказаться лучше многих других, на что я тебя и ободряю.

– Значит, продолжать?

– Не только продолжать, а со всяческим успехом завершить и получить причитающееся признание.

– А в чем тогда предостережение твое? Как это на тебе отразится?

– В этом, обоюдно счастливом, случае никак не отразится, и все останутся по местам. Предостережение же, оно более предупреждающего свойства, на будущее. Если бы вдруг у тебя некие сомнения появились, то тут ты, может быть, по доброте своей вспомнил бы, что о чем-то таком был ведь предупрежден.

– Какие сомнения? Предлагать ли книгу другим? Я прямо сейчас могу сказать: об этом и не помышляю.

– И так годится. Ты пока в несколько наивном состоянии пребываешь и склонен обещания давать. А как до дела дойдет, взгляды твои перемениться могут, в присутствии всяких новых переживаний. Так вот, чтобы тебя это не смутило, если решишь как бы изменить твердому сегодняшнему убеждению, я и говорю: не стыдись, а поступай, как тебе велит твое сердце. И все в выигрыше окажутся.

– Но где же сдвиг-то, о котором ты упомянул?

– Сдвига-то в этом случае, может быть, еще и не произойдет. То есть перемены кардинальные по сравнению с твоим теперешним отшельничеством. Но я хочу сказать, что ничего ошибочного в таком развитии событий нет. Я это говорю, чтобы ты не усомнился в тот момент. Ведь сигнал тебе поступает сейчас не откуда-нибудь, сам понимаешь. Вот припомнишь тогда и с легким сердцем убеждения свои обновишь.

– Ты все на двух вариантах застреваешь. Есть, значит, третий?

– Ты не подумай, ради всего святого, что я тебе советы даю или подталкиваю в каком-либо направлении. Всё тебе самому придется выбирать и за всё отвечать. Я только заранее прояснить стараюсь, какие в урочный час возможности могут открыться. А скорее всего, даже превышаю сейчас некие полномочия, с тобой об этом говоря. Ну вот судьба моя, понимаешь ли, будто бы уже и решена, и я ею не тягощусь. Я как-нибудь впоследствии расскажу тебе, какие тут преимущества обнаруживаются. А все же не совсем все окончательно закреплено, в некотором – очень малом, надо сказать, – смысле дальнейшие обстоятельства зависят и от меня. Но я не готов, прямо тебе признаюсь, хотя и скорблю всей душой о немощи своей, не готов пока к каким бы то ни было действиям, за исключением тех, что позволяют сохранить status quo.В еще меньшей мере, но зависит судьба моя и от тебя. Разница тут в том, что я, если бы захотел, знал бы, что делать, а ты этого знать не можешь, а совершить способен. Ты мне когда-то притчу пытался рассказать о духовном поиске, который случается раньше времени и будто бы отвращает человека от всех его земных занятий. Вот я тебе в ответ свой анекдот принес о том, кто поиск этот успешно завершил. Теперь весь вопрос в том, что с находкой делать. Я тебя, если помнишь, не просил в то время разъяснить твой символ. Мы, конечно, не на равных выступаем в диспутах наших, но я же и шаг навстречу делаю и прибавляю к иносказанию кое-какие сноски. На этом давай и задержимся.

– Ты что-то больно высокого мнения о моих способностях, кажется.

– Из одной только чистой предосторожности. Слишком многое на весах взвешено. Не хотелось бы по глупости равновесие нарушать.

– Стало быть, ты все-таки сам Сизиф?

– Сизиф, сын Эола, внук… – Он вдруг замолчал и прислушался. – Извини, дольше задерживаться не могу. Неотложные дела-с.

Этот последний выверт смазал весь разговор, который был как будто не лишен какого-то смутного смысла. Теперь Артур не знал, стоит ли придавать ему значение или лучше забыть целиком, как пошлую реминисценцию, за которую ему сделалось вдруг стыдно.

Лучше всего было бы вообще разъединить эту путаную связь между греком и работой. Но это, кажется, не от одного Артура зависело. Ничто не мешало, однако, работу продолжать.

7

Раз в месяц он уходил к морю. Иногда он покидал город по короткой неухоженной дороге в сторону порта Кенхрей и возвращался окольным путем через перешеек и другой, западный, порт, а то, как сегодня, уходил с рынка по мощенной гранитом улице с ремесленными мастерскими и банями по бокам на север, в Лехей, и тогда, проделав большую часть пути, он садился передохнуть на теплый камень у восточного края Истма, над синей бездной Саронического залива.

Немало лет прошло с тех пор, как сын эолийского царя явился с молодой женой в этот дважды приморский край. Дом его был полон, соседи, за исключением уж очень вороватых или завистливых, уважали пришельца за его ровный нрав и полезные начинания, приносившие городу богатство и славу. Сыновья радовали отца здоровьем и сообразительностью, а Меропа ждала третьего ребенка. Но главная причина ухода из отчего дома, надежда на коринфский трон обманывала его уже дважды, а после того, как перестало действовать судьбоносное число и семь лет не принесли перемен, можно было не называть ее больше надеждой. Начинался десятый год жизни в Коринфе, и все своеобразие его судьбы, догадка о котором так окрылила его когда-то, свелось к ничем не примечательным дням рядового горожанина, лениво перетекающим из одного в другой.

С разогретого солнцем выступа на самом верху скалистого спуска к заливу был виден небольшой безлюдный остров стадиях в сорока, досадная помеха, закрывавшая дальний обзор тем, кто едва начинал путешествие, отплывая из гавани Кенхрея. А за спиной на такое же расстояние тянулась каменная, едва прикрытая слоем земли суша, за которой лежал другой, невидимый отсюда залив. И на этой узкой полоске тверди висел полуостров Пелопонес, почти равный по размерам всей остальной Элладе. Как будто боги решили некогда оторвать эту землю от материка, но в последний момент передумали и оставили Истмийский перешеек, опасно сузив дорогу с севера на юг и сохранив преграду на пути из Эгейского моря в Ионическое. Как будто не выпестовать было редкое богатство Микен, причудливое зодчество Арголиды и завидный порядок Спарты, не перевязав этот мешок у горловины. Человеку на месте не сиделось, хотелось путешествовать, торговать и воевать, но дорогим и трудным было плавание по Средиземному морю в обход огромного полуострова. Еще труднее было нести корабли эти сорок стадий – более десяти тысяч шагов от одного залива к другому. Тех же, кто хотел бы без помех навещать с севера богатые пелопонесские города, вела туда лишь одна дорога, упиравшаяся, как в стену, в Коринф, который вместе с двумя своими портами по обе стороны Истма владел всеми входами и выходами полуострова, диктовал цены, покупая часть товаров и делая убыточным дальнейшее путешествие с их остатками. А совсем еще недавно мало кто добирался и до Коринфа, так как эту злополучную тропу выбрал себе обиталищем разбойник Синис, придумавший необычайно жестокую расправу для своих жертв: он пригибал вершины двух деревьев, привязывал к ним человека, и стволы разрывали жертву. Если бы не доблестный освободитель Афин Тезей, который одолел сосносгибателя, наверно, и Сизиф не решился бы совершать эти долгие прогулки, начавшиеся как настоятельный поиск, а теперь все чаще походившие на попытку вырваться хоть на время из западни, которой оказалось для него это место.

Бодрое настроение не покидало их с Меропой на всем пути от Фокиды до Истма. Здесь, на перешейке, в непосредственной близости от цели Сизиф в последний раз испытал отчаянный приступ сомнений, но только для того, чтобы сразу вслед за этим возликовали оба, узнав от встречных о том, как тревожно обстоят дела в Эфире. Ее престарелый царь по имени Коринф готов был вот-вот ввергнуть город в буйство междоусобицы, так как оставлял подданных без наследника и будущего правителя.

– Ореа! – зазвенел голос Меропы, всплеснувшей руками.

– Слава Аполлону! – кричала она, сердя озабоченных эфирян, и еще: – Что я тебе говорила!

– Не может быть… – бормотал Сизиф, держась за уздечку осла и опускаясь на придорожный камень. – Я должен его увидеть…

Получалось, что время, уже без какого-либо участия с их стороны, вновь утратило покой и рванулось вспять, возвратив супругов со спутниками к соответствующему их возрасту окружению. Оставался, правда, непонятным возраст животных, купленных на фокидском базаре три дня назад и сорок лет спустя, но теперь, когда казалось, что время отпустило наконец свою хватку и отныне перестанет швырять их взад и вперед, ни обогнавшим родителей на три поколения овцам, ни поспешившему родиться ослу уже не смутить было Сизифа с Меропой. Скажи им тогда кто-нибудь, что настоящая тяжба со временем только начиналась, они не стали бы слушать.

Коринфа они увидели в тот же день. Это был высокий, худой, уверенно передвигавшийся старик, без всяких признаков болезни. Видно было только, что он прожил очень долгую жизнь, и во взгляде его не оставалось и тени любопытства. Наблюдая издали за его решительными движениями, можно было обмануться в возрасте Коринфа, но, однажды заглянув в его глаза, собеседник сразу понимал, что этому человеку не нужны никакие недуги, что он сам определил свой срок, и лишь привычная забота о подданных еще удерживает его от того, чтобы быстро и легко расстаться с миром. Пока же он исправно царствовал, нисколько не утратив присутствия духа и доброжелательности, принял посетителей радушно, был с ними откровенен и разговорчив.

Наслышанный о почтенном Эоле и его сыновьях, правивших повсюду, царь рад был оказать покровительство отпрыску достойного рода и его миловидной жене, выбравшим его город для того, чтобы начать самостоятельную жизнь. Особенно заботлив он оказался в своих советах не задерживаться с потомством, они шли от самого сердца и… озадачили Сизифа, который терпеливо ждал, когда же Коринф перейдет к делу и заговорит о самом важном и очевидном. Сам он успел уже продемонстрировать не только выдержку и знание некоторых тонкостей управления, знакомых ему по обязанностям в отцовском доме, но и способность к хозяйственной прозорливости, предложив план, который, никак не пороча настоящего положения дел в городе, мог бы его усовершенствовать. Он возник на ходу, когда Коринф делился с ним родительской болью.

Сейчас, вспоминая эту первую и последнюю встречу с Коринфом, Сизиф размышлял о том, что царь, может быть, неумышленно, а все же предупреждал его о противоречивых особенностях этого места. Он же, целиком озабоченный своей судьбой, не услышал.

Отсутствие наследника было тяжким, но не единственным ударом, подорвавшим силы царя и его волю к жизни. Да, боги не дали ему сына, но у него была дочь, и на нее с некоторых пор он возлагал все свои надежды. Она вполне могла бы ненадолго перенять правление городом, отдав его затем своему сыну – уж у нее-то он должен был появиться.

В конце концов Силея родила, но к тому времени мать и сына можно было воспринимать не иначе как проклятие, и не только для Эфиры. Избалованная, как видно, излишней заботой, единственная дочь царя, ни словом не намекнув отцу о своих намерениях, сбежала из дома, связав свою судьбу с неким Дамастом – одичавшим разбойником по кличке Прокруст, долгое время державшим в страхе соседнюю Аттику. Разнузданные грабительские беззакония этого вытягивателя сопровождались такой необъяснимой жестокостью, что мрачная слава о нем, а затем и о его верной супруге быстро распространилась по Элладе и вынуждала Коринфа терпеть кошмары, скрежеща зубами во сне.

Именно его в этих мучительных сновидениях укладывал Прокруст то на одну, то на другую из своих подменных лежанок, и, поскольку ни одна не оказывалась ему по мерке, зять подгонял то топором, то молотом бессильное в забытьи тело тестя. Иногда Коринф видел во время этих пыток дочь, равнодушной тенью маячившую в отдалении, и самую страшную боль доставляли ему не удары плющащих или рубящих орудий изувера, а стыд за свое бессовестное дитя, в грехах которого он винил и себя. Как же было униженному отцу не искать какой-нибудь малости, ничтожного знака, который позволил бы хоть как-то объяснить этот ужас дочернего вероломства? Он ни разу, например, не видел во сне ее лица, и уже одно это внушало ему надежду: может быть, она все-таки раскается, успеет еще смыть с себя грех, вернуться домой и принести роду достойного потомка.

Силея же принесла потомка своему любезному супругу, и оказался Синис, внук Коринфа, достойным истязателем. Едва успев подрасти, он переместился поближе к Эфире, но не дедов трон его интересовал, в этом диком роду не было тяги к разумной, мирной жизни. Молодой разбойник облюбовал перешеек, где ему легко было выбирать себе жертву, и стянул страхом узкий путь, связывавший Пелопонес с остальной Элладой. Грабежом он не ограничивался и, радуя отца, убивал попавшихся ему в руки таким зверским способом, что даже увидеть это было равносильно смерти. Люди боялись покидать Эфиру, боялись навещать ее, торговые связи почти прекратились, и все это творилось под носом у Коринфа, но что же мог он поделать? Бесстыжий злодей сосносгибатель был его кровным внуком, даром что отверженным.

Только Тезей, входивший в силу новый герой, не связанный лишними переживаниями, без труда разделался сначала с сыном, воспользовавшись теми же, излюбленными Синисом соснами, а затем и с отцом, уложив самого Дамаста на короткое ложе и приведя тело в соответствие с его длиной, укоротив на голову. Сгинула без вести и Силея, только теперь, как видно, осознав тяжесть своей вины.

Все в этой истории намекало на неспособность Эфиры разрешить свои дела самостоятельно, ибо собственные династические усилия Коринфа либо ни к чему не вели, либо приводили к противоположным результатам, порождая враждебные силы. Тут было над чем поработать пытливому уму, особенно если его обладатель сам был заинтересован в судьбах города. Коринф был благородным, относительно безгрешным царем, стало быть, не на нем лежала вина за династический беспорядок. Какие-то иные, таинственные претенденты вели спор за владычество над этим местом, и надо было бы узнать, какими скрытыми возможностями оно обладает, чтобы умилостивить эти силы и, осуществляя их волю, навести здесь порядок.

Все это прояснилось для Сизифа спустя много лет после встречи с Коринфом. Тогда же, пока он слушал сетования царя на свою отцовскую судьбу, слушал внимательно, но, по правде говоря, не слишком вникая в его переживания, ему пришла в голову смелая мысль. Разумеется, Синис был враг человеку, кругом неправ и заслуживал позорной казни, но сама идея о власти над перешейком не содержала в себе никакого зла. Напротив, это была правильная, полезная для города идея, только осуществлялась она до сих пор во имя ложных целей и негодными средствами.

В тот момент мысль была, вероятно, слишком смелой. Очень близко лежала она к личным обидам и разочарованиям царя. Да и не был его ум настроен на преобразования, все это он оставлял преемнику. Сизиф, не вовсе лишенный чувствительности, постарался изложить свою идею осторожно, выразив ее в виде утешения. Звучало это так, что не все окончательно заглохло в царском потомстве, что свойственное государственному мужу мышление все-таки передалось от Коринфа внуку, но было искажено промежуточным родством с ублюдком Дамастом. Оттого и проявилось мудрое желание обогатить Эфиру торговыми пошлинами в такой изуродованной форме.

Коринф уловил в словах гостя ноту соболезнования, но и только, выводы его он оставил без внимания. А Сизиф тут же прикусил язык, ибо в этот момент ему открылась истинная мощь и простота своего плана, который мог разом решить будущее города. Такими мыслями не следовало разбрасываться, он осуществит эту идею сам, когда придет время.

Когда придет время… В тот день оно не пришло. Загадка непонятливости Коринфа решилась очень просто. Он и не связывал приход Сизифа с властью над городом. Вопрос этот был уже решен. Попробуй даже сын Эола убедить царя в своих преимуществах, ему бы это не удалось, так как выбор, сделанный Коринфом, не только предоставлял Эфире нового правителя, но обеспечивал и будущее наследование. У Язона из Иолка уже было двое сыновей.

Сначала Сизиф пропустил это имя мимо ушей. Не важно было, кто перебежал ему дорогу. Кто бы он ни был, ему еще предстояло сюда попасть, тогда как он, Сизиф, находился здесь, в царском доме, а рядом с ним стояла его жена, которая непременно вскоре родит ему сына. Как скоро?

По обычным людским меркам они добрались до Эфиры быстро, так быстро, что рано было заговаривать о сыне, даже задаваться вопросом, понесла ли Меропа. Но для жителей Эфиры, измученных ожиданием царского наследника, устрашенных неминуемыми беспорядками, которые его отсутствие навлекло бы на город по смерти Коринфа, обещания молодой пары, сколь ни были бы они обоснованными, не значили ничего. Городу нужен был полный сил царь со здоровым потомством. Сизиф почувствовал, как пальцы Меропы, скользнув по его ладони, сжали ее. Он постарался справиться с собой и продолжал беседу, только теперь поинтересовавшись личностью своего удачливого соперника.

Сизиф никогда не слышал этого имени? Ну как же! Эллада чтит его, как героя, после того, как он вместе со своими соратниками благополучно вернулся на корабле «Арго» из Колхиды и привез волшебное руно золотого барана, испытав множество приключений и женившись на дочери колхидского царя Медее. Слова об этих общеизвестных, но неведомых Сизифу событиях, отсылавшие его к встрече с постаревшим братом и его рассказам, звучали, как гул приближающегося землетрясения. Но кто же он такой? Кто этот легендарный Язон?

И тут оказалось, что Деион, пожалуй, оказал ему еще одну невольную услугу, так и не познакомив с судьбой последнего брата. Если бы он это сделал, для Сизифа не было бы загадкой это имя, и еще неизвестно, до какой степени он мог оскандалиться перед Коринфом своей растерянностью, в единый момент осознав, что лишается надежд на трон, что время еще не оставило его в покое, что жить ему здесь предстоит под началом собственного внучатого племянника, которого вообще не должно было бы существовать на свете, если бы все шло своим чередом.

Сейчас он пил этот терпкий напиток мелкими глотками, и трезвая горечь его помогала справляться с головокружением, когда он в мыслях разрешал времени вращаться вокруг себя как некоего средоточия бытия. Центр этот был, как видно, не точкой, а осью, на дальнем конце которой находился еще один избранник – царь Эфиры Коринф, а ближе к Сизифу – рабы и Меропа. И тогда – как знать, не составляли ли эту ось судьбы еще нескольких людей, быть может многих? Он ждал, что царь, следуя вдоль родословной Язона, сам наткнется на гигантский провал, но любопытства Коринфа хватало только на самое необходимое, и Сизиф не стал обременять старика сверхъестественной путаницей.

Так или иначе, его восшествие на трон откладывалось. Надо было решать, будет ли он терпеливо дожидаться своей очереди, а лучше бы сказать – случая, так как только случай мог оборвать благополучное развитие новой династии, или распрощается с этой мыслью раз и навсегда.

Что побудило его остаться в Эфире, вспомнить не удалось. Вероятно, он не руководствовался какими-то основательными доводами. Это сейчас, издали он мог иногда завидовать тому жестокому времени. На самом же деле он был тогда вконец обессилен стремительными сменами горячих надежд и пробирающих холодом разочарований. Инстинкт требовал замереть, затаиться, ибо каждый новый шаг, казалось, вступал в противоречие с чьей-то непреоборимой волей. В решении не двигаться с места не было ничего рассудительного, он просто подчинялся обстоятельствам, запретив себе на время строить планы.

Меропа живо его поддержала и занялась устройством дома, который им быстро сложили строители Эфиры по распоряжению царя. Это Коринф успел для них сделать, прежде чем душа его слилась с тенями Аида, оставив город на попечении супружеской пары из Иолка.

Сизиф не спешил знакомиться с новым царем. Неизбежное при этом выяснение родственных связей заставило бы всех производить подсчеты, сопоставлять события, вновь обнажило бы мучительный вопрос о его необъяснимой молодости, который так и не был окончательно разрешен. Он устал ломать себе над этим голову и целиком погрузился в хозяйство – оно требовало значительного расширения. Но не прошло месяца, как его с почтением и настоятельностью пригласили во дворец.

Сизиф постарался избавиться от всякого искушения видеть в таком повороте дел намек на новые возможности, даже ухитрился вежливо отложить встречу на два дня. А затем спокойный, испытывавший ровно столько интереса, чтобы не казаться невежливым, явился к царю. Конечно, любопытно было взглянуть на далекого потомка своей семьи, внука Тиро, так и оставшейся для него истерзанной одинокой девчушкой, но не Язон произвел на него самое сильное впечатление в этой встрече. По тому, как нарочито по-хозяйски вел себя новый царь, как молча, пристально смотрела на него Медея, он догадался, что в его приглашении, как, возможно, и во многом другом, инициатива исходила от нее и что, если в будущем его ожидают какие-то отношения с царским домом, дело, вероятно, придется иметь прежде всего с царицей.

Язон хотел знать, тот ли он самый Сизиф, которого ему следовало считать своей родней. У эолида не было причин скрывать свое происхождение, еще больше запутывая и так трудно-постижимое, скакавшее через целые десятилетия родство, и он послушно рассказывал о жизни в доме отца, о братьях, и в том числе – о Кретее, что интересовало Язона больше всего. Кретей был его дедом.

– Поразительные вещи ты говоришь, Сизиф, – удивлялся Язон. – Я смотрю на тебя и вижу раннюю юность отца моего отца, которого я же видел глубоким стариком. А твои из первых рук свидетельства о сиротке Тиро, бабушке моей, просто не укладываются в голове. Твоя речь правдоподобна, какой она не была бы, говори ты с чужих слов, но признаюсь тебе, я слышал историю этой девочки, родившей близнецов, которых ей пришлось умертвить, от многих других, и звучала она иначе. Мы готовы тебе поверить и, уж конечно, не станем тебя уличать в грехе, который случился так давно, что нас еще на свете не было. И все же как получилось, что Сизиф прав, а вся Эллада ошибается?

Он никак не ожидал, что придется еще раз вдохнуть зловоние сплетни, а она, оказывается, не только не истлела, но набрала силу и заняла место правды, пока он отсутствовал в этих промелькнувших десятилетиях. Какими же еще подробностями сумела она обрасти?

– Надо было бы мне сначала спросить, что именно сочинили эллины, немало искушенные в этом искусстве, – отвечал Сизиф, – но я сберегу ваше и свое время, открыв вам, о чем шептались в Эолии, не смея сказать мне об этом в лицо.

И, кратко изложив выдумку о его связи с племянницей, он добавил:

– Этой ли клеветой тешатся люди? Или они ухитрились придумать что-нибудь похуже?

– Ты не должен принимать близко к сердцу ни людскую молву, ни наше любопытство, – успокаивал его Язон. – Мы другого объяснения не слышали, и никто не решился бы расспрашивать несчастную мать. Но ты ведь знаешь, как любят люди мешать правду с ложью. В той легенде, которую знаем мы, есть и твоя версия, и дети Тиро от Посейдона действительно погибли. А в пользу другой половины слуха, где называют твое имя, говорит событие, которому были свидетелями мы сами: близнецы, рожденные втайне, объявились живыми. Разумеется, все могло быть как раз наоборот, и выжили сыновья Посейдона. Хотя я предпочел бы иметь дело с детьми смертного, а не с потомками бога. – И царь рассмеялся.

– Я с удовольствием насладился бы всеми оттенками этой красочной сказки, если бы к ней не припутывалось мое имя, – говорил Сизиф, никак не разделяя веселья. – Мне жаль, что я не в силах устроить твою жизнь так, как тебе хотелось бы. Я знаю только одну двойню. Если они выжили – рад, что Тиро недолго пришлось мучаться совестью за совершенный грех. О том, кто был их отцом, я узнал с ее собственных слов. Мне пришлось ей поверить, а уж ты поступай, как тебе велят совесть и рассудок.

Это были довольно дерзкие слова по отношению к царю, да еще сказанные в присутствии его супруги. Но выхода у Сизифа не было. Попытавшись смягчить отповедь, он оставил бы место для сомнений, а честь свою ему хотелось сохранить незапятнанной, как и честь Тиро, тем более что ни ее, ни его вины в случившемся не было. Ему показалось, что он заметил едва уловимое движение Медеи, возможно, хотевшей удержать мужа от вспышки. Но Язон, судя по всему, был не так уж обидчив.

– Забудем об этом. Теперь эти давние дела никому не нужны. А вот что тебе все-таки придется нам объяснить, так это секрет твоей небывалой молодости.

– Да ведь я снова разочарую тебя, царь. Если тут и есть секрет, он мне неведом, – отвечал Сизиф. – Я покинул Эолию чуть более месяца назад, а спустившись к Истму, обнаружил, что прошло, по моим подсчетам, сорок или пятьдесят лет. Я в самом деле не знаю, кто из богов сыграл со мной эту шутку и в чем ее значение. Вот разве что в том, что могу теперь говорить с вами обоими, тогда как, в общем-то, полагалось бы мне давно лежать в земле вместе с братьями.

– Но ведь не ты один сбережен временем?

Таковы были первые слова, сказанные Медеей, и прозвучали они охолаживающе, как напоминание о том, что его простые ответы не вполне удовлетворительны.

– Ты права, царица Эфиры. Со мной вместе ушли из Эолии и оказались здесь, нисколько не постарев, моя жена и двое рабов.

О том, что их прихода дождался и Коринф, Сизиф не упомянул. И так и не понял, знали ли Язон с Медеей, как неразрывно соединила с ним судьба престарелого царя Эфиры. Любопытство хозяев дома было как будто удовлетворено, настал черед Язона посвятить новообретенного родственника в дела своей семьи, которые, как простодушно признал Сизиф, ему неизвестны.

С удовольствием слушал он, как славно разрешилась судьба исстрадавшейся Тиро. Младший брат его, Кретей, правивший в Иолке, взял ее себе в жены, окружив теплом и заботой. Столь же приятной неожиданностью было появление близнецов, рожденных Тиро в одиноком позоре и оставленных ею в горах Эолии на явную погибель. Нелей и Пелий, уже вполне самостоятельные отроки, разыскали мать, не питая никакой обиды, были с обильными слезами заключены в объятия и усыновлены благородным царем Иолка. От Сизифа не ускользнула, однако, неприязнь Язона по отношению к близнецам, хотя тот, излагая события по порядку, старался выглядеть справедливым.

Все шло мирно в Иолке. Счастливая Тиро принесла наконец супругу настоящего сына и наследника, названного Эсоном, а не менее счастливый отец успел еще понянчить и внука – рожденного Эсоном в браке с Этеоклименой Язона. Он был еще мал, когда Кретей, вполне удовлетворенный жизнью, не замечавший туч, которые собирались над Иолком, окончил свои дни. Вот тут и разыгралась буря, жизнь Язона и его родителей круто изменилась. Дальше ему не нужно было выдерживать роль спокойного повествователя, да он вряд ли сумел бы, даже захотев.

– Вонючий подкидыш! Грязный волк! Неблагодарный ублюдок и подлый лис! Он решил, что можно хозяйничать в Иолке, попирая все права и законы. Очень уж мирно привыкли жить люди, очень уж добры были друг к другу – как научил их мой дед и твой брат на горе своей семье. Ему бы догадаться, что не носит человек на лице черную отметину ни с того ни с сего. Сколько ни сочинял бы он сказок о кобыле, которая наступила на него в лесу, – права, значит, была эта кобыла! Мудрее оказалась, чем люди…

– Прости меня, царь, но ты не назвал того, о ком говоришь, и я путаюсь в догадках.

– И не назвал бы, если бы не вынуждала вежливость. Ты-то, как сам утверждаешь, здесь ни при чем. Поверь, легче сплюнуть это имя в банный сток, чем произнести его на нашем с тобой языке. Пелий – пусть кости его сгниют быстрее мяса! Пелий – пусть ищет его черная душа покоя в Эребе! Слышал ли ты когда-нибудь, чтобы усыновленный бродяга, принятый в дом, взращенный в нем, позабыл о благодарности и отнял трон у законного наследника? Сейчас услышишь. Так поступил Пелий, искалечив жизнь нам с отцом и матерью, опозорив и свою мать, которая еще не успела оплакать мужа.

Сизиф, давший себе зарок оставаться невозмутимым, что бы ни пришлось услышать, все же не мог не нахмуриться, проходя вслед за Тиро через отчаяние, обретение и новую утрату. Слишком жива еще была нежная любовь к девочке, как и память о его собственных злоключениях. И тут он вновь поймал на себе взгляд огромных, темных, с причудливым разрезом глаз Медеи, в котором за любопытством скрывалась почти неразличимая усмешка. Эта женщина как будто знала о нем гораздо больше, чем он успел рассказать. Неожиданно прервав мужа, она заговорила сама.

– Наш гость, должно быть, понимает, как много у моего супруга причин для гнева. Только поэтому его речь отрывиста и полна проклятий. Не лучше ли будет, Язон, если я расскажу остальное, поскольку оно мне известно во всех подробностях? А ты поправишь меня, если я пропущу что-то важное.

Голова царя несколько раз согласно качнулась.

– Пелий силен был силой своих пособников, которых успел объединить, соблазнив будущей властью. Он объявил себя царем в самый день смерти Кретея, и перед остриями многочисленных мечей и копий, его окружавших, Эсон оказался бесправным и бессильным.

– Трусливый пес! – не удержался Язон. Если бы не его каменный, отсутствующий взгляд, свидетельствовавший о том, что в воображении своем он жестоко карает узурпатора, спрятавшего слабость за чужими вооруженными руками, Сизиф мог подумать, что царь говорит о своем отце.

– Даже брат Пелия, Нелей, был так смущен вероломством близнеца, что поспешил покинуть Иолк, – продолжала царица. – Тогда у тирана еще хватило ума не доводить дело до крови. Но Эсон не доверял более сводному брату. Он боялся не за себя, а за маленького сына, с которым легко могло приключиться любое несчастье. Потому он отослал его в безопасное место. Ты, наверно, слышал о Хироне? Об этом мудром, добром кентавре, воспитавшем многих героев? Говорят даже, что это Хирон спас Прометея, отдав свое бессмертие, чтобы Зевс освободил того от мук и оков. Все это довольно трудно себе представить, не правда ли? Потому что если это случилось, то совсем недавно, и никак не прежде, чем Хирон вырастил Язона, обучив его искусству боя и врачевания. Впрочем, ты, конечно, знаешь об этом больше нас – от Прометея ведет происхождение весь ваш род эолидов, но ты гораздо ближе к его истокам, чем, например, мой муж. Да и время к тебе благосклоннее… Не стану, однако, вновь мучать тебя расспросами и продолжу о Язоне. Возмужав, он решил вернуть отцу принадлежавшее ему по праву царство. Но как ни горел он жаждой восстановить справедливость, не насилие было его оружием. И представь, одного чувства правоты хватило, чтобы негодяй испугался.