Текст книги "Сизиф"

Автор книги: Алексей Ковалев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

– Ответ мой был готов, – сказала она наконец. – Но ты вновь поселил во мне сомнения. Если тебе есть что сказать помимо этого, говори. Постарайся быть кратким.

– Будет жаль, если ты переменишь свое решение, владычица Коринфа. Нет ничего, что мне хотелось бы сильнее, чем сделать твоих равно смышленых сыновей столь же равными в способности высказывать свои мысли. Но если ты предпочтешь оставить все, как прежде, у тебя наверняка есть для того серьезные причины, которых мне и знать не подобает. А может быть, довольно самой простой причины – как видно, я не подхожу для той работы, за которую пообещал взяться, раз не сумел ясно изложить свои намерения и навел тебя на мысль, будто мне есть что сказать внучке Гелиоса и правительнице одного из влиятельнейших царств Эллады. Вся моя надежда была в том, что ты – ты, а не я – будешь устами истины и уделишь мне толику своей мудрости, ибо я нахожусь в затруднении.

Медея слушала довольно равнодушно, но не прерывала фракийца, и он продолжал:

– Мой давний знакомый, приютивший меня Сизиф, был так добр, что решил позаботиться о моем благополучии, равно как и о здоровье коринфян. Мне нечего было возразить на его предложение. Но бремя истинной заботы о народе лежит на тебе и твоем муже, и вам надлежит заглядывать куда дальше, чем любому горожанину. В моем умении врачевать нет ничего чудесного или загадочного. Твой царственный супруг, воспитанный Хироном, мог бы поведать тебе, если ты не знала этого и до него, что нет такой болезни или раны, которая не произрастала бы из душевного изъяна. И тот, кто берется лечить руку или ногу, должен, по всем установленным богами правилам, начинать с исцеления души. Не скрыто от тебя и то, что души коринфян находятся в глубоком беспорядке, твой народ не отличается в этом от жителей любого другого царства. Меня не пугает такая трудная, требующая времени задача, но напряги свое воображение, царица, загляни вперед со всей прозорливостью, данной тебе божественным происхождением. Вообрази, что правишь умудренным и просветленным народом. Найдете ли вы с Язоном в своем сердце довольно любви и сострадания, чтобы, возвысившись над этими душами, служить им путеводной звездой? Ведь царь, с его божественной властью, и есть жизненный источник царства. Сизиф может не задумываться об этом, но тебе, без сомнения, ведомо, что, вручая мне целительную чашу, ты соглашаешься отпить из нее первый глоток. А без этого не стоит и браться за такую затею, она не приведет к добру. Вот о каком решении я просил бы тебя мне возвестить. Поэтому я пришел сегодня один. Сизиф предложил тебе нечто большее, чем подразумевал, и хочет он того или нет – решаться это будет между тобой и мной.

Погруженная в свои мысли Медея не отвечала.

– Мне нечего больше прибавить, – сказал после недолгого молчания Гилларион. – Сберегая твое время, я готов смиренно выслушать ответ и удалиться.

– Ты прав, – ответила царица. – Сколько ни размышляй, ничего нового не придумаешь, кроме того, что нам уже известно. Надеюсь, тебе удастся вывести на истинный путь коринфян. Может быть, тебе повезет и с подобающим правителем города. Обо мне же не беспокойся. В другое время я, возможно, более внимательно отнеслась бы к твоей проповеди, но ты опоздал. В любом случае мой и Язона путь с твоим не пересечется. Передай Сизифу, что сегодня перед заходом солнца я сама приведу к нему в дом детей.

* * *

Готовясь к приему высоких гостей, Сизиф чувствовал себя неспокойно. Его радовало доверие царицы, доволен он был и тем, что задуманный план начал осуществляться без задержки. А вместе с тем росла в его душе тревога, посеянная вчерашним предсказанием фракийца, который, укрепившись в предчувствиях, не смог, однако, сообщить ему ничего нового, кроме того, что царствование Язона и Медеи, вероятно, подходит к концу. Но и одного этого было бы достаточно, чтобы растревожить почти забытые надежды и новые подозрения.

Пока Гилларион ходил во дворец, Сизиф успел навестить Диомеда, которого хотел поблагодарить за содействие и уговорить отказаться от преследования вора. Диомед, куда-то собираясь, предложил пойти вместе, чтобы поговорить по дороге. Сизиф не успел еще высказать всех своих соображений, как сосед как-то торопливо согласился, тут же предложив ему заглянуть к Эвфону, где несколько старейшин должны были обсудить важные новости. Сизиф напомнил, что, не принадлежа к числу старейшин, он не вправе принимать участие в таком совете. Но Диомед настаивал, говоря, что, по мнению многих, Сизифу давно пора было войти в их круг и что сейчас как раз тот случай, когда его слово может оказаться полезнее всего.

Их встретили так, будто присутствие Сизифа было само собой разумеющимся, а новость, которую изложил четверым уважаемым коринфянам пятый, пришла из Микен. События там принимали дурной оборот, но опаснее всего было непосредственное участие в них коринфского царя, который, похоже, по уши завяз в самой неприглядной истории.

Думая, что помогает микенскому правителю восстановить порядок, Язон слишком открыто связал себя с Атреем, чья судьба была отнюдь еще не решена. Он далеко продвинулся в хлопотах. Сын сбежавшего соперника Атрея, Эгисф, давно уже жил в микенском дворце, пользуясь славой царского любимца. А сыновьям Атрея удалось наконец разыскать и самого Фиеста, которого они выкрали в Аттике и тайно привезли домой, где он был по совету Язона заточен в глухой подземной каморке. Благословением Микенам явились впервые за много лет покрывшие поля всходы ячменя, однако и эта зелень не примирила царя с братом. Самая последняя новость заключалась в том, что Атрей, не находивший себе покоя при живом Фиесте, даже погребенном в каменном застенке, намеревался избавиться от него окончательно и будто бы уже поручил расправу своему новому фавориту.

Все тут было коринфянам не по нраву, и все же они не стали бы волноваться из-за чужих распрей. Даже участие в них собственного царя не очень их обеспокоило бы, завершись эти распри с пользой для Коринфа. Но вот в этом-то как раз и не было никакой уверенности, так как войти к отцу, чтобы совершить злое дело, должен был его сын. Этот развязный, драчливый юнец, которому в конце концов открыли позор его рождения, не назвав имени отца, видимо, считал, что раз он был произведен на свет таким беззаконным образом, то и самому ему не пристало считаться с какими бы то ни было законами. Эгисф открыто поносил мать, отказался видеться с ней, а о собственном отце сквернословил так грязно, что покровители его покатывались от хохота. Пелопия же, лишившаяся ребенка, обезумела от одиночества, так как и Язон оставил ее, как только удалось заманить сына во дворец. Она бродила по округе, как нищенка, громко жалуясь на богов, обманувших ее, вынудивших родить себе одновременно сына, внука и брата, а теперь лишавших всякого смысла эту позорную жертву. Ибо не холеным, купающимся в роскоши любимцем Атрея надлежало быть Эгисфу, а суровым мстителем за своего униженного отца.

В микенском дворце не обращали внимания на вопли потерявшей рассудок, никому больше не нужной оборванки, но рассудительных коринфян этот слух заставил насторожиться. С обещаниями богов следовало обращаться очень осторожно, события в Микенах могли обернуться совсем не так, как того хотелось Атрею и Язону. Самое время было коринфскому царю уносить оттуда ноги, но он как будто и не думал возвращаться.

Не попытаться ли найти такого человека, который рискнул бы отправиться в Микены и, пока не поздно, уговорить Язона обратить взоры к своему собственному цветущему царству у Истмийского перешейка, – вот о чем размышляли старейшины, мало-помалу склоняясь к тому, что если кто мог бы справиться с такой задачей, так это Сизиф.

– Но не нужно ли прежде всего оповестить обо всем царицу? – спросил он.

Переглянувшись, коринфяне отвечали, что да, это было первым, что пришло им в голову. И они уже пытались со всей осторожностью намекнуть Медее о возможной угрозе. Но ей как будто было известно даже больше, чем им самим. Царица довольно равнодушно отнеслась к их призыву, а они были до такой степени взволнованы, что осмелились напомнить ей об ответственности за весь город, если уж она по каким-то там, не вполне доказанным, причинам не спешит вызволять супруга. И тогда царица быстро поставила их на место, повелев заниматься своим делом и не беспокоиться о царстве, о котором она, когда придет время, позаботится так, как они и вообразить себе не смогут.

Сердце у Сизифа подпрыгнуло, но он, стараясь ничем не выдать волнения, попросил коринфян дать ему срок до завтра, предупредив, что, может быть, вовсе не сможет взять на себя поручение, если у него в доме поселятся царские дети.

Узнав у Гиллариона о решении Медеи, Сизиф поспешил к жене, чтобы сообщить ей, кого им предстоит принять у себя в доме.

– Я чувствую симпатию к гостю, уж не говоря о том, как благодарна я ему за Главка. А все же кажется мне, что именно с ним явились в наш дом новые заботы, – сказала Меропа, выслушав супруга и согласившись сделать все, что нужно, для сыновей царицы.

– Мне все это видится по-другому, – ответил Сизиф. – Давай-ка я кое-что тебе расскажу. Ты увидишь, что заботы пришли бы и без него, а фракиец, пожалуй, лишь вовремя поспел, чтобы помочь нам справиться с ними, не понеся большого урона.

Сизиф поделился с плеядой всем, что узнал от старейшин. Не скрыл он и предчувствий Гиллариона, добавив, что как бы это ему ни претило, а фракийцу он склонен верить.

– Так ты думаешь, что эта ужасная женщина нарочно отсылает детей из дворца, чтобы им не пришлось увидеть ее нового злодеяния?

– Нет, сказать по правде, об этом я не подумал. Может быть, ты права, хотя я так и не знаю, что собирается сделать Медея.

– В том-то и страх, что никто не в силах этого вообразить. А когда мы узнаем, уже поздно будет.

– Это – ее собственные слова. Они как раз подтвердили Гиллариону его опасения. Он говорит, что пробовал отвлечь Медею от ее намерений, предлагал ей свою помощь. А царица ответила, что поздно, хотя как будто ничего непоправимого еще не произошло. Но я хочу признаться тебе в одном, не совсем понятном волнении моей души, – продолжал Сизиф. – Я верю всему, что о ней рассказывают, думаю даже, что на совести у нее много других преступлений, о которых вовсе не знают люди. И вместе с тем мне ее жаль. Ведь ты подумай: если мерять все, что она натворила глубиной ее страсти к Язону, поневоле испытаешь благоговение. Многие ли из нас готовы так позабыть о себе?

– Позабыть о других – ты хочешь сказать? Оплачивали эту великую страсть другие, кого даже не просили об этом.

– Да, верно. Я не оправдываю ее грехов. Но, должен признаться, за те несколько встреч с ней, о которых я тебе рассказывал, я убедился, что царица наша не похожа на похотливую сучку, неспособную ни на что, кроме как тереться боком о своего кобеля да рвать клыками любого, кто станет ему поперек дороги. Мне кажется, от нее не укрылось, как с каждым беззаконием чернеет ее душа и все более неотвратимой становится расплата. Единственным утешением был их счастливый союз с Язоном. Но и ему как будто приходит конец. То, что мы видим сейчас, – это, может быть, последние судороги перед казнью. Пожалуй, она ее заслужила, но не горько ли наблюдать за этим правосудием? Мы ведь не взялись бы казнить ее собственными руками. Да и кто мы такие, чтобы судить Медею.

– Как она тебя заворожила! Наверно, окажись на месте Язона ты, счастье колдуньи продолжалось бы бесконечно.

– Почему ты хочешь меня уязвить? Разве я сказал что-то обидное?

– Если уж обижаться, то только на судьбу. И вместе с тобой завидовать этой безмерной страсти. Я не догадывалась раньше, что можно мерять чувство количеством совершенных во имя него убийств.

– Ты делаешь мои слова более грубыми, чем они были на самом деле. Конечно, это не единственный способ говорить о чувствах. Но я по-прежнему считаю, что, если посмотреть на судьбу Медеи с этой стороны, наш суд, возможно, будет справедливее.

– Принесет ли тебе удовлетворение, если я изловчусь отравить дочь Автолика?

– Боги милостивые! Что за мысль?

– Или ты, подобно Язону, пресытился нашим, слишком обычным, счастьем и предпочел бы сохранить ей жизнь?

– Единственная моя, только не говори, что ты поверила какой-то новой сплетне.

– Скажи, что это ложь, и я больше не вспомню об Антиклее.

– Это бессовестная и смехотворная ложь! В тот единственный раз, когда я был в доме Автолика – это случилось после кражи наших овец, я был там не один… – Сизиф говорил все медленнее и вдруг замолчал.

Плеяда сидела прямо, вытянувшись всей узкой спиной и отвернувшись от него. Сизифу хотелось заглянуть ей в глаза, но он не решился. Поднявшись, он отошел на несколько шагов, затем вернулся.

– Я должен был рассказать тебе все тогда же. Это было похоже на помрачение. Я не помнил себя от гнева. Мы действительно пришли к Автолику целой толпой, но в дом я вошел один и выгнал его жену, и несколько мгновений мы оставались наедине с Антиклеей. Я так устыдился своей ярости, что потом выбросил из памяти все, что там происходило. То есть там ничего не происходило, кроме того, что дева решила, как видно, спасти отца, пожертвовав своей невинностью. Наверно, что-то в моем облике дало ей право подумать, что это возможно. Не знаю, что со мной случилось. Да это был как будто и не я. И тому, другому, хотелось разделаться с Сизифом, наступить на его жизнь, которая представилась вдруг нескончаемой чередой неудач. Но в какой-то миг мне открылось, что бог случайности и обмана, помогавший поймать вора, уводит меня еще дальше, тешась своей страстью к чужой беде. Тогда я пообещал ей, что свадьба состоится, и ушел.

– Этот бог… – проговорила Плеяда после недолгого молчания, – имени которого ты не называешь… Его владения, должно быть, обширны и не сводятся лишь к обману и случаю? Не он ли провожает души умерших в подземное царство?

– Так говорят, – ответил Сизиф.

– Служит посланцем владыке Олимпа, выполняя поручения, о которых иногда лучше бы не знать…

– Да.

– А не его ли напряженному сраму стоят памятниками каменные столбы по всей Элладе?

Сизиф кивнул, и, хотя Меропа не могла этого видеть, ответ был таким, какого она ждала.

– Тебе придется приложить немало сил, чтобы убедить людей в том, что дитя, которое родится у Антиклеи, будет сыном Лаэрта, – сказала она, так и не взглянув на мужа.

– Я виноват перед тобой за это беспамятство, – продолжал Сизиф, – но никакое помрачение не заставит меня позабыть о плеяде. А если уж говорить о зависти, мне иногда кажется, что это как раз Медея завидует нам с тобой.

– Она знает, что делает. Кто мы такие, чтобы судить – спрашиваешь ты? А кем мы должны были бы стать, чтобы получить право на суд? Ведь божеская справедливость тоже остается, по большей мере, непонятной. И каждый может получить это право, если у него достанет сил утвердить его за собой. Я буду матерью всем четверым так долго, как это понадобится, но, пожалуйста, не говори со мной больше о несчастьях Медеи… Не понимаю, почему она отправляет детей к нам, если их как раз и выбрала своей новой жертвой.

– Откуда ты знаешь? – сказал остолбеневший Сизиф.

– Разве не это она пыталась тебе внушить во время ваших бесед? Странно, что она ни разу не упомянула имя богини-матери. Если у тебя будет случай, напомни ей, чем кончились ее попытки даровать бессмертие сыну элевсинского царя.

Но прежде чем такой случай представился, заговорить об этом с царицей пришлось самой плеяде.

Фракиец с мальчиками остался в доме, а они вдвоем вышли к воротам, чтобы встретить Медею с детьми, которых сопровождали кормилица и полдюжины воинов. Четверо несли две крытые корзины. По углам двора теснилась челядь, которой не так часто приходилось видеть царицу вблизи.

Оставив охрану с кормилицей снаружи, Медея вошла в дом, не глядя по сторонам и как будто совсем не интересуясь его убранством. Детей она держала за руки.

– На все время, пока дети будут здесь, у твоих ворот останется стража, – сказала она Сизифу. Затем обратилась к фракийцу: – Ты все еще отказываешься назвать срок?

– С твоей доброй волей и божьей помощью, он может оказаться совсем коротким, владычица Коринфа. А чтобы сократить его еще более, позволь мне со всеми детьми покинуть вас прямо сейчас. Мы выйдем на воздух и как следует познакомимся.

Мать отпустила сыновей, те пошли за Гилларионом и мальчиками Сизифа, с любопытством разглядывая Главка, который все еще немного хромал.

– Иди и ты, Сизиф, – попросила царица. – Нам, матерям, нужно кое о чем договориться. Но не уходи далеко. Я хочу потом обмолвиться словом и с тобой.

– Как прикажешь, – ответил Сизиф, оставляя женщин одних.

Они присели на лежанку, полуобернувшись, почти касаясь коленями.

– Сколько лет мы живем вместе в этом городе, а виделись до сих пор только издали. Моя это вина или твоя?

– Ничьей вины тут нет, царица. Должно быть, богам не хотелось, чтобы мы разглядывали друг друга.

– Я даже знаю почему. Нет ничего на этой земле, что могло бы послужить причиной соперничества между нами. Обе мы красивы, обеим повезло встретить единственного мужчину и найти в нем ответное чувство, дети твои столь же здоровы и хороши собой, как Мермер с Феретом. А все же лучше бы нам не встречаться. Твой небесный облик все переворачивает у меня внутри и будит недобрые чувства. Мы похожи на два летящих навстречу камня. Только я пытаюсь подняться к небесам, а ты спускаешься с небес на землю.

Плеяда промолчала.

– Сумеешь ли ты окружить мальчиков той заботой и теплом, к которым они привыкли?

– У меня ведь тоже двое. Тебе показалось, что они чувствуют себя заброшенными?

– Прости меня. Сейчас не самые счастливые дни моей жизни, мой язык говорит совсем не то, что у меня на уме.

– Не тревожься. Если бы ты хотела сохранить детей, ты не нашла бы более надежного места.

– Странно. Я не предполагала, что мне будет так покойно и хорошо говорить с тобой.

– Это только потому, что и мой язык отказывается произнести то, о чем кричит сердце.

– Говори! – вскрикнула Медея, но никто в доме не смог бы этого услышать, так как женщины уже давно перешли на шепот. – Я хочу знать все, что ты пытаешься утаить. Мы видимся в последний раз, и, может быть, ты пожалеешь, если отпустишь меня, не открыв своего сердца.

– Не губи детей, Медея.

– Тихо! – вновь вскрикнула царица, подняв руки к лицу Меропы, будто торопясь зажать ей рот. – Нет-нет, продолжай, но не так громко. Ты не знаешь, о чем говоришь. Какая же мать лишится разума настолько, чтобы пожелать зла своим детям? Ты можешь думать обо мне как угодно плохо и, скорее всего, не дойдешь и до середины той мрачной пещеры, в которой с давних пор ютится моя душа. Но если там брезжит еще для меня хоть какой-то свет, он исходит от моих сыновей. Я не только не собираюсь гасить этот светильник. Я разожгу его таким ярким пламенем, что он будет гореть вечно.

– Ты грезишь, царица. Ты хочешь взять на себя то, что не удается и богам.

– Да, да! Твой муж убеждал меня в том же. Но ни он и никто другой не знают того, что я хочу открыть тебе. Знаешь ли ты, кто сжалился надо мной в моей душевной нищете? Знаешь ли, что сам Зевс предложил мне свою грозную руку? А теперь догадайся, каков был мой ответ Олимпийцу. Нет, я не стремлюсь в небожители, одного мужчины мне хватило на всю жизнь. Но что явилось неожиданной наградой, это благосклонность его супруги, великодушной Геры, которая, будто отвечая самым тайным моим помыслам, пообещала дать вечную жизнь моим сыновьям.

– Хвала небесам! Будем молиться, чтобы великой Гере открылось, как это сделать. И чтобы никто ей не помешал, как помешала другой богине плаксивая жена Келея.

– Деметра? Ты говоришь так, будто это случилось вчера. Не оборачивайся назад. Неужто ты не слышишь, какой гул катится по земле? Какие события зреют в Микенах? Но это только начало, они отзовутся во всей Греции такими бурями, что по сравнению с ними приключения аргонавтов будут выглядеть детской сказкой. А означает это только одно – утрачен покой и на Олимпе. Ты знаешь, что могучую Фетиду богам пришлось выдать за простого царя, только чтобы она не родила Зевсу сына, еще более великого, чем отец. Значит, зреют силы, превосходящие все, что известно и самим богам. И если уж ты вспомнила о Деметре, тебе должно быть известно и о том безымянном, который каждый год, при огромном стечении народа, воскресает в Элевсине. С тех пор, как твоя богиня урожая, приняв человеческий облик, пыталась неумелыми своими, дрожащими руками совершить чудо и не преуспела в этом, небожители далеко продвинулись в делах бессмертия.

– Об этом я знаю слишком мало, чтобы разделить твои надежды или ободрить тебя. Но если великая супруга Гера дарует твоим детям вечность, зачем ты ее торопишь?

– Как же не торопиться, нежная Меропа! – шептала Медея, сжимая горячими пальцами обе руки плеяды. – Их ждет нелегкая жизнь. Я верила прежде, что отец убережет их от порока, но больше я ничего от него не жду. Откуда же мне взять уверенность, что они доживут до старости, не встряв в мерзкие распри, не натворив много зла? А со строгими судьями Аида не станет спорить и волоокая Гера. Она ведь умолчала о том, какую вечность им сулит. Разве могу я обречь их на вечную муку? Но даже если они останутся безвинны и чисты, кто знает, как изменятся судьбы и людей, и богов? А что, как захочется богине дать еще одно обещание? Что, если новый избранник окажется ей дороже двух братьев, мать которых уже не сможет за них постоять, и, чтобы наградить его, придется пожертвовать прежним словом? Ведь все решают они, не у кого просить от них защиты. Если ты знаешь о таком заступнике, открой мне его имя, тогда мы начнем наши рассуждения сначала. Тебе скорее, чем всем нам, должно быть известно о его существовании… Ты молчишь? Промолчу об этом и я. Но теперь ты хорошо понимаешь, о чем я толкую. Своими руками можно еще до поры сопротивляться их произволу. Ну, вот это я и предпочитаю делать. Пока желание Геры не остыло, некуда будет деться супруге Олимпийца, придется дать то, что было обещано. А чтобы не смогла она сказать, что не заметила, мол, их крохотные души, пропустила, в другую сторону глядела, я выберу такое место, что некуда будет ей отвернуться.

Глаза Меропы спрятались за опущенными веками, и губы ее несколько раз вздрогнули, прежде чем она сумела заговорить.

– И слова, и мысли твои ужасны. Но я готова внимать им день и ночь, лишь бы ты не приступала к делу, которое будет чернее всех твоих прежних дел. Это говорю тебе я – не мать, не жена, а та, к кому ты обращаешься за именем заступника. Ты берешься судить страдалицу Деметру, но не ее ли волей возведен тот самый храм в Элевсине, где совершается таинство воскресения? Не перестать ли тебе пороть горячку! Отложи свое решение, забери детей, поезжай в Аттику. Может быть, там тебе откроется то, чего ты так страстно ищешь.

– Мне? В праздничных гуляниях пьяной и выспренней черни? Ты хочешь, чтобы я поверила, что постом, кикеоном, тенями, непристойной суетой во мраке, факелами и возгласами иерофанта можно вызволить душу из смертельной неволи? Вот где ваша извечная слабость! Вы – лучшие из вас – так нас любите, что готовы разделить нашу участь и наши страдания, а как доходит до дела, посылаете нас провести время со своими жрецами. Будто бы из жалости, вы не хотите мириться с нашей смертью. Смерть вас отвращает. Но это и есть самая суть нашей жизни – мы живем, чтобы умереть. Смерть. Смерть! Открой глаза и слушай. Звук этих слов так же сладостен, как вкус спелой груши и смех детей. И что же сумела выдумать скорбящая Деметра, чтобы спасти человека от смерти? Держать в огне царское дитя и всей своей божественной силой не давать ему сгореть! – Медея зажимала себе рот обеими руками, и все ее маленькое тело сотрясалось от хохота. – А всего-то надо было ей – стать человеком, отказаться от своей спасительной небесной силы и дать мальчишке умереть. Смерть и есть вечность, если вырвать у нее поганое жало страха. Но хватит об этом. Я совсем не хотела мучать тебя своими заботами. А все же вспомни обо мне, когда тебе не хватит сил оставаться для Сизифа земной женщиной. Быть может, мои страдания помогут тебе возвыситься над своей небесной сутью, как ты помогла мне сегодня утвердиться в моих мыслях. Я не прошу тебя скрывать от мужа этот разговор. Он ведь посвящал тебя в наши беседы. Скажи ему только, чтобы не пытался меня остановить. Тебя я сама просила со мной спорить, но от него этого не потерплю. Теперь иди. Я позабочусь, чтобы вашего дома не коснулись грядущие беды. Может быть, все для вас обернется к лучшему. Позови Сизифа.

Но плеяда не пошевелилась.

– Что еще? – нетерпеливо спросила Медея.

– Зачем же было рожать? – прошептала Меропа, глубоко заглядывая в темные глаза, которые стали медленно наполняться влагой.

Женщины все больше склонялись головой к голове, пока они не соприкоснулись. Тогда обе замерли, переливая друг в друга душевную силу и силу отчаяния. Потом Медея с трудом отстранилась и полным голосом, в котором не было ни живости, ни настоящего звука, проговорила:

– Я передумала. Мне не нужен Сизиф. Я пошлю за ним, когда придет время. В корзинах у стражников – детское белье и любимые пряности. Распорядись, чтобы ваши слуги их забрали. Дай мне знать, не откладывая, когда знахарь сделает свое дело. И постарайся полюбить мальчиков, как своих. Расставаться с ними тебе будет все-таки легче, чем мне.

Дети не отпускали Гиллариона допоздна, отгадывали его загадки, слушали и рассказывали истории, щупали, замирая от страха, его изуродованные руки, а желая взрослым доброй ночи, все, как один, заикались, смеша друг друга, и больше всех веселился Ферет, у которого это выходило гораздо лучше других. Сизиф с Меропой наблюдали за ними, и сердце щемило у обоих.

* * *

Эту ночь они провели без сна.

Что решимость Медеи не выдумка, не довод ума в каком-то споре, который она вела с судьбой, а прямое свидетельство будущих действий, сколь ни казались бы они абсурдными, заставляло обоих остро чувствовать свое бессилие. Они никак не могли с этим смириться, вновь и вновь старались осмыслить задуманное Медеей, чтобы найти доказательство, какое-то единственное слово, способное опрокинуть ее убеждения, развеять ложные надежды. Вероятно, это должно было быть не только их словом. Движимые простым инстинктом, ни тот ни другой не сумели поколебать волю царицы. Необходим был более весомый довод, может быть – слово самого бога, чтобы соперничать с обещанием Геры. А расслышать его можно было лишь в том вселенском гуле, о котором говорила Медея, или в самой горькой из божественных страстей, частью которой была попытка богини сделать бессмертным сына элевсинского царя.

Говорить об этом было нелегко. И потому, что они впервые так пристально, по такой неотложной причине вглядывались в основы мироздания, и потому, что судьба богини-матери составляла необъятную эпопею, создавшую знаменитые элевсинские мистерии, известные только посвященным, каковыми они не были. Известно было, однако, что провозглашенный запрет, грозивший казнью тому, кто стал бы открывать незнакомому с таинствами их обряд и суть, был всего лишь строгим законом и не шел ни в какое сравнение со священным трепетом, навсегда лишавшим желания касаться этого предмета в праздной беседе. Человек, вольно отдавший себя течению мистерии, не догадывавшийся, что ему предстоит пережить, оказывался притиснутым к тому, чего знать не мог, может быть, и не хотел, что, пренебрегая его малодушием, заявляло о себе как о несомненно сущем.

Но несправедливо было бы назвать их ночные перешептывания праздной беседой. Супруги осторожно творили собственную мистерию, углубляясь в опасную область, где возможны были смерть без смерти и воскрешение без жизни. Божеские судьбы и дела часто бывали невероятными, но и в загадочности своей все же поддавались хоть какому-то объяснению. Здесь же боги вели себя не как боги и не как люди и, казалось, сами не вполне понимали, что делают.

Когда мать, услышав душераздирающий крик дочери, бросилась к Нисейской долине, куда увлекла Кору беспечная прогулка за букетом цветов, она нашла лишь покойный луг, покрытый маками, качавшими крупными, цвета крови головками на тонких стеблях. Ничто здесь не напоминало о случившемся минуту назад, когда перед девой, склонившейся за диковинным, благоухающим нарциссом, белым посреди алого ковра, разверзлась почва, и, подхваченная неодолимой силой, она исчезла из поля зрения всех живущих.

Воображая во множестве подробностей то место, куда они исчезают с лица земли, люди утешают себя, стремясь отстраниться от очевидного – об этом месте никто ничего не знает. Но позволь проникнуть в мозг той простой истине, что исчезают туда навсегда, и это безмолвное, безликое нигдеспособно погасить сознание. У богов, как оказалось, дела обстояли не лучше. После девятидневных скитаний в поисках того, кто мог бы ответить матери на ее отчаянный вопрос: где Кора? где дочь моя? – она убедилась в том, что предчувствовала с самого начала. Новостью были лишь причина, по которой пропала дева, и имя похитителя. Ни то ни другое нисколько не помогало становящемуся все более человеческим желанию матери вернуть дочь или, по крайней мере, отомстить.

Причиной был сватовской произвол хозяина вселенной, отца похищенной девы, Зевса, а то, что исполнителем и женихом был безликий правитель того отсутствующего места, которое, за неимением более подходящего направления, принято помещать под землей, отменяло любые попытки что-либо предпринять. Назвать его имя отнюдь не означало определить персону. Вступить в противоборство с Аидом было то же самое, что хватать или бить кулаками воздух. Такое не приходило в голову ни титанам, ни гигантам, которые в свое время пробовали бороться даже с Олимпийцем и, проиграв, были отправлены именно туда, во тьму нигде,где всякий бунт иссякал мгновенно и бесследно.

Отсутствующее лицо Аида было следствием множественности обличий, которая погружала его существование в холодную бездну перевоплощений, где терялась всякая надежда его назвать.

Плутон было одним из тех его имен, которые произносились чуть легче, без помрачающей рассудок тени небытия, ползущей вслед за мыслью об Аиде. Оно же предлагало отождествлять его с Плутосом, божеством несметных богатств, хранящихся в подземных недрах. Но Плутос был зачат самой Деметрой на меже критского поля от местного бога земледелия Иасиона, а это означало, что мать сама произвела на свет убийцу своей дочери. Не правильнее ли было бы сказать «произвела на тьму»? Так как по-прежнему лишенный лица Плутос был еще и слеп.