Текст книги "Путь Строителя 15 (СИ)"

Автор книги: Алексей Ковтунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

За стеной тем временем постукивали блоки и перекликались голоса, у меня же тишина, гудение тумбы не в счет, и закралась мысль, что спокойнее кабинета в деревне еще поискать.

Каждая руна отпивала из меня по глотку, а консервация черпала от души, линий в ней втрое против обычного, и над одним таким блоком я просидел едва ли не дольше, чем Стурм над своим первым. Зато кладка уже не просто держит форму, она понемногу обживается, накопители набирают свое, и с каждым рядом этого хозяйства будет прибавляться. Подпитка тут к тому же дармовая, сердце голема фонит Основой круглые сутки, голодной моя вязь не останется.

Еще бы сюда пару рун поинтереснее… Только взять их неоткуда. Дело это у меня застопорилось намертво, всё, до чего получалось дотянуться в местных материалах, я уже подсмотрел, а новые узоры сами в руки не прыгают. А почему бы, кстати, не поискать через торговцев какую-нибудь настоящую умную книжку по рунному делу?

Обозы теперь ходят, деньги имеются, а такой народ за хорошую цену луну с неба достанет и еще упаковку предложит. Не ту, разумеется, что мне Кральд присылал, там всё больше про частоколы с окопами, а по тамошним картинкам ни одной руны не срисуешь без слез.

Хотя, если по совести, вручили мне тогда явно не убогую брошюрку. Кожаный переплет с медными застежками, пергаментные листы, и взята книга не откуда-нибудь, а из библиотеки лорда, недаром он потом просил ее вернуть. Вещь по здешним меркам ценная, а то и редкая, это я избалован прошлой жизнью, где литература лежала стопками на любую тему.

Снаружи звучно стукнул о постель очередной блок, следом донеслось довольное сопение, Стурм гнал ряд дальше, и, судя по этим звукам, дотемна его от стены не отгонишь.

Руны легли на все узлы, до каких получилось дотянуться, хотя свободные кончились довольно быстро, так что пополз я к выходу, а достоинство свое подобрал там же, где и оставил. Снаружи разогнулся с хрустом и отошел подальше, встал так, чтобы вся стена попадала в глаза разом.

А посмотреть тут есть на что, Стурм как раз закрывал четвертый ряд. Шел он по кругу вразвалочку, бока у блоков стесывал заранее, на глаз, и в размер попадал без единого промера, а замыкающий встал у него сразу, не то что у меня на первом ряду. Красиво работает, ничего не скажешь.

– Вот тут я бы остановился, – подметил я, когда он уже нацелился заходить на новый ряд.

– А что? Поведет, думаешь? – возмутился он, будто бы его отрывали от любимого дела. Хотя почему будто бы, ровно этим я сейчас и занимался. – Ну так блок легчайший! Швы смотри какие, тонкие!

– Поведет не поведет, а армирование никто не отменял, хотя бы раз в несколько рядов, – напомнил я. – Сжатие кольцо держит молодцом, а на растяжение камышбетон не подписывался. Засыпка изнутри надавит, крыша сверху добавит, и пойдут по швам трещины. Так что уложим прутки, и пусть себе лежат, есть не просят.

– Так тут же круговая конструкция… – задумался Стурм и поскреб щеку, оставив на ней полосу раствора. – Да и рядов всего четыре, не должно ведь… – он помолчал и сам себе кивнул. – Хотя да, они же крупнее, это, считай, кирпичных больше двадцати набежало. Рукт! – гаркнул он, не оборачиваясь. – Принеси-ка прутков! И потоньше бы!

Рукт кивнул и ушел, вопросов не задал ни одного, у этих двоих еще с Валунков так заведено. Ну а стройка на этом замерла, стоим и любуемся на красоту, причем не мы одни.

Из-под крышки столба выглядывает принцесса, пчелохорги важно вышагивают по верхнему ряду и ощупывают каждый сантиметр. Один вон задержался у шва, смахнул лапкой висящую каплю раствора и загудел ей вслед, капля оскорбляла его самим фактом своего существования.

Это только первые ряды, дальше в кладку пойдет крепеж под соты, чтобы пчелы не лепили свое хозяйство к голым стенам, ну и леток не забыть. Проговаривать вслух ничего не надо, каждая мелочь давно расписана на подробнейшем чертеже Корша. Висит он особняком, на табличке, вбитой рядом с местом проведения работ. Паспорт объекта, так сказать. И ведь ходят смотреть, грамота тут не помеха, постоит человек, поводит пальцем по линиям и отойдет довольный.

Рукт вернулся с охапкой прутков железного дерева, в полпальца толщиной, самое оно. Сейчас укладывать его ни к чему, но завтра утопим прутки в раствор поверх четвертого ряда, кольцом, стыки разведем вразбежку, а концы наружу выводить не будем, а то торчащий кончик вода доест за пару лет, зато внутри бетона никелированному железному дереву ничего не сделается. Но это всё завтра, пусть ряды встанут как надо. Утром можно будет продолжить, все-таки самый нежный шов у нас внизу и когда тот уже наберет прочность, тогда можно накидывать рядов по десять за день.

– И что же, мне всё на сегодня? – Стурм с тоской покосился на укрытые раствором прутки. – Отдыхать идти?

– А ты устал, что ли? – удивился я. – Если так, то конечно…

– Да какой устал! – вскинулся он. – Я стену хочу ставить!

– Ну так и делай, кто мешает? – пожал я плечами. – Вон, кирпич начинай выкладывать, работы тебе там за глаза. А завтра и дальше пойдешь блоком.

Что облицовка должна идти с небольшим отставанием от блоков, Стурму объяснять не потребовалось, дошел своим умом. Одна беда, кирпич у нас не рунный, потоковое производство не налажено, но и так неплохо.

Да и вообще, башня эта пчелиная, как мне кажется, будет не единственной. Возможно, потом придется достраивать соседние, формировать для принцессы целый замок. А то и очертить круг пошире, метров в двенадцать поперек, вырастить над ним второй слой стен, и будут пчелки радоваться и развиваться. Но сперва пусть размножатся, ясное дело, на этот год хватит и такой конструкции, причем с запасом.

Облицовку, опять же, высоко гнать не стоит, пока керамзита нет. Насыпать его можно и сверху, только лететь ему лучше не больше двух метров, а то застрянет где-нибудь по пути, останутся полости, а мы о них и не узнаем, зато пчелы потом намерзнутся.

Новое поручение Стурм принял с нескрываемой радостью, снова прикусил язык и давай впахивать. Армейцы взялись за подноску с моего участка и ни капли не расстроились, человекодень он и на кирпичах человекодень, а дело закипело как надо. После блоков эта мелочь в руках Стурма и вовсе смотрится игрушкой, только успевай подносить.

Постоял я еще немного, все-таки учить Стурма кирпичной кладке занятие гиблое, он ее знает получше моего. А торчать рядом без дела точно не про меня, керамзит дожидается своего часа в соседней с печатками обжиговой яме, закладку запалят вечерком, и организовать там температуру будет уже моей задачей, обычный огонь нужного рывка сам не выдаст.

Так, а чем мне заняться? Корша я сегодня уже видел, шагал он через деревню с огромным листом бересты и по дороге чуть не навернулся в канаву, забыв обо всем на свете. Значит, лесопилка движется, до готового чертежа еще далеко, но размах внушает не только уважение, но и веру в то, что из этой затеи выйдет что-то дельное.

Проектировщика торопить нельзя, кладку ускорить не выйдет, оставалось пройтись и поглядеть по сторонам. Противоположный берег перекапывают всей толпой, по нашему берегу кони тянут повозку за повозкой, и все это добро едет на производство бетона.

Горлышко у нас, кстати, опять поджалось, и упирается всё так же в кирпичную муку. Три мельницы, которые я когда-то отлил из бетона, крутятся круглосуточно, в три смены, а ее все равно не хватает. Пора ставить водяную, да покрупнее, и запитать ее надо от той же рыбы в реке, которая, если верить Герту, может крутить и быстрее, была бы прикормка.

Походил, погулял, заглянул под горшок и получил по пальцам неприятный шлепок. Понял, принял, не беспокоим.

– Да, я вот хотел шалаш испытать, а они дерутся, – недовольно прокомментировал подошедший Сурик. Тут не поспоришь, накрыл он его еще с утра, ветка к ветке, а проверять кирпичи на узлы не выходит, к кабелю парня тупо не подпускают.

– Ничего, печатки все равно пока не обожжены, – успокоил я его. – А как будут готовы, завтра утром, сделаем посадочные гнезда под волосянов, и будешь ты их сам размыкать да замыкать.

– И что, посадим их подальше? – оживился Сурик. – А то сволочи ведь, нападают и нападают.

– Даже горшок в дырочку сделаем, чтобы светили и не разбегались, – подмигнул я. – А еще я вот тут подумал, и у меня родилась прекраснейшая идея. Так вот, почему бы нам не…

Мазнул я взглядом за спину Сурику и замер, а память разом вывалила целый ворох картинок. Так и стоял, не моргая, уперевшись в одну точку, а руки сами собой сжались, как тогда, на лапках гигантского гнилолета.

– Сурик! – я ткнул рукой в сторону ямы, над которой почему-то не возвышаются ветви векового дуба. – Совсем ничего! Где гнилоход???

* * *

Пустой стол командующий разглядывал третий час подряд, и за все это время на столешнице не завелось ни единого листа. Раньше тут лежала вся его армия, от тракта до последнего разъезда, сдвинул камешек, и три сотни человек снимаются с места. Теперь камешки прижимают по углам голую доску, а карту дознание унесло вместе со всем прочим.

И зачем, спрашивается, чужому ведомству казенная карта? Приписок на ней нет, тайн подавно, одни леса да речка с бродом. Но дознаватель оказался слишком дотошным, свернул и забрал, отчего шатер сделался до неприличия просторным и пустым.

В углу раскрытый сундук, и с ним получилось обиднее всего. Архив, копившийся месяцами, ушел в мешках до последнего обрывка, причем изымали вежливо, оставив взамен расписку, хоть вешай ее на стену вместо герба.

А на дне осталась лежать одна бумажка, единственная во всем сундуке, и брать ее дознаватель отказался. Ведь именно ее командующий спихнул бы кому угодно с превеликой радостью, пусть подшивают, пусть зачитывают вслух перед министром, лишь бы самому ее больше никогда не видеть. Так нет же, лежит, и свет от нее уходит вверх, в полотно, отчего на потолке шатра дрожит бледное пятно.

Сжечь нельзя, мастер сам предупредил, чем такая затея закончится, выбросить тоже, копия документа все равно давно у лорда. Оставить эту прелесть на память было, если вдуматься, отдельной и хорошо продуманной издевкой. Подойти да захлопнуть крышку командующий не может себя заставить который час, сил не осталось, моральных, разумеется, с прочими пока порядок.

Хозяин шатра смотрелся под стать обстановке, волосы, прежде не выходившие к людям без гребня, свисали слипшимися прядями и топорщились куда попало. Щеки заросли, ворот засалился, у ножки стола валялась пустая бутылка, и еще одна закатилась под лежанку. Не сказать, чтобы командующий спился, за пару дней не спиваются, но от образцового вида, за который его хвалили на смотрах, уцелели разве что сапоги, начищенные еще до всей этой истории.

Лагерь между тем обходился без него превосходно, и царапало это едва ли не сильнее прочего. Утром мимо шатра протопала колонна, десятник отсчитывал шаг звонко и с удовольствием, а служивые печатали его лучше, чем перед столичной проверкой, еще бы, в конце дороги их ждала деревенская стройка и медяки за человекодни. Слово-то какое прилипчивое, им уже и десятники распоряжаются, дескать, кто отстанет, у того человекодень пропал.

Интендант и вовсе расцвел, ходит по лагерю с дощечкой, выводит на ней угольком что-то свое и с особым чувством, а на прямые вопросы отговаривается занятостью. Армия, вверенная ему под личную ответственность, бодро уходит таскать кирпичи, и довольны тут все, от кашевара до последнего обозника.

Взгляд, устав от голой столешницы, перебрался ко входу, где на стойке дожидались нетронутые доспехи, а рядом висел меч в ножнах, на такое добро у дознания то ли рука не поднялась, то ли статьи в уложении не нашлось.

Последний раз клинок покидал ножны по делу тем днем, когда к лагерю пожаловал лесной исполин. Командующий вышел наружу, ясно понимая, что намерен делать, и по стали уже растекалась ровная белая полоса. Обстановку он оценил быстро, а следом наткнулся взглядом на пригорок, где сидел пацаненок, а рядом дремала свинья-инвалид. Мальчишка приветливо помахал рукой и прокричал через весь переполох, что тревожиться незачем, гость дожует и отправится восвояси. Клинок вернулся в ножны, и вовсе не из-за этого взмаха, конечно, просто такую тушу железом не проймешь, разве что труху из нее поковырять. Расчет, и ничего кроме.

Воспоминание отозвалось под ребрами гадко, так что командующий нашарил под лежанкой новую бутылку, откупорил и сделал пару глотков.

– Да уж, хорошо я в людях разбираюсь, – проговорил он сам себе и горько усмехнулся.

А ведь разбирался, до этой деревни чутье его не подводило ни разу. Мастера, к примеру, он не разглядел в упор, хотя дела-то было на полчаса, послать человека, навести справки и знать заранее, кого встречаешь. Понадеялся на глаз, а тот доложил, что перед ним чумазый пацан в штанах по колено в глине, такой даже до подмастерья не дотягивает. Слово «мастер» рядом с такой картинкой не встает, и всё тут.

Впрочем, это все разминка, глубже всех всадил сраный писарь. Командующий королевской армии несколько вечеров кряду диктовал на себя чистосердечное признание, приплачивал за это по три медяка и вдобавок гордился, что сбил цену с пяти. Умеет торговаться, этого не отнять.

Отдельной строкой в позоре идет правка, он же своим языком согласился ничего не вычеркивать, а подчеркивать, да еще и похвалил, грамотно, мол, придумано. Это каким же надо быть дебилом? Черта везде выделяет главное, и только в его бумагах она прикрывала лишнее, поди объясни такое потом живому человеку.

Хотя тем вечером предложение звучало толково, писарь подал его учтиво и с таким безмятежным лицом, что спорить сделалось неловко. Сам нашел, сам привел в шатер, сам все и надиктовал. И кого теперь винить? Дознавателя не за что, человек отработал на совесть, себя не хочется, а третьего в шатре не было.

Венцом всего стала претензия на имя дознавателя, надиктованная теми же вечерами, с требованием явиться немедля. Писарь вывел ее каллиграфически, поклонился и пообещал, что вручат прямо в руки. Не соврал ведь ни словом, вручили, и адресат откликнулся быстрее любого гонца в королевстве.

Наказание, если по совести, пугает его меньше положенного, дела вскрылись дрянные, спору нет, о понижении можно даже не гадать, оно обеспечено, но главное добраться до столицы. Друзей там много, должников больше, выкрутиться можно всегда, были бы нужные люди, а они у командующего есть, причем поименно. Казнить его никто не станет, в яму пожизненно не упрячут, за шкуру свою он не переживает ни минуты.

Вопрос в другом, как дальше жить, когда каждый второй за спиной шепчет, вон, гляди, идет умник, который не признал дознавателя в собственном писаре, приплачивал ему вечерами и наговорил на себя больше, чем накопало бы целое ведомство. От этого не отмоешься ни выслугой, ни золотом.

И ладно бы хоть спалил все это вовремя, ведь собирался же, каждую неделю себе обещал, то дела наваливались, то попросту лень было. А пуще всего грела мысль, что накопится побольше лишнего, и тогда полыхнет разом и дотла. Костра, само собой, не случилось, весь ворох переехал в мешках к дознавателю, теперь подшит к делу и, надо думать, зачитан вслух в самых просторных кабинетах столицы.

Там наверняка уже пересказывают друг другу, как командующий королевской армии пригрел под боком банду головорезов, получил их связанными из рук деревенских и взялся ограждать от местных властей, пока главарь прислуживал господам за ужином. Ну и на закуску, как он чуть не потерял армию, когда на лагерь вышло чудовище под смешным названием гнилоход.

– А ведь мое название куда справедливей, – сообщил командующий жаровне и приложился к бутылке.

Исполин из глубин леса, вот это ложится на бумагу! Единственное, что удалось ему в этом походе безупречно, и то уехало вместе с архивом.

Внутри закипает ярость, а злиться, вот что обиднее всего, приходится на себя. Остается ждать карету дознавателя, по всем прикидкам она объявится этой ночью, в крайнем случае завтра днем, но уж точно не позже, и тогда закончится наконец сидение в четырех полотняных стенах.

Снаружи темнело, лагерь укладывался, у огня позвякивали котелки, кашевара распекали за жидкую кашу, больше для порядка, чем всерьез. На рыцарской стороне скрипели перья, депеши отцам летят теперь чаще донесений, и содержание их угадывается без всякого чтения. Из деревни, невзирая на час, долетал стук, там опять что-то возводили, по-другому эти люди не умеют.

Полог шевельнулся, впустив полосу серых сумерек, и внутрь бочком протиснулся часовой. Поклонился он вежливо, а крохотное запечатанное письмо держал на отлете, точно осиное гнездо.

– Господин командующий, вам послание…

– Ой, иди отсюда, – командующий отмахнулся, не поворачивая головы.

– Слушаюсь, господин командующий! – служивый с облегчением попятился и сгинул за пологом.

Письма ему носят, нашли кому, в этом лагере всякая бумага теперь идет мимо него прямиком в чужие мешки. Хотя…

– Стой! – рявкнул он в пустой проем. – Вернись!

Тот возник обратно так быстро, что снаружи брякнуло о землю копье.

– А ну брось сюда, – палец уперся в стол.

Бросать солдат не рискнул, подошел и двумя пальцами уложил письмо на середину столешницы, а после еще и подровнял, чтобы легло по уставу, углом к краю.

– Теперь иди, – распорядился командующий, и служивого сдуло вместе с поклоном.

Какое-то время он просто смотрел на белый прямоугольник, потом придвинул его поближе. Печать узналась мгновенно, в воске оттиснута башенка с зубцами, а такую вольность на гербе позволяет себе ровно один род в королевстве. Захоти кто другой завести похожий знак, ничего у него не выйдет, против людей подобного веса не идут.

– Ну или почти не идут… – поправился он и закатил глаза, разбирается-то он в людях, как выяснилось, через раз. Ладно, ошибся дважды, с кем не бывает. Но то люди, народ хитрый и скользкий, в них ошибаться не зазорно, а бумага не подводит никогда, на нее он полагался всю службу, и повода усомниться она пока не давала. Значит, и письмо прилетело сейчас неспроста.

Род еще этот, Вильмар. И чтобы Вильмары, под чьим гербом половина лесов и подрядов королевства, ни с того ни с сего взялись писать человеку, у которого из имущества остались меч да светящаяся опись? Так он и поверил. Тут за версту разит хитрым писарем!

Дальнейшее сложилось в голове само, и любоваться этой картиной было сплошное удовольствие. Вот он ломает печать, вот откидывается полог, а на пороге дознаватель. Ага, переписка со сторонним родом, содействие, а может, командующий королевской армии заодно и потрудиться успел на чужой герб? И это уже не приписки с растратой, это чуть ли не измена, тут не переводом в захолустье пахнет, а плахой. Подставить решил напоследок.

Командующий расхохотался в голос, до того ловко он раскусил подлого писаря, поднялся, качнувшись, и отправил письмо в жаровню нераспечатанным. Воск зашипел и потек, кромка занялась черным лепестком, а последней в углях вспыхнула тонкая золотая нить по краю листа.

– Ну и что теперь⁈ – вынесло его наружу. – Где ты прячешься⁈ Я знаю, что это твоя работа! Выходи, полюбуйся!

Он вертел головой, выискивая между палаток знакомую бороду, и смеялся так, что часовые у входа встали ровнее и покосились друг на друга.

– Простите, господин командующий… – осторожно подал голос ближний. – Вы это сейчас кому?

– Как кому? Дознавателю! – командующий обвел рукой лагерь. – Он же тут где-то сидит! И вы двое на него работаете, думаете, я не вижу?

– Никак нет, господин командующий! – испуганно пролепетал солдат и на всякий случай отставил копье подальше.

– А письмо тогда откуда взялось?

– Так… птичка принесла, – часовой развел руками. – Скинула сверху и улетела. Серенькая такая.

– Да, сам видел, – торопливо закивал второй, отчего шлем сполз ему на брови.

Командующий оглядел два честных лица, хмыкнул и нырнул обратно в шатер. Серьезная контора, у этого писаря даже птицы вышколены. Прямо как у рода Вильмар…

Глава 13

Прекраснейшую идею пришлось бросить недосказанной прямо посреди предложения, я сорвался с места, а дальше уже всё как-то смешалось. Идея теперь не казалась такой светлой, да и вообще, я о ней почти сразу забыл, осталось только негодование по поводу пропажи такого ценного члена общества. Несся я в сторону гнилоходовых ям напрямик, срезая где только можно, а голова услужливо прокручивала сценарии, один другого мрачнее.

Куда он вообще мог податься, к реке или в лес, к сородичам, или на болота? А может, к армейскому лагерю по старой памяти, тамошние нужники он в прошлый раз оценил высоко. Ползает гнилоход со скоростью улитки, это мы выясняли на живом примере, вот только при нас он и не спешил никуда, а на что способен без свидетелей, науке пока неизвестно.

Мужик с тачкой шарахнулся от меня к частоколу и проорал вслед что-то душевное, у дороги носильщики охнули, а я летел дальше и прикидывал по пути, кого поднимать первым. Вариантов негусто, тут или Кейна с Вельтом или сразу всё войско, оцепить лес да выставить приманку. Одна беда, лепить ее не из чего, любимое лакомство нашего беглеца за столом обсуждать не принято.

Хотя чего тут гадать, и так понятно, чья это работа. Не докормили мы животину, вот и весь сказ. Чтобы больше гадить, надо больше кушать, чтобы вся деревня больше кушала, нужна дешевая еда, то есть грибы, а их мы до сих пор не отыскали, ферма стоит вырытая и пустая. В общем, к ямам я прибежал, успев обвинить себя во всех смертных грехах и заранее согласиться с любым наказанием.

Дежурные моей паники не разделили, старший восседал на пеньке и ковырял щепочкой в зубах, напарник его привалился спиной к недостроенной кирпичной стенке и изучал вечернее небо, и по этим двоим никак не скажешь, что у деревни только что сбежало стратегическое имущество. Обжились они тут основательно, кострище, навес от дождя, у ямы теперь не пост, а целое хозяйство.

– А вы чего расселись⁈ – выпалил я, – Где гнилоход⁈

Старший вздохнул, лениво привстал, дошел до края ямы и заглянул вниз, для верности даже наклонился.

– Да вот он, – пожал он плечами. – Чего орешь-то?

Подбежал я следом, свесился над кромкой, и сердце наконец вернулось на место. Сидит, голубчик, устроился на дне, булькается в своей лужице и вид имеет обиженный на весь белый свет.

– Так это… – дежурный прищурился на меня с растущим удовольствием. – Ты чего, решил, что он удрал?

– Ничего я не решил, – соврал я, но было уже поздно.

– Превратился в гнилолета и улетел! – хохотнул он и помахал ладонями на манер крылышек.

– Точно, слышал же байку? – второй отлип от стенки и заулыбался во весь рот. – Мульб рассказывал. Тут какой-то местный дурачок удумал, что гнилоход у него, что твоя бабочка, возьмет и превратится. Сидел, говорят, ждал. Караулил!

– Мульб? – старший поскреб затылок. – А он что, сам видел?

– Не знаю, но врать-то ему незачем!

– Ну да, – выдавил я и на всякий случай отвернулся к яме. – Действительно, дурачок какой-то, наверное. Это ж надо было такое подумать.

Про себя же отметил, что пустить подобную байку по деревне мог ровно один старик, и зовут его Эдвин. Мульба я, что характерно, тоже ни разу не видел, зато осведомленность у мужика отменная, молва через него расходится быстрее ярмарочной. Хотя обвинять травника не буду, слухи Эдвин распространять не станет, он у нас распространяет навоз и здоровье. И вообще, если вдуматься, всё видит, а сам никому не показывается, не гнилолет ли часом этот ваш Мульб? Так, стоп, мысль эту вслух лучше не произносить никогда, а то с такими темпами я в дурачки запишусь окончательно.

Раз побег отменяется, можно наконец рассмотреть работника, в дереве-то его толком не поразглядываешь. И ведь оказался он довольно миловидным товарищем, насколько такое определение годится для жителя выгребной ямы.

Смахивает на черного глянцевого осьминога-переростка, только щупалец заметно больше положенных восьми, я взялся пересчитывать и сбился, а туловища, считай, и нет, так, вытянутая перемычка, на которой сходятся жгуты. Рта не наблюдается в принципе, что для существа его профессии скорее комплимент.

Один из жгутов между делом ощупал стенку, дотянулся до верхнего кирпича, потрогал его и разочарованно сполз обратно, кладка ему пришлась не по вкусу. Вот и славно, на то и расчет, дерева в этом хозяйстве больше не будет, разве что в виде обеда.

Страшным он казался исключительно за счет дубовых габаритов, теперь же щупальца без зацепа так высоко не поднимаются, тянутся к кромке, чуть-чуть не достают и шлепаются обратно, так что выбраться наружу этот красавец при всем желании не сможет. Смотрел я на эти упражнения, смотрел, и жалко мне стало нашего трудягу.

А вот что примечательно, вони над ямой нет. Я-то грешным делом думал, что запахи держало в себе дерево, но от него остались одни воспоминания, а свежесть никуда не делась. Соседям подарок, а моим планам тем более.

Кстати, отоплением коллекторов заниматься не придется, такой вывод напросился сам собой. Мороз гнилоходу вряд ли страшен, причем не оттого, что он теплокровный или собрался в спячку, просто снизу ощутимо тянет жаром. Ускоренное окисление органики, если по-простому, а греет такая химия не хуже дров, печку эту чувствуешь даже с бортика.

Проторчал я у кромки довольно долго, и оба караульных пристроились рядом, оперлись локтями на кладку будущего домика и уставились вниз, размышляя о чем-то своем, вечном. Молчание над ямой висело уютное, почти семейное.

Развлекался наш работник как умел, подтягивал жгуты к гряде, а потом размахнулся и шлепнул щупальцем по луже так, что брызги взлетели до самой кромки. Сухим то место не назовешь, в углу собралась вода, по дну разлегся плотный темный ил, и в целом картина в точности такая, какой я себе ее и представлял. Вопрос остался один, закончил ли жилец свою работу или соль еще не дозрела.

– Целится ведь, зараза, – подметил младший без всякой обиды. – Прямо в нас. Это он только сегодня такой бешеный. С утра в дереве бесился, аж труха летела, потом, пока хоромы свои дожевывал, вроде поутих, а теперь вон, брызгается.

– Еще бы не бешеный, – хмыкнул его товарищ. – Тебе жрать с утра не дай, ты тоже начнешь говном брызгаться.

С волосянами та же песня, пока Основа течет, сидят смирные и на мир поглядывают свысока, а отключи их от питания, и сразу вспоминаются старые обиды, начинается раздача шлепков. Сытым на тебя в целом плевать, и сдается мне, закон этот универсален для всего живого, включая людей.

Заглянул я и во вторую половину ямы, благо разделены они пока лишь грядой посередине. Сам жилец через нее переберется играючи, зато жижа не перетекает и каждая порция зреет отдельно, а это главное. Так вот, там сейчас пусто, и виноват в этом снова исключительно я, корм следовало натаскать заблаговременно.

Оттуда я рванул к бараньему пастбищу, оно у нас лежит чуть севернее, на полпути к армейскому лагерю, и стадо туда выгоняют дощипывать последнюю осеннюю траву. Прибежал, а там картина маслом, навоз имеется, и прямо сейчас из него пополняет свой боезапас Эдвин, сидит на корточках у кучи и фасует урожай по мешочкам.

– А ну сдать патроны! – гаркнул я еще на подходе.

Старик выпрямился и обернулся, а по лицу его сразу стало понятно все, что он думает о моих манерах.

– Чего разорался, паразит? – возмутился он и задвинул мешочек себе за спину. – Самому мало!

– Эдвин, материал нужен гнилоходу! Причем срочно!

– Вот и неси, – отрезал травник, развернулся и зашагал прочь, прижимая добычу к груди.

– И этому своему передай, – донеслось уже издали, – Чтоб всё не жрал, мне тоже надобно!

Ладно, действительно, много он не унесет, а отбирать собранное у Эдвина себе дороже, это в деревне каждый подтвердит, причем некоторые со слезами. Пусть уж пополняет боезапас, пока есть возможность, скоро, когда дело встанет на поток, такое удовольствие сделается недоступным, весь навоз округи пойдет по строгому учету.

Носильщики из наших мужиков вышли бы не хуже, правда, руки в деревне заняты у всех, стройка, вечер, смены. Зато под боком стоит целое войско, с которым у меня в последнее время сложились самые теплые товарно-денежные отношения, к нему я и направился.

Служивые на ночь глядя как раз собирались отдыхать, укладывались у костров, и заслужили, между прочим. Все-таки кирпича с блоками они сегодня перетаскали столько, что я расплатился звонким серебром. Интендант по этому поводу пребывал в благодушнейшем настроении, сидел у огня и с нежностью выводил на дощечке какие-то столбики. Такого человека сама вселенная велела нанять по второму кругу.

– Мне бы вон ту кучу перетаскать, – кивнул я на пастбище.

– Да это пожалуйста, – оживился он, смерив ее оценивающим взглядом. – Руки имеются. Серебряк?

– Идет, – махнул я рукой. – Но надо срочно, сегодня же, и ровно туда, куда укажу.

– Да это не вопрос, оформим.

Ближайшие костры к этому моменту подслушивали нас в полтора десятка ушей, и стоило прозвучать слову «серебряк», как лагерь пришел в движение без всякой команды. Кто-то тряс задремавшего товарища, а один запасливый уже топтался поблизости с лопатой, неизвестно откуда добытой.

Дощечка нырнула под мышку, интендант двумя жестами подозвал десятников, и механизм заработал уже без нашего участия. Отряды быстренько переоделись в рабочее, получили со склада ведра и убежали исполнять, только пятки засверкали. А мы вдвоем двинулись следом неспешно, принимать работу.

По дороге я разглядел то, что впопыхах проскочило мимо. Бараны на пастбище какие-то спокойные, а если приглядеться, то не только спокойные, но и почти лысые. Стоят себе, блаженно жуют травку и никого не бодают, хотя обычно эта публика встречает гостей рогами вперед.

То, что без чешуи они делаются смирнее, я приметил давно, а теперь, получается, Кейн свою часть обязательств выполнил, допарил стадо до кондиции. Один из лысых подошел к жердине, с наслаждением поскреб об нее голый бок и посмотрел на меня так умиротворенно, что я ему позавидовал. А вот Кейна я с тех пор козинаками так и не угостил, нехорошо.

Надо ему хотя бы мешок сладостей выдать, причем бесплатно. Спор-то был скорее шуткой, а охотник воспринял все слишком серьезно и теперь дышит паром в компании блеющих клиентов. Если честно, даже сама эта банная неделя, которую он проиграл, кажется мне лишней. Возьму у него денек, и хватит, а дальше уже я буду должен ему бассейн, так выйдет по совести. Он ведь не знал, что скалу можно снести обычной водой, а я знал, стало быть, победа лежала у меня в кармане еще до рукопожатия.

Интендант шагал рядом и что-то высчитывал, да так усердно, что дощечка в руках подпрыгивала, а потом все-таки решился.