Текст книги "Путь Строителя 15 (СИ)"

Автор книги: Алексей Ковтунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Путь Строителя 15

Глава 1

Опись ущерба светилась даже сквозь крышку походного сундука, и командующий все больше подозревал, что делает она это назло. Днем янтарный отсвет худо-бедно терялся, зато ночами сочился из-под крышки ровной полосой, и часовые снаружи уже дважды справлялись, не надобно ли господину чего, раз господин жжет свечи до самого утра.

Господину было надобно ровно одно, чтобы проклятая бумага перестала существовать, но тут выходила заминка, жечь ее мастер отсоветовал лично, предупредив, что бумага прихватит с собой шатер, и проверять это на деле отчего-то совсем не тянуло.

Утро началось с обхода, и процесс этот с недавних пор напоминал прогулку по кладбищу собственного имущества. Солдаты которую ночь кутаются в плащи по самые носы прямо на земле, ставить палатки обратно не рискует ни один, а те, что уцелели, так и лежат свернутыми на телегах, чтобы в случае чего успеть убрать их с дороги.

Господские шатры перетащили на новое место в такой спешке, что оттяжки перекосило, и вся знатная сторона лагеря стоит теперь слегка набекрень. Хозяйство, которое он принимал по описи и с гордостью, за считанные дни превратилось в наглядное пособие по убыткам.

– Палаток походных сорок одна штука, господин. – Интендант шел следом с дощечкой и бубнил, сверяясь с записями. – Одежды запасной две подводы, ремней упряжных не счесть… Тут писано, сожрано подчистую, но я бы так в бумагу не вносил, звучит несолидно.

– А на что раньше подобное списывали? – на самом деле раньше потери такого имущества случались, но в других количествах, потому командующий на подобное внимания не обращал.

– На боевые действия, господин, – интендант поскреб дощечку ногтем. – Ну, или на распутицу.

– Распутицы не было… – вздохнул мужчина.

– В том и беда, господин, – вздохнул интендант. – Да и многовато больно, для распутицы-то.

Командующий забрал у него дощечку, пробежал глазами столбик и вернул. Добрая половина палаток, запасная одежда, и это не считая мелочи, которой набегает еще на страницу. Всё, что уничтожило сраное дерево, существует теперь только в памяти интенданта, а такое, как известно, к отчету не подошьешь.

За частоколом тем временем стучало и дымило, деревня гремит стройкой с самого рассвета, по стене катается вагонетка с баллистой, у дальней ямы мерно покачивается крона дерева-виновника всех бед. Командующий давно поймал себя на мысли, что с этой деревней что-то не так, а следом поймал и на второй, что слово «что-то» тут лишнее. Не так тут всё, от кирпичей до кустов, и чем дольше стоишь рядом, тем яснее это понимаешь.

Отчет при этом сам себя не напишет, а писать его придется, причем с таким полетом творческой мысли, какого устав от боевого командира не требует и, по правде говоря, не одобряет.

Официальный список потерь от наглого паренька он помнил уже наизусть, хотя перечитывать не собирался. Кирпичи там пересчитаны, причем расход начислен не только на раздавленные, насчитана еще и укладка разбросанных.

Человекодни еще эти…

И ведь чего там, по большому счету, этот кирпич. Ну подавили, ну бывает же. Солдату вообще не пристало выбирать, куда ступать сапогом, на то он и солдат, начни служивые смотреть под ноги, ходить строем станет некогда.

Но нет, на бумаге всё выглядит иначе, и возмещать, судя по всему, придется в полном объеме, который заявил мастер, заверена бумага так, что не подкопаешься. Раньше документы такого не умели, и служилось с ними не в пример спокойнее.

По-хорошему, и этот расход можно было бы пришить к остальным, обставив дело так, что творилось все во благо королевства, и кирпич топтали из лучших побуждений. А можно копнуть глубже, вдруг кирпич этот лепили с умыслом, нарочно, чтобы пошатнуть незыблемую власть короны?

Мысль командующему понравилась, подрывной кирпич звучит как шикарное начало доклада, за который либо повышают, либо вешают, и заранее не угадаешь, что именно. Такие доклады он приберегал на самый крайний случай.

Что написано на бумаге, всегда важнее того, что случилось на самом деле, эту науку командующий усвоил раньше, чем выучился ровно держать строй, и до сих пор она его не подводила. Только ситуация с некоторых пор поменялась. Потерь среди вверенных ему солдат нет, среди рыцарей тем более, тут не придерешься, да вот материальные потери тоже потери.

Солдат в столице считают вовсе не из человеколюбия, просто солдат стоит денег, выплаты по раненым и убитым, а следом утерянное снаряжение, и волнует это казну куда сильнее, чем жизнь и здоровье отдельно взятого бойца. Добрать новых не задача, обучение проходит быстро, если речь не о лучнике, лучник это годы, а копейщик это пара недель и луженая глотка десятника.

Беда в другом, потери вышли такими, что в обычный отчет они попросту не влезают. Отчет о боевых действиях давно отправлен, в нем собственной рукой выведено, что земли зачищены блестяще и новых сражений не предвидится, а вторая бумага обязана сходиться с первой, это основа основ. Выдумать сражение задним числом не выйдет, зато придумать, куда девать половину лагерного имущества, теперь изволь.

Отдельная наука, как это дерево в отчете называть. Деревенское название писать нельзя, гнилоход не внушает ни ужаса, ни уважения, ходячая гниль, эка невидаль, столичный чиновник над таким чудовищем разве что зевнет. Эпитеты нужны посочнее, что-нибудь про древнего исполина из глубин проклятого леса.

Вот только исполин этот за все время не убил ни одного человека, даже не попытался, и, положа руку на сердце, вряд ли бы смог. Копья он превращает в труху, огонь глотает без дыма, неуязвимость по всем статьям, а тратилась она на по итогу исключительно на выгребные ямы. Попробуй слепи из такого угрозу королевству. Специфический вышел монстр, и рапорт по нему выходит такой же специфический.

Репутационные потери в опись не входят, но от этого не легче. Полсотни человек видели, как стена щитов разошлась сама собой, рыцарь, проскакавший через весь лагерь голышом, вошел в лагерные предания еще до заката, и вспоминать об этом вслух запрещено под страхом наряда, но лагерь-то помнит. Господам рыцарям удобств так и не отстроили, отчего делаются злее с каждым днем, злость эту они срывают на слугах, слуги на кашеварах, и крутится весь этот круговорот исправно, без всякого участия командования.

Дознаватель тем временем все не едет, и мероприятие, которое поначалу обещало сплошную выгоду, выгодным быть перестает с каждым днем. А ведь изначальный план был так прост и красив…

Дознаватель прибывает в кратчайшие сроки и проводит расследование по горячим следам. Виновник известен заранее, наглый мастер, больше некому, его заковывают в кандалы, и армия вместе с арестантом торжественно уходит в столицу. Там командующий убеждает кого следует, что казнить такого человека расточительство, пусть лучше послужит короне, и скромно отмечает в нужных кабинетах, что строителя этого он разглядел сам и сам же привел, готового на любое сотрудничество.

Согласие на любое сотрудничество у арестантов по дороге появляется само, это проверено службой. План был хорош всем, кроме исполнения, дознаватель не едет, рыцари строчат отцам письма про столичного бездельника, отцы, надо полагать, строчат в министерство, а армия сидит у деревни и жрет кашу.

Впрочем, дознаватель дознавателем, а отчеты готовить надо уже сейчас, и вот тут встает вопрос, который измотал командующего сильнее любого монстра. Писать предстоит много, вдумчиво и не один вечер, своей рукой такое выводить, пальцы сотрешь до костяшек. Да и почерк у него командирский, обучен резолюциям, подпись ставит отменно, а на связном тексте начинает бунтовать. Нужен грамотный человек, только и всего, и командующий отправился искать его среди личного состава.

У ближайшего костра грелась кучка бойцов, завидев начальство, все дружно вскочили, и он кивнул одному, про которого десятник докладывал, что тот разумеет буквы.

– Я слышал, ты обучен грамоте, – начал командующий издалека, насколько это вообще возможно с солдатом.

Боец заозирался по сторонам, отряхнулся на всякий случай, и следом уставился на него ошалевшими глазами.

– Господин командующий! Вот честное слово, не вру! – заторопился он. – Неделю назад помнил, как писать, а тут словно отрезало! Промеж двух букв заблудился, третий день выйти не могу! Сам не пойму, что за напасть!

– А если с надбавкой к жалованию? – обреченно уточнил командующий.

– Да я бы за бесплатно! Да с дорогой душой! Такому командующему послужить это ж честь на всю жизнь! – боец прижал обе ладони к груди, и раскаяние в нем боролось с облегчением, причем облегчение побеждало. – Но забыл! Хоть режьте, ни одной буквы не помню! К зиме, может, вспомню!

Усердие, с каким солдат забывал грамоту прямо на глазах начальства, тянуло на отдельную награду, и командующий двинулся дальше, к следующему костру. Там сыскался грамотей, зашибший руку бревном, руку предъявили всем скопом, замотанную так основательно, что внутри ее могло не оказаться вовсе. Пятая по счету кучка солдат не удивила уже ничем, грамотных в ней числилось раз-два и обчелся, и оба открещивались от своей учености люто, чуть ли не с обидой, мол, наговаривают, господин, отродясь пером не водили.

Все, конечно, и так понимают, какого рода отчеты предстоит писать, известно это каждому кашевару в лагере, и вешать свой почерк на такие бумаги охотников нет, почерк останется, а дознаватель, между прочим, уже в дороге. Умом он солдат даже понимал, вот только легче от этого не становилось.

Про штатного писаря вспоминать не хотелось, но вспоминалось само, слишком много расходов вместе списали. Только в день знакомства с деревом писарь сбежал с поля первым, командующий видел это собственными глазами, бежал резво, причем целехонький, и даже чернильницу на бегу придерживал.

А вернулся под утро со сломанными пальцами на обеих руках и доложил, что пострадал от гнилохода. Гнилоход за все время не тронул ни единой живой души, зато писарю, выходит, переломал пальцы, да еще на удивление ровно, палец к пальцу, лекарь накладывал лубки и не мог скрыть уважения к работе. Спорить командующий не стал, себе дороже, только запомнил. Писать этот человек теперь не может физически, бумага о непригодности имеется, а бумага в армии сила несокрушимая, он сам эту истину людям годами вдалбливал.

К рыцарям с таким делом можно даже не подходить, эти грамотные поголовно, пишут быстро и складно, депеши отцам улетают через день, и бумага у них своя, не чета казенной. Только здесь главные они, а не он, об этом полезно помнить каждую минуту, и любой из этих отпрысков при желании устроит командующему дома столько хлопот, что хватит до конца службы.

Их мнение он привык учитывать заранее, целее выходит и карьера, и голова. Слуги господ пишут не хуже хозяев, но жадность у них фамильная, перенятая вместе с манерами, заломят такую цену, что проще самому остаться без пальцев. Выше положенного все равно не заплатишь, расходы на писаря строго расписаны уставом, и в этом вопросе устав непреклонен, хоть плачь.

Оставался еще Кральд, человек наверняка грамотный, вон какие донесения лорду сочиняет, но эту мысль командующий отбросил быстрее прочих. Кральд слушает ушами своего лорда, услышит лишнего и передаст больше, чем положено, а что у нас положено, решать в этом случае будет уже не командующий. Нет уж, обойдемся без лордовых ушей.

Так он и ходил по лагерю до самых сумерек, выискивая человека, согласного пожертвовать руками во имя отчетности. Но дураков не находилось даже за деньги, и это, пожалуй, единственный вопрос, в котором его армия за весь поход проявила полное единодушие.

В голове к этому часу сами собой крутились формулировки, как бы покороче и понадежнее изложить героическую оборону, вставить куда-нибудь спасение мирной деревни от страшнейшего чудовища и умолчать о том, что чудовище нынче трудится в деревенской выгребной яме, куда деревня его, собственно, сама и заманила.

И как раз когда особо светлая формулировка отложилась в памяти, будто по заказу, на глаза попался мужичок. У гудящего столба, из-под колпака которого сочился свет, а на восковых карнизах поверху дремал пчелиный караул. Тоже странность, но таких в деревне и без столба хватает.

А вокруг столба, под самым носом у стражи, расхаживал мужичок в возрасте с деревянной дощечкой, и латники его в упор не замечали, из чего следовало, что человек тут примелькавшийся и ходит по делу. Мужичок то отступал на шаг, то возвращался, шевеля губами, а после каждого захода что-то старательно выводил на дощечке угольком.

Командующий подошел ближе и заглянул через плечо. На дощечке размещался столб, схематично, зато узнаваемо, вокруг столба шли какие-то стены, а сбоку ровными рядками выстроились слова и цифры, какой-то камышбетон, количество, объемы. Он едва сдержал улыбку. Грамотный! Да еще и с цифрами в ладах, вон как ведет колонки, любой интендант прослезится.

Вечерело, за отчеты пора было приниматься еще пару дней назад, и ждать до завтра командующий уже не собирался.

– Слышь, мужик, – окликнул он.

Мужичок вздрогнул, оторвался от записей и оглянулся, а разобравшись, кто перед ним стоит, вежливо поклонился.

– К вашим услугам, господин, – учтиво отозвался он.

– Ты хоть знаешь, кто я? – командующий слегка приосанился.

– Разумеется. Вы командующий армией, – мужичок отвесил поклон поглубже. – Вас, господин, вся округа знает.

– Верно понимаешь. Так вот, не хочешь ли ты на время стать моим писарем? – командующий заложил руки за спину. – Учти, такую честь абы кому не доверяют. Ты ведь грамотный, я правильно понял?

– Да, господин, конечно. Всю жизнь пишу, – с достоинством отчитался мужичок. – Почерк отличный, все хвалят.

– Ну так что? Готов платить пять медяков в день.

Мужичок схватился за голову и замотал ею так, что командующий забеспокоился о его шее.

– Какая честь… Какая же честь… – запричитал он, потом вдруг сник и вздохнул. – Вот только день…

– А что не так с днем?

– Так занят у меня день, господин. На стройке я, начальник производства блоков, – мужичок важно выпрямился, отчего сделался похож на командующего, только маленького. – Не отпустют меня никак, производство встанет. А вот если каждый рабочий вечер, да за пять медяков, так я вам столько напишу, сколько телега не увезет!

Сидеть над бумагами вечерами, после целого дня службы, командующего, признаться, кольнуло. С другой стороны, других желающих за весь день не нашлось вовсе, и он махнул рукой.

– Так и быть, по вечерам. Только не пять медяков, а три.

– Как же три, господин⁈ – мужичок прижал дощечку к груди. – Труды-то писарские, глаза-то не казенные…

– Три, – отрезал командующий. – Зато каждый вечер и звонкой монетой.

Мужичок поохал еще немного, но в итоге согласился и заверил, что прибежит, едва отпустят со стройки. После чего подхватил дощечку и посеменил в сторону деревни, относить свои записи, и со спины выглядел он до того безобидно, что командующий усмехнулся вслед.

А ведь вышло даже лучше, чем с солдатом. Солдат сболтнет своим у костра, его потом держи в поле зрения, а этому дурачку можно диктовать что угодно, все запишет как надо и еще спасибо скажет за свои три медяка.

Если он и вправду так грамотен, как хвалится, формулировки можно будет править прямо по ходу, перекладывать так и этак, пока не зазвучит. И главное, никакому дознавателю не придет в голову расспрашивать деревенского мужичка, что там было на самом деле. Отчеты уйдут в столицу чистыми, без единой запинки, и с этой мыслью наконец можно жить.

К шатру командующий шагал бодро, чуть ли не насвистывая, по дороге кивнул часовым и изрядно их этим напугал. Впереди ждал ужин, а за ним первый рабочий вечер с новым писарем, и даже янтарный отсвет из-под крышки сундука казался теперь не издевкой, а почти что праздничным огоньком.

Глава 2

Считать пришлых по головам я бросил примерно сразу, сбился в третий раз подряд и рассудил, что телеги считать проще, они хотя бы не толкаются и не бегают от хвоста колонны к голове. Только с телегами дело пошло ненамного веселее, обоз втягивался в северные ворота, колонна заходила, заходила и никак не могла зайти, а хвост ее все еще терялся где-то за пригорком. Как-то могли бы строем идти, так считать удобнее, а то шатаются все как попало, вот и сбиваюсь постоянно.

Стоял я на стене, на перемычке между башен, рядом застыл староста, чуть дальше устроился Гундар с парой стражников, и вся наша компания уже давно наблюдала за происходящим в тишине.

– Не, ну едут и едут, – поделился я наконец наблюдением.

– Так сам же и назаказывал, – пожал плечами староста и кивнул вниз, где в ворота как раз вползала вереница телег, груженных тюками. А в тюках, если приглядеться, лежала ткань, много ткани, рулон к рулону.

– О, кстати, точно, – Действительно, я же воздушный шар хотел делать.

Заказывал я этот лен еще тогда, когда монгольфьер только поселился у меня в голове, и вот, лен доехал, теперь можно кроить купол, пропитка у меня давно продумана. Но не сделана, разумеется. Да и продумана не до конца, будем уж честны.

Вот только как бы у меня до пороха не дошло быстрее, чем до полетов. Обе шкалы залиты под завязку, вселенная сидит и ждет от меня чуда, и почему-то я почти уверен, что взрывчатку она примет с первого же предъявления.

За такое не то что условие порога закроют, тут, глядишь, и с почетом через следующую ступень переведут, как минимум Созидание. А уже по Разрушению проценты я докручу быстро, просто буду применять продукцию почаще, и шкала побежит сама. Ладно, помечтали и хватит, сначала шар, он хотя бы взрываться не обучен. Но может загореться прямо в воздухе, что тоже было бы слегка досадно.

Внизу тем временем разворачивалась картина, которую хотелось запомнить. Люди идут и крутят головами так, что того и гляди шеи свернут, а полюбоваться у нас есть на что, одни светящиеся канавы с гудящими столбами чего стоят. По стене вдобавок время от времени прокатывается вагонетка со стражей, и каждый такой проезд собирает больше взглядов, чем ярмарочный медведь.

Один молодой парень отстал от своих, свернул к башне у ворот и осторожно потрогал кладку, там как раз тянется рунная вязь. Что он крикнул товарищу, с высоты было не разобрать, но махал руками парень красноречиво, пока товарищ не ухватил его за шиворот и не поволок обратно в колонну, мол, топай давай, не отвлекайся, без тебя разберутся.

Торговцев ехало много и самых разных, мелькали среди них и знакомые лица, кое-кого я видел на здешнем рынке еще до всех этих событий. Казалось бы, было это совсем недавно, а по ощущениям прошла целая вечность, и вспоминаются те ярмарки как чужая жизнь.

Шли и целые семьи, с детьми и узлами на плечах. Лица у всех вымотанные дорогой, серые от пыли, но в глазах горит надежда, а кое-кто оглядывает новое место и вовсе с азартом, сразу видно, прикидывает человек, где тут можно развернуться. Такие взгляды мне нравятся больше всего, с ними работать одно удовольствие.

Староста в какой-то момент насмотрелся, развернулся без единого слова и пошел вниз, с пролета через башню, а дальше по пологому скату барачной крыши. Я проводил его взглядом и отметил про себя, что спуски со стены у нас получились на редкость удобные, хоть телегу скатывай. Ну и недолго думая двинулся следом, а то колонна и правда никак не кончится, считать придется до вечера.

Направился староста прямиком к центру деревни, на площадь, где колонна под руководством стражников уже начала делиться. Торговцы без подсказок разъезжались по своим старым местам, останавливали телеги и распрягали лошадей, дальше открывались лавки, и на прилавки ложился товар.

Вереница телег свернула, и под руководством стражников направилась к складам, там займутся разгрузкой, договорятся об оплате и в целом разберутся без посторонних. Разгрузка-то под землей будет производиться, и надеюсь мои тряпки разложат как надо. Кстати консервация ведь и на них будет работать, значит отсыреть и сгнить не должны, по идее.

Ну а особняком выгрузились те, кто приехал не торговать, а жить, мужики с женщинами, а то и целые семьи. Эти неуверенно переминались с ноги на ногу и затравленно поглядывали на стражников, а стражники, к их чести, не рычали, а объясняли, мол, спокойно, сейчас грамотно распределимся и разберемся, кому в первую очередь жилье, а кому работа, всех учтем. Ну и разумеется, котел, без него никак.

Людей с дороги положено кормить, мне такая новая традиция Порога очень даже нравится. Правда меня самого после дороги под ручку с гнилоходом что-то не накормил никто…

Староста ждать не стал и сразу взял слово, велел Гундару собрать торговцев. Тот прошелся вдоль лавок, и через минуту торговый люд сгрудился вокруг старосты плотной кучкой, а тот оглядел их и заговорил негромко, но так, что слушали не дыша.

– Цену назначаете сейчас, – обозначил он. – Справедливую. Покажется она справедливой и нам, получите разрешение на торговлю. А вот если в процессе цена вдруг поползет вверх, решать будем быстро и на корню. Всем все понятно?

Кучка загалдела разом, вразнобой и с большим чувством.

– Да мы разве ж когда!..

– Честнее нас торговцев во всем королевстве не сыскать! – заверил дородный мужик в добротном кафтане и даже схватился за сердце для пущей убедительности.

– Весь Северан знает, какие мы честные! – поддержал сосед. – Самые честные и есть! Других таких не найдете!

Довод вышел убойный, весь Северан, значит, знает, вот только Порог не в курсе. Хотя я вот теперь тоже знаю, и от этого знания едва не заржал в голос, пришлось срочно изображать кашель.

– Вот и славно, – не моргнув подытожил староста. – И еще. Как распродадите товар, можете подойти к моему дому, вы его знаете. Там вам покажут наши товары и озвучат цену. Появится желание, поедете домой не пустыми, а в городе перепродадите дороже. Всё, можете приступать.

На этом староста счел вопрос закрытым, возражений всё равно ни у кого не нашлось, и зашагал ко второй группе, которая покрупнее.

Я же шел следом и разглядывал переселенцев. Беженцами этих людей называть язык не поворачивается, беженцы выглядят иначе, повидал уже. В Северане, насколько я понял из рассказов, порядок держат крепко, работу людям ищут, поля убирают, кормят. Пусть не так, как у нас, но все же кормят, и очереди там стоят смирно.

Другое дело, что наслушался я и про тамошние нормы оплаты, и вот с ними я в корне не согласен. Понятно, что дармоеды-нахлебники никому не нужны, но если человек работает, ему должно хватать на минимальный набор для уверенной жизни, даже когда навыков у него никаких.

Арифметика у меня простая, десять медяков за человекодень, это база, по факту выходит больше, если стараться, а на некоторых производствах и все пятнадцать. Теперь считаем расходы. Хороший плотный обед обходится в медяк-другой, если готовить некому, накинем завтрак с ужином еще по медяку, итого четыре медяка в день на прокорм.

Остается шесть, и это если совсем не напрягаться, без переработок и сверхурочных, твое право. В неделе пять рабочих дней, вот и выходит тридцать медяков чистыми в кармане. Много ли это? Да не сказать, но подкопишь, и одежкой себя обеспечишь, и ночевать найдется где. А если руки растут из правильных мест да спать неохота, то жить можно, причем неплохо. Как там с недвижимостью в городе или тем более в столице, не знаю, у нас жилье пока не продается в принципе, не доросли.

– Так, мастеровых сюда, – распорядился тем временем староста, и стражники разошлись звать всех, кто желает разобрать себе работников.

Сам староста при этом выразительно посмотрел на меня, и я так же выразительно поднял обе руки.

– Не-не, я подожду, посмотрю. Так-то могу и всех забрать, но мало ли, кому еще люди понадобятся.

Староста молча кивнул, и мы принялись ждать. Мужики растерянно вертели головами и разглядывали деревню, а деревня вокруг живет своей жизнью, у нас тут вообще весело, все при деле, все куда-то несут и катят, отовсюду стучит. Ну а вокруг торговых рядов уже поднимался настоящий ажиотаж, первые лавки успели открыться, и народ повалил к ним со всех дворов.

Торговец с цветастыми платками, судя по кислой физиономии, на нашу деревню особых надежд не возлагал, лавку раскладывал с ленцой и в очередь перед собственным прилавком поверил не сразу. А очередь между тем собралась, и первым в ней обнаружился Сурик, мужики расступились и пропустили парня вперед без разговоров, заслужил.

– Дайте мне вон тот, – ткнул пальцем Сурик. – Самый красивый.

Торговец усмехнулся и глянул поверх его головы на мужиков, мол, шутите так, да? Вот только мужики смотрели серьезно.

– А деньги-то у тебя есть, малец? Ты покажи сперва. – кивнул он Сурику.

– Есть, – сдержанно отозвался Сурик и качнул мешочком, звякнуло оттуда солидно.

Торговец разом подобрался, снял платок с перекладины, развернул и подал уже двумя руками. Сурик принял, помял уголок и посмотрел на просвет, в общем, оценил покупку по каким-то своим критериям. Подозреваю, критериев там ровно два, чтобы поярче и чтобы цветы покрупнее.

– И почем?

– Всего три серебряка, малец, – торговец картинно вздохнул, дескать, сам страдаю. – Деньги, понимаю, серьезные. Так ведь и материал вон, сам видишь. Мягкий какой, а? Между прочим, импортный. Знаешь такое слово? Из другого королевства везли.

– Три серебряка за тряпку! – очередь недовольно загудела.

– Совесть-то где растерял? – пробасили из задних рядов. – По дороге, что ли?

А Сурик слушать этот хор не стал, спокойно отсчитал серебряки, выложил на прилавок и забрал платок. Я мысленно усмехнулся, ну а что, буду я начальника главного производства обделять? Конечно нет. Мы с ним этот денежный вопрос уже обсуждали, парень отказывался до последнего, но на нем действительно завязано немало процессов, так что пусть торговец хоть пять серебряков зарядит, Сурику по карману.

У кожевника торговля пошла веселее некуда. Он еще и разложиться толком не успел, а слух про сапоги уже пронесся по дворам, и мужики сбегались к лавке со всей деревни, кто в чем был, один прибежал в фартуке и с недоструганной жердью в руке. Товар кончился минут за десять, брали не торгуясь, только успевай подавать. Прямо при мне один счастливчик урвал пару себе явно на вырост, сосед сунулся с замечанием, мол, велики, болтаться будут.

– Ничего, тут на мясе отожрусь, как раз впору станут, – отмахнулся тот.

– Так оно ж так не работает…

– Не учи меня тратить деньги! – отрезал счастливчик и убежал, прижимая пару к груди, причем убежал в старых сапогах, новые у него, видимо, для новой жизни.

Следом смели шляпы, все до единой, включая какую-то немыслимую, с пером, так что у нас теперь деревня модников, попрошу учитывать. Кожевник стоял над опустевшими козлами, хлопал глазами и смотрел работягам вслед, по лицу было видно, что торговал он много где, но такого не встречал пока ни разу.

Повздыхал он так какое-то время, собрал лавку обратно и побрел к дому старосты, ждать хозяина и присматривать, чем бы загрузиться на обратную дорогу. Да и чего тут, спрашивается, вздыхать, мешочек с выручкой набился плотно, серебра и меди предостаточно, глядишь, у старосты и разменяться выйдет, поменять мелочь на монету покрупнее, чтобы по тракту не звенело.

Пока на рынке творилось это безобразие, к переселенцам начали подтягиваться мастера. Первым явился Хорг, недовольный и перепачканный в земле и бетоне по самые брови, прошелся вдоль рядов, придирчиво оглядывая народ, и выбрал двух самых здоровых, почти таких же, как он сам. Ткнул пальцем в грудь одному, затем второму.

– Хотите копать и лить жидкий камень, идете за мной, – прогудел он. – Не хотите, идите в сраку.

В сраку мужики не захотели, подхватили пожитки и молча двинулись за Хоргом, причем без малейшего удивления, похоже, примерно так они себе найм и представляли, разве что тут вышло вежливее, чем в городе.

Следом подошел Ольд, этот обошелся вообще без напутствий, просто прошелся, пощупал плечи, выбрал себе мужиков покрепче и увел. Логика понятная, у него над пильной ямой народ к вечеру обжирается опилок, и свежие спины там в цене всегда.

Бьёрн ходил вдоль рядов дольше всех, цокал языком, прикидывал что-то свое и вполголоса спорил сам с собой, вроде и надо бы взять, а вроде и не надо, и так глаз не хватает за всеми уследить, а ведь еще и самому работать. В этот раз я все-таки не выдержал и подал голос.

– Слушай, Бьерн, ты посмотри, сколько людей пришло. Жилье-то нужно всем, так ведь? – Я покосился на старосту, и тот утвердительно кивнул. – Возьми хотя бы двадцать, дело быстрее пойдет!

– Куда мне двадцать? – возмутился кровельщик. – Я со своими еле управляюсь.

– Ну так поставь над новенькими Барна, пусть следит. – пожал я плечами. Все-таки должен был нахвататься мастерства от наставника, так почему бы не использовать это? – А будут совсем не слушаться, он им своей вставной челюстью что-нибудь отгрызет.

– О, а вот это можно, – оживился Бьерн, и по глазам стало видно, что Барну о повышении он сообщит с особым удовольствием.

В общем, отобрал он себе два десятка мужиков из рукастых остатков, и новоиспеченная артель ушла в сторону бараков.

А я смотрел им вслед и прикидывал, что толпа, если разобраться, не такая уж и страшная. Да, деревня сейчас набита битком, живут где придется, но бараки эту беду как минимум на время решают. Стена у нас тянется по кругу без малого на километр, вычесть ворота с башнями, и остается метров восемьсот под застройку.

Секция барака десять метров в длину, между секциями метровый зазор, чтобы ходить-выходить удобно было, да и на случай эвакуации проходы лишними не будут. Выходит одиннадцать метров на секцию, семь десятков секций вдоль стены, а в каждую заселяется два десятка человек с гаком. Полторы тысячи душ самое малое, и это одни только бараки, а ведь есть еще дома, а в планах и многоквартирный. Отстроена пока примерно половина, но теперь у Бьерна двадцать новых пар рук, за неделю-другую закончат.

Больше мастеров не нашлось. Дагна не пришла, передала через мужиков, что подмастерье у нее уже есть, сын, и этого предостаточно, а остальное за нее делает река. Не поспоришь, река работник безотказный, выходных не просит. Борн тоже не показался, у него своих рук хватает, кузня не того размаха, чтобы гнать товар в промышленных объемах, и на наш с Дагной молот он с каждым днем косится все злее. Облизывается на технологию, вздыхает, а по слухам, уже и место у реки себе присматривает, тоже перебираться собрался.

Остались мужики и работящего вида женщины, эти хлопали глазами и поглядывали то на меня, то на старосту. А староста застыл и смотрел куда-то сквозь всех нас разом, поверх голов, не знаю, в астрал свой, наверное, заглянул, у практиков его уровня и не такое бывает.