355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Алексей Кошкин » Указка » Текст книги (страница 6)
Указка
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 01:44

Текст книги "Указка"


Автор книги: Алексей Кошкин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

… Россия на себя не похожа. И только девчонка эта, скрипачка, как из прежнего мира. Глаза ее все время припухшие, лицо исхудалое, веснушки резко так выделяются. Словно она несколько ночей не спала, на скрипке играла.

Она сама так и говорит: я, мол, не спала. И сейчас не сплю. Все вокруг спят, погоны надели, на лыжах бегают, гимн поют. И всем им кажется, что дома вокруг чистые, улицы ухоженные, на деревьях соловьи поют. А это не соловьи, а вороны! Серые, грязные, наглые. Она одна это видит. А другие даже смотреть не хотят.

– Я ведь почему играю на скрипке? – зашептала она. – Когда скрипка играет, людям все невидимое ближе становится. Если приглядеться, можно соловья от вороны отличить. А люди просто мимо идут. Монетки мне кидают…

И вдруг она как закричит:

– Но ведь не только люди спят! Весь город спит, вся страна. Вся Земля… И сны какие-то дурацкие!

– А ты почему не спишь?

Она говорит:

– Я играю на скрипке… Уходи. Мне пора играть.

– Нет…

– А ты слушай перекресток. Машины все медленнее. Дома сейчас умрут. Каркают одни вороны.

– Это соловьи…

– Гнилой воздух… Я должна разогнать его! – кричит она. – Люди, больные одиночеством, ждут моей музыки!

– Люди счастливы, каждый со своими погонами!

Скрипачка сказала:

– Думаешь, люди счастливы? Может, вместо них счастлив кто-то? Кто-то или что-то… Чья-то воля. Ничто не может противостоять этому. Это в каждом. Указка.

– Что?

– Указка, – повторила она. – Очень просто. И быстро. То, что было сейчас в твоей квартире.

* * *

– …почему статуя Свободы почернела?..

Я говорю:

– От копоти, наверно. Это уже давно.

Мы из консульства возвращались. Генка всю дорогу нервничал, рулем дергал и вопросами меня донимал. Забыл совсем, что вопросы его до меня только наполовину доходят. Мотоцикл канадский-то трещал громко. Мы и переругивались поэтому.

Но Генка, в общем, по-радостному нервничал. Игорь Вадимович этот, консул-то, сказал, что Генка хоть сейчас может на самолет садиться, визу ему без проблем оформят. Но Генка без меня не захотел.

Я, конечно, благодарен ему был так, что и сказать нельзя. Хоть и не ожидал от него, в общем-то, мы же в детстве не слишком-то ладили. Ну, сначала все нормально было, а когда наши родители поженились, там всякая ерунда началась. И дрались мы часто. Ну я, понятно, в полную силу не бил, а он этим пользовался: увернется от меня и зубами норовит схватить. Однажды чуть палец не откусил, зараза.

Генка снова мне вопрос кричит:

– А что это за запах такой в Нью-Йорке? Как от апельсинов?

Я в ответ тоже кричу:

– Это крысиный яд! Химики от правительства задание получили – химикат найти, чтобы люди лучше жить стали. Ну, понимаешь, глотнул таблетку, и ты поумнел сразу, тебе работать захотелось, и законы чтоб не нарушать.

– Дальше что?

– Как – что? Придумали они препарат. Но химики, они ведь сначала все на крысах пробуют. Вот крысы и поумнели. Химиков убили, препарат украли. Стали его сами делать. В профсоюзы объединились. В Конгресс, говорят, протест подали, мол, президент незаконный, потому что они его не выбирали. Ну, крыс этих послали, конечно. А они в ответ все метро завоевали. Только тогда военные приехали и везде эту отраву разлили. Метро с тех пор не работает, кроме «N»-линии… Оно дохлыми крысами забито.

Едем мы с ним, а от нас все прохожие прячутся. Кто в магазин, кто в переулок, а кто, в точности как я, за кучу мусора падает. Я говорю:

– Снял бы ты этот флажок с костями! Чего народ зря пугать? Тебя вон наши, в консульстве, чуть не пристрелили сначала…

Генка отвечает:

– А если настоящие канадцы встретятся? Что тогда?

– А вдруг на полицейских нарвемся?

– У полицейских машины медленные! – кричит Генка. – За мной четыре раза гнались. Два раза – трезвые. Все равно не поймали…

Вечера мы с Генкой никак дождаться не могли. Предстояло нам в Бронкс ехать, жену мою искать, чтобы согласие ее с подписью в консульство принести. Ведь чтобы меня в Россию пустили, надо было мне развод оформить. Игорь Вадимович сказал, что это не совсем по закону, но если я еще согласие Паулины достану, то вообще проблем не будет. А без документов, он сказал, не может.

Посидели мы с Генкой в квартире, которую я у китаянки купил, телевизор посмотрели. Там, конечно, порнуху крутили, опять с китайскими иероглифами. Мы с Генкой не только из-за порнухи смотрели, а еще пытались по иероглифам китайский язык изучать. Генка сказал:

– А то, может, из России в Китай попадем. Там можно быстрее деньги заработать.

– А помнишь, – спрашиваю, – как раньше все в Америку пробивались, чтобы тут себе состояние сколотить?

– Сейчас уже и не верится, – ответил Генка.

Так вот, дождались мы вечера.

Я говорю:

– Зря мы утром у того араба канистру с бензином отобрали.

Генка возмущаться давай.

– Как это зря? Он ведь кричал, что самосожжение совершит. Может, это последний араб в Штатах. Музейный экспонат. Да и вообще, заправиться-то нам надо было?

– А ты понял, почему он такой отчаянный был?

– Конечно, – сказал Генка. – Его вроде как на родину не пускают. Там, в арабских странах, сейчас во как американских террористов боятся!

И поехали мы в Бронкс. Но прежде Генка у меня пистолет отобрал. Сказал, что сам будет всем руководить.

Еще Генка сказал, что по адресу этому, который мне в справочной дали, наверняка баронский дом стоит. Там всю эту улицу канадские бароны заселили. Правда, целых-то домов там мало, так вот, какие остались… Бароны в этих домах не сами живут, а гаремы свои держат. Потому что между канадцами тоже иногда разборки случаются, так вот, жены баронские всегда отдельно жить должны.

– Это если барона будут в собственном доме взрывать, то жены чтоб не пострадали, – так Генка мне объяснил. – Жены всегда от одного канадца к другому переходят, который в разборке уцелел…

– Так что, – спрашиваю, – жена моя, значит, в гареме теперь?

– Проверим…

В Бронксе, конечно, не только канадцы жили. Это уже почти ночь была, когда мы доехали. Но на улицах нам всякие прохожие попадались, и с детьми тоже. Генка объяснил, что канадцы редко в самом Бронксе стреляют, если только их не провоцировать.

– А ты провоцировал? – спрашиваю.

– Еще как!..

Я в Бронксе второй раз в жизни был, никаких улиц не знал. Генка говорит:

– Вот этот дом. По виду – точно, женщин там содержат. Видишь, электричество только на одном этаже горит? Это потому, что с женщинами в одном доме канадцы никого не селят, даже родственников барона. А гарем-то не очень большой, но женщин на один этаж сгоняют, чтобы они друг за другом наблюдали.

– А охрана? – спрашиваю.

Генка только плечами пожал – не знаю, мол.

– Ладно, – говорю, – на месте разберемся.

В общем, ворвались мы в этот дом. Думаю, рожи у нас были смешные очень, до того нам было страшно.

А в доме тихо было. Охраны никакой. Я смотрю – в коридоре только старуха лысая сидит. Я ее за ухо схватил, кричу в это ухо:

– Где женщин содержат?

Она пальчиком показала, а сама вроде как молиться начала, чтобы я ее не убил. Тут мне вдруг стыдно стало, я давай извинения бормотать, да Генка меня толкнул:

– Хватит замирать! Скоро сюда весь Бронкс сбежится…

Слышим мы, за дверью, в которую нам надо, словно дыхание испуганное. Много людей дышит. Мы налегли, дверь открылась. Мы чуть не задохнулись сразу. Комната какой-то дрянью провоняла, вроде как духами, только всеми сразу, а еще ядом крысиным, конечно. А в комнате чуть ли не тридцать девок было. Все они сначала на колени попадали, вроде как перед хозяевами, а потом растерялись и ждут, что мы делать будем. Ну, пока они визжать не начали, я посмотрел повнимательней на каждую. Глаза у них разные были, жалкие, злобные, но, в общем-то, все испуганные.

– Генка, – говорю, – тут какая-то ошибка. Нет моей Паулины. Пошли другой гарем искать.

Тут одна девчонка голос подала.

– Вы, – говорит, – старшую жену ищете? Она за ширмой…

Смотрю – угол какой-то ерундой огорожен, с цветочками. Мы с Генкой эту ерунду сломали, а там моя жена сидит. Вся напряглась, рукой от меня закрылась.

– Привет, – говорю. – Как дела?

– Все о'кей, – отвечает. – Записку мою получил?

– Получил.

– Так какого черта, – спрашивает, – тебе от меня надо, проклятый русский?

Тут Генка пистолет вытащил и на нее наставил. Ну, думаю, это он рано, ведь все еще можно было добром решить. А Генка сказал ей с такой злобой:

– Так это ты трахала моего брата, только чтобы свалить отсюда на русские хлеба? Давай, подписывай согласие на развод. А то как потрачу всю обойму прямо в твою физиономию – никакие притирания не помогут.

А я бумагу свою достал и протянул жене. Паулина говорит:

– Сейчас охранник придет, который за домом приглядывает. Тогда вам ваша пукалка не поможет.

Я боялся, что остальные девчонки на нас кидаться начнут, чтобы свою старшую защитить. Потом до меня дошло, что они ее недолюбливают. Смотрят на нас с таким любопытством, без страха уже. Понятно, им ведь интересно, почему русские в Бронксе оказались. А еще, наверно, интересно, как эти русские отсюда выбираться будут…

Я говорю по-русски:

– Слушай, Генка, с ней так нельзя. Она поломаться любит. Надо ей денег предложить.

Генка тогда сказал:

– Бери ее.

И к выходу пошел.

Я Паулину за руку взял и – за ним. Девчонки перед нами расступались и вслед глядели.

Ну, как только мы вышли, они и завизжали сразу. И впрямь, думаю, настоящий восточный гарем из кино. А родители их, наверно, на Гавайи ездили, с терроризмом боролись и акциями владели. А всё канадцы эти…

Идем это мы с Паулиной, а Генка с пистолетом нас сзади прикрывает. Но мы до самого выхода не встретили никого, даже ту лысую старуху.

Паулина говорит:

– Все равно ничего не подпишу. Только если вы меня тоже в Россию увезете, понятно?

Я говорю Генке:

– Надо сваливать из этого Бронкса. Ее с собой возьмем и потом с ней поговорим.

– На мотоцикле втроем не уехать…

Он подумал и рукой махнул.

– Ладно! Канадцы иногда на таких фургончиках ездят. Я сейчас пригоню один. А ты пока в тень отойди.

Это мы с Генкой, конечно, по-русски говорили, чтобы только нам понятно было. Жена моя стоит себе и глазками так мигает, словно кинозвезда какая.

Генка мотоцикл оседлал, мотором затрещал и разгоняться давай. Я его проводил глазами, а Паулину не отпускаю.

И тут она как начнет меня колотить! И ногтями своими в глаза мне лезет! Чего она, думаю? Это потому что Генка пистолет мне не оставил? Да я тебя и без пистолета…

Только я хотел ей дать побольнее, как смотрю – Генка с мотоцикла упал. Еще и скорость набрать не успел. И тут я не понял ничего – то ли на него петлю накинули, вроде как ковбои в кино, то ли веревка эта поперек дороги была натянута. В общем, упал он, а мотоцикл дальше уехал.

А Паулина в это время меня как-то так схватила, что я тоже повалился. Смотрю, а это не Паулина. Это какой-то тип сбоку подошел. И только я встать хотел, а тип этот бац мне башмаком своим! Я на спине валяюсь, а сам вижу, что на нем форма, в какой раньше в хоккей играли. «Пламя Калгари». Ладно, думаю, хорошо еще, что ты без коньков, а то челюсть мою можно было бы отдельно в музей сдавать.

Я это подумать успел, а он мне опять – бац! Тут Паулина вмешалась, за руку его ухватила.

– Погоди, – говорит, – это муж мой. Мы его сразу убивать не будем.

Тип этот, «пламя», спрашивает:

– А кого это я там веревкой поймал? Он из наших, что ли?..

– Потом разберемся…

Я смотрю – Генка без движения лежит. И мотоцикл в десяти шагах. Ну, думаю, только бы мне встать… Хотел обложить их всех, вместе с женой, рот открыл, а челюсть не слушается. Онемело все.

А жена встала надо мной и давай насмехаться:

– Все вы, русские, идиоты! Надо было тебе раньше задницей ворочать. Тогда бы и уехали вместе. А теперь мне и тут хорошо, с канадцами. Мы весь ваш Нью-Йорк на уши поставили, мы тут главные. Это мы мэра переизбрали. Теперь поедем президента переизбирать. А бумажку свою засунь…





Вот ведь, думаю! Единственное, что от старой Америки осталось, так это то, что они все время про задницу вспоминают.

Смотрю, а «пламя» автомат держит. Еще не навел на меня, смотрит на Паулину. Вроде как разрешения просит. Тут у меня в голове как взорвется что-то! Все мне ясно стало. И голос сразу прорезался, хриплый такой.

– Эй! – кричу. – Ты, наверно, за гаремом приглядываешь? И давно тебе все твои прибамбасы отрезали? Как оно тебе, с автоматом заместо этого дела? Часто вставляешь его себе?.

У него, у «пламени» этого, всю рожу-то перекосило. Автомат поднял, меня глазками сверлит. Стрелять-то он не может, потому как еще сказать чего-то должен, гадость какую-нибудь. Иначе получится, что он языком тоже работать не умеет, а тут Паулина смотрит.

– Ну, – «пламя» говорит, – ты медленно умирать будешь…

А я примерно представил уже, как у него автомат отобрать. Только бы он поближе подошел…

Тут как взвоет что-то! А это Генка к мотоциклу подполз, завел его и, изо всех сил ногой оттолкнувшись, прямо в канадца-то и врезался. Канадец, пока в воздухе кувыркался, пальнул вокруг из своего автомата, да и брякнулся мордой вниз. А Паулина тоже как взвоет! Смотрю, Генка ее схватил не поймешь за что, сам на мотоцикле дугу делает, а жену мою за собой по асфальту везет.

Тип этот, «пламя», без движения лежал. Я автомат схватил, глянул вдоль улицы. Там, далеко, кто-то уже факелы зажигает. Вроде как тревога.

Генка ко мне подъехал.

– Сейчас вовсю удирать придется! – кричит. – Садись!

– А жена? – спрашиваю.

– Ладно, – говорит, – я тут останусь. Потом выберусь как-нибудь. А ты ее увози. И сразу в консульство за визой…

Тут у меня челюсть-то как отвиснет, это по которой канадец врезал. Ну и заболела сразу, словно ее на две части раскололи. Я Генке говорю:

– Козел ты! Зачем ты меня сюда привез? Чтобы я брата своего канадцам на съедение оставил? Поехали без нее!

Он ухмыльнулся, словно я глупость какую сказал.

– Тебе визу не дадут.

Ну, я как скажу ему:

– Плевать на визу. На кой хрен мне эта долбаная Россия нужна, если я подлецом окажусь? И что я тете Кате скажу, когда за ней в тюрьму приеду?

А Паулина, которая до сих пор якобы без сознания валялась, как вскочит и как завизжит:

– Сюда! Сюда! Меня русские изнасиловать хотят!

И побежала к факелам. Генка так побледнел, что я даже в темноте это увидел (фару он не включал). Ну, тут мы действовать начали. Вернее, я как столб с автоматом стоял, а Генка мотором взревел, догнал Паулину, выхватил пистолет и выстрелил. Она захрипела сразу, на бок шмякнулась и кататься давай по асфальту. Генка ко мне подъехал.

– Ну что, – говорит, – садись. Хватит раздумывать. Если что заметишь – пали из автомата.

И тут как начнется! Как мы по этому Бронксу петляли! Казалось, везде канадцы были. Правда, сознание у меня вроде как выключилось, я и не запомнил ничего. Помню только, что на каждом повороте я оглядывался и из автомата палил, как Генка и советовал.

Потом вроде оторвались. Мы как раз через пустошь ехали, где раньше Гарлем был. Канадцы еще постреляли нам вслед, да только мы в какие-то заросли нырнули, вроде чертополоха в человеческий рост. Генка прямо через колючки гнал. Автомат у меня из рук вырвало, я едва успевал лицо закрывать, а Генка все едет. Мне это надоело. Я как раз в эту минуту злиться начал, что с Паулиной у нас не вышло. Стал орать ему, чтобы он на ровную дорогу выезжал. Да куда там! Опять мотор все заглушает.

Тогда я Генку как пихну в бок. Ну, он сразу головой завертел. Спрашивает меня:

– Куда это мы едем?

– Я-то откуда знаю?..

Генка говорит:

– Погоди. Я тут, кажется, отрубаюсь потихоньку. Этот придурок-хоккеист в меня из автомата попал.

Он сбросил скорость, мотоцикл к куче какого-то хлама подвел. Свалились мы на эту кучу. Генка говорит:

– Сейчас, отдышусь – дальше поедем.

Я ощупал его – он мокрый весь. Вот ведь, думаю!

– Что же это, – говорю, – ты так с дыркой и ехал? Почему сразу не сказал?

А он отвечает:

– Я тебя расстраивать не хотел…

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Андрей Иванович плакал.

Антоша сидел в уголке и глядел в стену.

Кабинетов заперся и не отвечал на стук.

Тоня Алексеевна пила лекарство от головной боли.

В редакции был поздний вечер. Евгений Викторович написал статью:

«Сегодня в редакции газеты „Наше слово“ произошло печальное и ужасающее событие. Как, разумеется, помнят наши читатели, газета проводила сбор средств на покупку лыжного набора для президента. Поздно вечером, уходя с работы, главный редактор Петр Кабинетов решил проверить, на месте ли деньги, которые в течение всего месяца приходили в редакцию со всей страны. Деньги исчезли! Следственные органы, прибывшие на место происшествия, располагают доказательствами, что кража – дело рук известного рецидивиста Старобабина.

Вся страна пребывает в шоке. Старобабин, и так всегда демонстрировавший пренебрежение к законам Обновленной России, на этот раз превзошел сам себя в цинизме и безнравственности. Судя по всему, он, надев погоны журналиста, проник в здание Дома печати и открыл ящик стола обыкновенной заколкой для волос. После чего следы его потерялись.

Наш народ вправе задать вопрос – неужели мы так привыкли к отсутствию в стране преступности? Неужели россияне потеряли бдительность? И где была в это время наша хваленая милиция, до сих пор не способная поймать наконец этого Старобабина?

Но не надо быть слишком строгими. Действительно, россияне настолько уверены в своем благополучии, что никому и в голову не приходит прятать деньги подальше. К сожалению, Старобабин уже не первый раз пользуется беспечностью законопослушных граждан. Значит ли это, что в России снова назревает взрыв преступности? Значит ли это, что россиянам снова придется сидеть за железными дверьми, опасаясь за свою жизнь и имущество? Значит ли это, что у Старобабина найдутся ученики и последователи?

Мы верим – НЕТ! Обновленная Россия сильна своими традициями цивилизованного общества. Это в какой-нибудь Америке преступников уважают и завидуют им. А в России преступники подвергаются позору и забвению.

Старобабин будет пойман. Деньги будут найдены. Правосудие Обновленной России будет торжествовать!»

Телевидение весь вечер показывало экстренный выпуск новостей. Взволнованные голоса дикторов перебивали один другой. Все телевизоры в стране работали, а вокруг них толпились телезрители. И только один вопрос звучал сегодня в Обновленной России:

– Будет ли, наконец, пойман Старобабин?

Между тем никто пока не знал, что этим вечером, после первого же выпуска новостей, известного жулика Старобабина поймал сержант Шнурко.

Старобабин был в нетрезвом состоянии и без ватника. Он не заметил, как сержант Шнурко подкрался к нему сзади и пристегнул к себе наручниками. Тут только он очнулся и попробовал было убежать. Но наручники держали крепко.

– Ну что, Старобабин, – сказал сержант Шнурко. – Пойдем в участок.

– Отпустите, гражданин начальник! – заныл Старобабин. – Нельзя мне в тюрьму садиться…

– Почему? – удивился сержант Шнурко.

Старобабин ударил себя кулаком в грудь:

– Я ведь последний вор! Если я сяду, больше никого не останется. Смотрите, гражданин начальник: какая Россия без вора? Пусть хоть она самая что ни на есть обновленная… Рухнет все, понимаете? Хоть один вор, но должен быть в России, для противовесу!

Но сержант Шнурко, не слушая негодяя, привел его к себе домой и посадил за решетку, как недавно Сенечку. Только Старобабин, в отличие от Сенечки, за решеткой расслабился. Снял ватник. С веселым интересом следил за сержантом Шнурко. Тот уселся за стол и погрузился в размышления.

– Чую я – все изменится, – сказал Старобабин. – Воровским своим носом – чую!

– Что ты там чуешь?.. – спросил сержант Шнурко. – Почему я, мент со стажем, ничего не чую?

– Значит, интуиция у тебя хреновая, начальник, – сказал Старобабин. – Скоро опять все по-старому будет. И ворье опять полезет, и менты нормальными сделаются. Вот тут бы тебе и развернуться. Ты ведь все эти годы форму не терял.

– Не верю я в это, – отвечал сержант Шнурко.

– Будет, будет, – ласково пообещал Старобабин. – Я тебе воровское слово свое даю… Эх, сейчас бы водочки!

Сержант Шнурко покряхтел, да и вытащил из-под стола прозрачную бутылку.

– Ну… давай! – сказал он.

– Через решетку нельзя, начальник, – ответил Старобабин. – Давай-ка, пожалуй, в гости. Да не бойся подвоха – мы с тобой навек братья. Оба из прежнего мира. Обоим нам тут жизни нет. Ты без работы остался, а мне шагу нельзя сделать, чтобы не засветиться… Ничего! Скоро все на свои места встанет…

Сержант Шнурко зашел за решетку.

– Вот за это и выпьем, – сказал он. – Только дверь я сначала запру, чтобы ты не мог неожиданно выскочить.

С этими словами он, просунув через решетку руки, повесил на петли замок.

Прошло несколько минут. Старобабин и сержант Шнурко допили водку, привалились друг к другу и вспоминали свои прошлые похождения, полные опасностей и геройских поступков. И в этот самый момент дом содрогнулся.

Точную причину взрыва установить не удалось. Скорее всего, обогреватель, включенный Мариной Ивановной и незамеченный Сенечкой, был не совсем исправен. Вряд ли он раскалился и поджег занавеску на окне, которую Марина Ивановна в молодости вышивала своими руками. Видимо, все-таки просто произошло короткое замыкание. Как бы то ни было, в доме, где жили кандидат наук Светлана, нянечка Настя, член профсоюза Роман Афанасьевич и где Сенечка снимал комнату, случилось возгорание. Однако возгоранием дело не ограничилось. Как и боялись соседи, взорвался газ. Неизвестно, была ли утечка газа изначально, или просто загорелся или сплавился резиновый шланг, по которому газ поступал в плиту. В общем, как написали потом газеты, используя нелюбимый Сенечкин штамп, «в доме прогремел взрыв».

И очень громко прогремел. Сержант Шнурко и Старобабин увидели, как полетел кусок стены. Они вскочили и поняли, что попали в ловушку.

Казалось, что жулик и милиционер успеют выбраться. Пожар подбирался к ним неохотно. Сначала пламя, явившись из пролома, съело бумаги на столе и оконную занавеску, потом принялось за сам стол и стулья, захватив по пути шкаф.

Но беда в этот вечер все-таки случилась. Замок сержанта Шнурко защелкнулся, а ключ застрял и отказывался поворачиваться.

– Проклятая китайская технология! – закричал сержант Шнурко. – Сейчас во всех милицейских участках такие замки.

Старобабин внимательно посмотрел на сержанта Шнурко.

– Раз суждено нам вместе умереть, – сказал жулик, – то, может быть, сделаем, как встарь?

– Что именно? – спросил сержант Шнурко.

Старобабин взял его за руку.

– Всегда мы вас, ментов, е… ли, – сказал он. – Пока вся эта хрень с обновлением России не случилась.

Сержант Шнурко кашлянул. Дым сгущался и попадал ему в рот. Потом сержант Шнурко согнулся в пояснице и уперся руками о скамеечку. Он вздохнул и закрыл глаза.

– Последний раз… – прошептал Старобабин.

Он пристраивался позади милиционера.

Если бы в комнате был кто-то третий, он бы все равно ничего не увидел. Всю комнату заволокло дымом. Слышно было, как трещат от жара перекрытия и лопаются пузыри краски на стенах. Из гибнущего дома выбегали люди. Нянечка Настя захватила кастрюли. Кандидат наук Светлана тащила свои научные работы. Ее муж нес ребенка. Член профсоюза Роман Афанасьевич прижимал к груди членский билет и портрет президента.

Когда потом осматривали место пожара, то нашли два обгорелых трупа, лежащих так, словно в последнюю минуту жизни они ходили паровозиком. В трупах опознали бывшего сержанта Шнурко и известного вора Старобабина.

Следственные органы пребывали в недоумении, с какой целью бывший сержант Шнурко привел Старобабина в свою квартиру, а не сдал его органам милиции. Только через несколько дней было готово заключение психологов. Психологи обосновывали версию, что сержант Шнурко страдал маниакально-депрессивным расстройством и действовал, подчиняясь эмоциям. То есть всякий раз, когда сержант Шнурко сознавал свою бесполезность для общества, он выслеживал Старобабина, задерживал и отводил в свою квартиру. Вместо того чтобы сообщить о поимке рецидивиста властям, на следующий день сержант Шнурко отпускал Старобабина, чтобы в будущем иметь возможность вновь задержать его.

Таким образом, объяснились случаи, когда известного всему городу Старобабина, схваченного на месте преступления простыми гражданами, уводил человек в милицейской форме, а наутро этот же Старобабин совершал новое преступление.

Все газеты сообщили об этой новости: в городе больше не осталось ни одного криминального элемента, и законопослушные граждане могут спать спокойно. Сам президент выступил по телевизору, воздав должное отставному сержанту Шнурко, благодаря которому с преступностью было покончено. Президент также посетовал на скоропалительное решение об увольнении сержанта из органов.

Президент, в частности, сказал:

– Хотя сержант Шнурко был человеком, как говорят, чересчур эмоциональным, не вполне адекватно реагирующим на нашу действительность, в итоге и он оказался полезным Обновленной России…

* * *

…кажется, что-то взорвалось. Это совсем недалеко!

– Какая разница? – сказала она. – Или ты хочешь сбегать посмотреть?

Что это с ней, думаю, случилось?

А она пальчиками застывшими скрипочку сжимает. Словно скрипочкой от взрыва защищается.

Только что была бойкая, шутила. Надо мной подшучивала, что я ничего насчет Марины Ивановны не понял. Да мне все они надоели уже, честное слово! Все загадки у них, недомолвки. То Кабинетов, то Галина эта… Галина, кстати, уверенная такая, со своими рассуждениями. А скрипачка эта – совсем другая. Я-то вижу – она в горячке какой-то, вроде лихорадки.

Ну, я ее за плечи взял, приблизил. Она не отстранилась, вялая стояла. Личико свое отвернула.

– Я боюсь, – говорит.

– Чего?

– Вообще. Я боюсь этих людей. Города. Подземного перехода.

– Почему? Город безопасный. Один Старобабин где-то бегает. А в переходе всегда тепло. Киоски светятся. Люди улыбаются, и ничего не боятся…

– Люди? – переспросила она. – Я все знаю про этих людей. На самом деле они не такие. Просто они спят. Как младенцы, когда у них пузырьки на губах… И кажутся добрыми. Не верь.

– Ладно, не верю. Но я видел по-настоящему злых людей. В Америке. И я тоже был злой. Придурка какого-нибудь на нож насадить? Легко. Но я встретил человека, который с богом разговаривал. О чем они обычно говорили – не знаю, но человек этот посмотрел на меня и попросил бога, чтобы он сделал меня добрым. И бог, видимо, сделал. Как в сказке. Ты читала сказки?

– Читала… Только мне сейчас не до сказок.

Смотрю, ей со мной все меньше интереса так стоять. Словно чего-то ждет от меня. Ну я давай ей рассказывать, как сейчас в Америке плохо. Не то, что здесь! Там-то никому ничего не кажется – соловьи там, вороны, еще ерунда какая… Никто там не спит, все за жизнь свою дрожат. А если бы кто в Нью-Йорке, скажем, в погонах на улицу вышел, так его бы тут же полицейские пристрелили.

Рассказал ей про последний свой месяц перед отъездом. Про старика Джонсона, вдову, Роджера, Генку. Она спрашивает:

– А что, твой брат, значит, так и умер на этом пустыре?

Я как поглядел на нее, чтобы она лишнего не говорила:

– Генка не умер! Еще чего… Он только сознание терял все время. Ну, я за руль сел, а он сзади за меня держался. Мне все время казалось, что он падает. Потом на нормальные улицы выехали, там я машину нашел.

Она посмотрела на меня с осуждением:

– Вот так просто взял и нашел?

– А что было делать? Метро не работает, автобусы больше одного человека за раз не подсаживают, потому что боятся. Да и не ходят там теперь по ночам автобусы… Ну вот, машину я нашел, Генку назад положил и повез его к Роджеру. Ну, к тому парню, который все время в Индию играл.

– Почему к Роджеру? – спросила она.

– Да не знаю я… Он мне каким-то нормальным показался. То есть не нормальным, конечно, а… В общем, не знаю. Все равно, мне надо было ему пистолет вернуть. Так вот, сестра этого Роджера сразу о Генке заботиться начала. Целые сутки рядом сидела, пока ему лучше не стало.

– А как тебе развод оформили? Без согласия-то…

Я в затылке почесал. Неудобно ведь о своей глупости рассказывать. Ну, рассказал все-таки, как подпись на документах вместо Паулины вдова поставила. Один в один скопировала. И еще все время пальцем у виска крутила – мол, что я сам не догадался, а в этот Бронкс проклятый сунулся. Игорь Вадимович-то, из консульства, намекал мне, намекал, да я дурак не понял. А прямо он сказать не мог, чтобы я подпись подделал – там везде подслушивающие устройства стоят, а власти американские всегда готовы нечестного российского чиновника в свою тюрьму посадить, наплевав на его неприкосновенность. А если бы он мне визу без развода сделал, его бы из дипломатов навсегда выгнали.

Я думал, скрипачке интересно было все это слушать, а в конце смотрю – она опять понурая стоит. Сжалась вся. Ну, думаю, что же ты так, хоть бы играть начала, согрелась бы. А она говорит:

– А ты моим рассказам не веришь. Только смеешься…

– Каким рассказам? Я верю…

Она головой качает – нет, мол…

– Ну что, – говорю, – я тебе поверю. И не буду смеяться… Почему ты такая грустная?

Она отвечает:

– Мне надоело видеть то, чего не видят другие…

– А ты можешь показать мне, что ты видишь?

– Могу. Только захоти.

По спине у меня мурашки побежали. Ладно, думаю…

– Ну, показывай!

И она подняла скрипку и коснулась смычком верхней струны. Зачем-то пошла к лестнице, я – за ней. Вышли мы наверх, прохожих не было, конечно. Я смотрю – из двора, где мой дом стоит, дым поднимается. Я уже хотел плюнуть на все и пойти посмотреть, что с домом, а скрипачка как раз и говорит:

– Теперь будет видно. Оглянись и приготовься.

Ну, оглянулся я вокруг. Поднапрягся внутренне. Неизвестно же, что сейчас будет…

Скрипачка играла все громче. Лица ее я не видел, она будто нарочно отвернулась от фонаря. Шажок за шажком, она брела по очищенному ото льда тротуару, не прекращая играть. Я догнал ее:

– Может, не надо? Не слишком-то все это забавно…

– Зато ты все увидишь, – сказала она. – Смотри!

И она повела мелодию резко вверх. И на последней ноте меня как ударило.

Да.

Она была права. По улице ползли люди.

Они были везде. Вокруг нас. Близко. Далеко. Выползали из переулков. Из всех дверей. Из окон. Выползали из верхних окон, шлепались на снег и ползли дальше. Они застревали в кустах. Раздирали одежду о застывшие ветки. Многие были голыми. Я увидел, как на их белых телах застывает кровь.

Скрипачка заиграла тише и медленней. Просто водила смычком туда-сюда, извлекая две или три ноты.

– Они хотят встретить его, – сказала она.

Все ползли в одну сторону. На улице стало тесно. Люди прижимались друг к другу, почти слипаясь телами. Но словно никто ничего не замечал.

Из-за множества людей, ползущих перед нами, мы не могли идти дальше. Да и не хотелось. Мы отошли к стене.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю