Текст книги "Русские на Индигирке"

Автор книги: Алексей Чикачев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

В течение первой недели после рождения ухаживала за ребенком бабушка-повитуха. До 40 дней ребенок находился в пеленках, после чего его одевали и пеленали только на ночь. Зыбку ставили обычно около постели матери. Грудью детей кормили долго – вплоть до четырех лет.

По истечении шести недель после родов женщина должна совершить перед образами 40 поклонов на коленях, «окуриться» и сходить в церковь. После этих процедур она считается «молитвенной», то есть чистой.

Ребенка крестили на восьмой день. Обходились обычно без священника. Наливали в чистый таз теплую воду, опускали в нее серебряный крест, после чего вода становилась «святой». Крестный отец несколько раз окунал ребенка головой и ногами в воду со словами: «Крестим раба божьего Николая (Петра и т. д.)».

Крестные отец и мать почитались почти наравне с родителями. В случае смерти последних они опекали своих крестников.

В старину обычно детям давали по два имени. При крещении, например, давали имя Петр, а все звали Иваном. Или давали детям клички собак, названия птиц и зверей: мальчиков звали «петушками», «соловьями», «снегирями» и т. п., девочек – «уточками», «пташечками», «мартышками»… Предполагали, что если болезнь, или «порча», будет искать «Ивана», то не найдет, так как фактически его зовут «снегирем». Этот обычай имеет, по всей видимости, древнерусское происхождение. В целях обмана «нечистой силы» на Руси ребенку иногда меняли имя. Отец или дед выносил хворого ребенка из избы и через некоторое время приносил его обратно, называя не старым именем, а «найденом» или «ненашем»: дескать, услышат бесы, что это другой ребенок, и отступятся от него [Федосюк, 1971].

Верили, что умершие могут возвращаться с того света под видом новорожденных – «приходить ояви». «Возвращались» они обычно к родственникам пли друзьям. Обнаружить личность «вернувшегося» помогало чье-либо сновидение, прижизненное заявление самого умершего, какие-либо родимые пятна, рубцы на теле младенца, которые якобы были у ушедшего из жизни, а также другие особенности (например, левшачество и т. п.). Зачастую «вернувшегося» узнавали, когда ребенок начинал говорить, проявлять определенные склонности, подобные тем, которые были у умершего: любовь к лошадям, пристрастие к картам, кузнечному ремеслу и т. п.

Рождению мальчика радовались больше, чем девочки. Отношение к детям было спокойное и ласковое. Интересна вежливая форма обращения к ним. Мальчика звали «тятей», а девочку «мамой». «Тятя, сбегай-ка на угор, принеси-да весло» или «Мама, подай-да огонек».

Детям не ленились рассказывать сказки, петь колыбельные песни-импровизации, песни-потешки:

Баю, баю, баю-бай,

Мой сыночек, засыпай,

Будешь в золоте ходить,

Чисто серебро носить.

Мой сыночек, засыпай

И скорее подрастай,

Ты скорее подрастай,

Тяте – маме помогай.

* * *

Утренее встала,

Чайнички сварила,

Чайнички сварила,

Тятю напоила.

* * *

Солнышко, солнышко,

Выгляни в окошко,

Твои дети плачут,

Серу колупают,

Собакам бросают, нам не дают.

* * *

Белогребенный петушок

Полетел на холмышок.

Да ликаточек-ликаток,

Да ликаточек-ликаток.

Старшие дети часто нянчили младших, особенно в небольших семьях, где не было свободных от работы взрослых. Младшие постоянно видели в лице старших поддержку и защиту. Дети за любовь и ласку родителей и старших братьев и сестер платили им полным повиновением, называя отца и мать ласковыми словами: «тятя», «тятюка», «мама», «мамука». Младшие дети не имели права называть старшего брата пли сестру по имени: сестру звали няней, брата – батей.

Игрушек у детей было очень мало: пустые спичечные коробки, гильзы, чурочки, шплипки – обломки фарфоровой посуды. Мальчики с четырех-пяти лет начинали стрелять из лука, а девочки – приучаться к кройке и шитью. Коллективными играми мальчиков были «лапта», «мячик пинать» (подобие футбола), «куликаться» (игра, напоминающая современный хоккей с мячом). В последней играющие разделялись на две партии, каждый вооружался небольшой палкой («куликой»), ворота отмечались колышками; каждая партия стремилась загнать в ворота противника деревянный шарик (иногда он был облит свинцом). Гол именовался словом «сало». Говорили, например: «Мы им два сала забили». А вот еще одна игра: на расстоянии 10–15 метров устанавливали колышки («приметы»), в которые стреляли из лука. Любимой коллективной игрой как детей, так и взрослых была также игра «в жмурки», которая у индигирщиков носила свое название – «чурить».

Обстановка, окружавшая детей, разговоры взрослых об охоте или рыбной ловле – все это вводило ребенка в круг их интересов. Поэтому вполне естественно, что игры имитировали такие процессы, как езда на собаках, добыча песцов, рыбы и т. п. С очень раннего возраста детей приобщали к посильному труду.

Мальчики 10–12 лет считались помощниками отцу: ездили на ветках, помогали на рыбной ловле, кололи дрова, носили воду, ставили петли на куропаток и т. п. Девочки были активными помощницами матери. Они помогали присматривать за младшими, начинали учиться шить и вышивать, готовили пищу, убирали помещение. Возраст ребенка определялся не количеством лет, а той пользой, какую он приносил в хозяйстве. На вопрос: «Велик ли у тебя сын?» – можно было услышать следующее: «Большенкой! Лучком-тамаричком стреляет», «Большой! На лоде сам ездит» или «У меня парень совсем большой. Один по пастям ездит».

Главой семьи был муж. По самому своему положению женщина Севера не могла стоять во главе семьи: будучи привязана к домашнему очагу, она была не способна вести дела, выходящие за пределы дома и маленького хозяйства.

В основном между супругами существовали добрые отношения, муж считал необходимым советоваться с женой. Разводов почти не было. И все же положение женщин было приниженным и далеко не равноправным. Она не присутствовала на ежегодных сборах мещанского общества, раздел добычи производился только по количеству мужских душ. Муж мог наказывать жену, и никто не имел права за нее заступаться. Женщины были покорны судьбе своей, что нашло отражение в их поговорках и присловьях: «Без вины бить не будут», «Не лезь, баба, в мужское дело» и т. д. В доме правый, или красный, угол («переднее место») принадлежал мужчинам, а левый – женщинам. Питались женщины, как правило, отдельно от мужчин, на левой половине избы – за «бабьим» столом. Женщина не смела громко петь и смеяться при мужчинах. Она должна была говорить мало, не вмешиваться в разговор мужчин. Девушка не должна расплетать косы при мужчинах, а замужняя – являться без платка на голове.

Жена главы семьи – старшая в доме женщина – наблюдала за порядком, занималась обучением домашним работам младших членов, воспитанием внучат. Она была наделена большими полномочиями в отведенном ей кругу обязанностей. Члены семьи должны былц поступать согласно ее распоряжениям.

Тяжелым было положение молодой женщины, вошедшей в большую семью. Ей полагалось вставать раньше всех и позже всех ложиться, безропотно выполнять указания свекрови. Положение снохи несколько улучшалось с рождением ребенка: с нее снималась часть домашних работ.

В больших семьях, где были женаты несколько сыновей, часто возникали конфликты между невестками. Поэтому каждая пара старалась отделиться и завести самостоятельное хозяйство. При отделении женатого сына отец выделял ему часть из общесемейного имущества: несколько сетей, собак, ветку и кое-что из утвари. Однако промысловые условия требовали коллективного ведения хозяйств. Так, неводной лов был подсилен не менее чем трем работникам. Нехватка жилья, топлива, транспорта принуждали к совместному проживанию нескольких малых семей. Все это способствовало стойкому сохранению неразделенных семей.

Состоятельные родители, не имевшие сыновей, боясь потерять часть имущества, принимали неимущих зятьев в свою семью, которые зачастую потом находились в положении работников.

Всю домашнюю работу выполняли женщины: готовили пищу, шили одежду, ухаживали за детьми, кололи дрова, заготавливали воду, варили корм для собак. Неводной лов рыбы тоже входил в обязанности женщины.

Представления о внешнем мире

Способы лечения болезней

Газета «Речь» в 1913 году писала: «Русское Устье совершенно отрезано от внешнего мира. Лежит оно на пределе человеческого жительства вообще, дальше идет ледяная пустыня Ледовитого океана. Если реально представить жизнь русского интеллигента в Русском Устье, то становится страшно» [Речь, 1913, № 330]. Однако в мировоззрении русскоустьинцев не было той обреченности, беспрекословной покорности судьбе и подавленности, которую наблюдали исследователи в глухих сибирских деревнях.

«Согласно описанию Сокольникова, марковцы производят впечатление жалких, вырождающихся людей. Русскоустьинцы такого впечатления не производят. Они кажутся народом крепким, здоровым, устойчивым и веселым. «Дурная болезнь» (сифилис) им вовсе неизвестна» [Зензинов, 1914 б, с. 160].

Основой для описания обрядов и примет (о чем пойдет речь ниже) послужили личные впечатления и наблюдения, которые автор вынес из своего детства, а также опросы старших – знатоков старинных обычаев. Необходимо иметь в виду: то, что наблюдалось 40–50 лет назад, сейчас осталось в прошлом и в современной жизни практически не встречается.

Жители Русского Устья в основном пользовались теми же методами народной медицины, которые были присущи всем сибирякам. Но у них были и особенности, связанные с условиями тундры, бедностью растительного мира и т. п. Так, не имея возможности предупредить цингу теми способами, которые были у сибирских крестьян (настой еловых шишек, шиповника, свежего лука и чеснока), они прибегали к иной профилактике – употреблению в пищу строганины и рыбьего жира.

Многие из методов лечения и предупреждения болезней представляют определенную научную ценность, однако нередко в них переплеталось рациональное с иррациональным, с элементами мистики, к которым можно, наверное, отнести заговоры, заклинания (что, впрочем, тоже требует изучения). Вот некоторые из народных рецептов русскоустьинцев:

– от желтухи давали пить настойку из сушеной медвежьей желчи;

– при золотухе пили воду с примесью наскобленного золота;

– когда болели глаза, применяли кусочки коксового мыла или молотый сахар;

– при появлении бельма на глазу старались резким криком испугать больного, иногда даже стреляли у его уха; причем кричали через медное колечко, это и называлось – «сгонять бельмо»;

– при ячмене на глазу также старались испугать больного криком, при этом показывали кукиш или брали иголку и подвешивали ее на нитке напротив глаза: верили, что ячмень боится железа;

– при растяжении связок («жила отстает») под сухожилием несколько раз пропускали иглу без нитки;

– при растяжении мышц больное место придавливали кольцом ножниц и на тело клали горящий трут. Он горел две-три минуты, больной корчился, кричал, но его крепко держали. Такой метод лечения назывался «ставить енно»;

– от ломоты в руке обвязывали ее у кисти черным конским волосом;

– при появлении чирья отыскивали какой-либо сук, крестили его безымянным пальцем, приговаривая до трех раз: «Как сук сохнет, так и чирей сохни». А также брали кусочки старой заячьей шкурки, намыливали мездру мылом и прикладывали ее на чирей;

– панариций – гнойное воспаление надкостницы пальцев, вызванное инфекцией, проникающей при повреждениях, – у русскоустьинцев носит название «змеёвец». Утверждали, что в пальце зарождается какой-то мохнатый червь, который, если его вовремя не уничтожить, может размножиться. Лечили путем прикладывания к больному месту свежего человеческого кала;

– при колотье в ухе клали в него листовой табак или засовывали тряпочку, смоченную в трубочном соке; при шуме в ушах вставляли в ухо воронку, сделанную из бумаги, и широкий ее конец поджигали;

при зубной боли в дупло клали листовой табак пли трубочный сок («оскрепки»); если зуб шатался, к нему привязывали длинную и крепкую нитку, а другой ее конец – к топору. Топор кидали – зуб выдергивался;

– при ожогах кожи на пораженное место накладывали куски сырой рыбы или мяса, иногда смазывали слизью из носа;

– обмороженные части тела смазывали гусиным салом;

– весной, когда очень ярко светит солнце и снег отражает солнечные лучи, у людей, не пользующихся светозащитными очками, порой развивается острый конъюнктивит; лечили его так: острым ножом делали на переносице неглубокий надрез и выдавливали небольшое количество крови. Или же к глазам прикладывали кусочек полузамерзшего мяса или рыбы;

– при головной боли типа мигрени измеряли голову ленточкой по лобно-затылочной окружности. На ленте делали отметки напротив носа, ушей и с двух сторон от подзатылочной ямки. Затем мерку складывали вдвое, сгибая по отметке «нос». Отметки над ушами и подзатылочной ямкой у здорового человека должны совпадать, а если болит голова – не совпадают: одна половина головы якобы становится больше, так как мозг из одной половины головы «переходит» в другую. Тогда делали массаж головы по лобно-затылочной окружности, потом снова измеряли. Операция повторялась несколько раз, пока отметки на ленте не совпадут. Затем голову крепко стягивали платком. Эта болезнь называлась «переходом мозга», а лечение – «правлением головы»;

– от поноса пили воду с толченым березовым углем или круто заваренный чай;

– при носовых кровотечениях намачивали голову и переносье снегом или водой. Старались больного устроить так, чтобы кровь капала на горящую головешку;

– при запорах «ставили пешку» (заостренный кусочек мыла);

– при переломе костей накладывали лубки и поили больного водой с примесью скобленой меди;

– опрелости у детей присыпали обожженной глиной («печиной»), толчеными гнилушками дерева или пережаренной мукой;

– «сорванный пуп» лечили так: больного клали на спину с согнутыми в коленях ногами. «Правщик», массажируя живот против «токающего» (пульсирующего – сорванного) пупа, постепенно «направляет» его на свое место при помощи черенка ножа или курительной трубки. Захватив затем рукой кожу живота у пупка, завертывает ее направо и держит до тех пор, пока пуп не перестанет «токать»;

– от бородавок старались избавиться следующим способом: велели кому-нибудь сосчитать количество бородавок, тогда они якобы исчезали, или в период полнолуния выходили на улицу и показывали бородавки луне, или давали их лизать собаке;

– при болезни горла привязывали как жаропонижающее листья мать-и-мачехи. При ломоте в глазах тоже прикладывали мать-и-мачеху.

Иногда, если человек болел тяжелой и продолжительной болезнью, не поддающейся лечению «своими» методами, русскоустьинцы обращались к помощи шамана; кто-нибудь из родственников больного отправлялся за ним к эвенам или якутам. Его встречали как дорогого гостя, обильно угощали. В шесть-семь часов вечера начиналась подготовка к камланию: зажигали огонь в камельке, заносили шаманскую одежду, сушили бубен, на пол стелили «депшу» – вышитую бисером шкуру молодого оленя – неизменный шаманский атрибут. Все домочадцы выходили на улицу и справляли естественные надобности, ибо во время камлания выходить на улицу запрещается.

Старейшая жительница Русского Устья Мария Ивановна Чикачева. 1987 г.

(Фото Б. В. Дмитриева.)

Последним на улицу выходил шаман: там он сначала молился на восток и просил духов помочь ему вылечить больного. Затем начинал свистеть – звать духов («врагов»), «Заполучив» их, он, нахлобучив на глаза малахай, входил в избу. В тот момент, когда шаман подходил к депше, кто-нибудь огнивом высекал огонь, с тем расчетом, чтобы искры падали на депшу. Это делалось для того, чтобы согнать с нее недобрых духов. При свете огня на шамана надевали меховое полупальто – «кукашку», украшенную бисером и побрякушками, на голову – малахай с большим вырезом на темени, также украшенный бисером.

После того как шаман усаживался на депшу, двое из присутствующих садились спиной к нему, начинали колотить бубен и петь. Шаман начинал подпевать и постепенно входил в экстаз, тогда «раздразнители» отдавали ему бубей и колотушку, а сами уходили к зрителям. Во время выбора шамана подбирался его переводчик – «толмач». Через него шаман спрашивал, для чего приглашен. Родственники, тоже через толмача, рассказывали о больном и просили помочь. Шаман отвечал, что постарается помочь, но при неудаче просил не обижаться. Затем начинал звать своих духов, те приходили и спрашивали, по какому поводу он их вызывал, шаман рассказывал им об истории болезни… «Посовещавшись» с духами, шаман с пением подходил к больному, наклонялся к нему, искал болезнь – «худобу», «находил» ее и сильно бил в бубен. Наконец избитую, измученную худобу «клал» на бубен и начинал рассказывать окружающим, откуда и как она пришла; обещал, что постарается ее спровадить. Затем «брал» худобу и уносил в «дальнюю дорогу» – топтался у порога минут 15–20, бил в бубен и пел. После возвращения из дальней дороги шаман садился на депшу и рассказывал, что худобу он спровадил и что она не вернется, если будут исполнены его наказы: больному нельзя три дня брать железный, остроконечный предмет, нельзя стучать, бренчать. Больному должен быть обеспечен полный покой. Его нельзя вечером одного выпускать на улицу, а то он может «сдрогнуть» (испугаться) и т. п.

Верили, что у каждого человека есть «стень». Когда она улетает, человек болеет, появляется сонливость, слабость, плохое настроение. Наконец, он может умереть, тогда шаманы «приводят» стень обратно. Поэтому больного нельзя пугать: иначе он может «сдрогнуть» и стень может снова улететь. Шаман заявлял, чтобы после его отъезда остался шаманский дух, надо было выбрать «телохранителя», а своего «караульщика-беса» он через три дня снимет с поста. Постоянным караульщиком назначалась обычно выбранная шаманом собака, песцовая шкура или платок с черным рисунком – все это называлось «дилбиром». Если после отъезда шамана больной заболевал, его натирали дилбиром или привязывали около него собаку-дилбира. Камлание заканчивалось тем, что шаман прощался со своими духами, пел и бил в бубен. Потом он переодевался в повседневную одежду и уходил.

Иногда шаманов просили «ладить счастье», «присушивать». Под «счастьем» понимали фарт, удачу при лове песца, рыбы и т. д.

Верили, что природа неравнодушна к тому, что делается в жизни людей, она так или иначе отзывается на людские горести и радости. «Умрет сердитый человек – пурга подымется, умрет тихий, добрый человек – день ясный, безветренный стоит». Необыкновенная удача, чрезмерно богатый промысел рыбы, песца, оленя тоже считались нехорошим признаком – «счастье шибко торопится». Считали, что жизнь человека определяется еще при рождении. Если женщина долго мучается при родах, то делали предположение: «Верно, бог ему еще судьбу пишет». Считалось, что от самого человека судьба не зависит, все зависит от бога. «Молодостью не жить, а старостью не помереть» – такой поговоркой выражается мысль, что не всегда умирает старый, оставляя место молодому. Верили также в то, что некоторые явления могут быть предвестниками смерти. Так, если собака воет по ночам, опустив голову вниз, или роет во дворе яму – это предвестие смерти.

Вообще существовало множество примет, предвещавших чью-либо смерть: матица в доме трещит или зеркало в доме разобьется – к покойнику; видеть во сне, что выпал зуб с кровью, – умрет кто-то из близких.

Пожилые люди к смерти готовились заблаговременно. Прежде всего запасали «смертную лопоть» – одежду и обувь. Завещали хоронить себя обычно на высоких местах вблизи проезжих дорог, чтобы кто-нибудь из путников мог добрым словом помянуть усопшего. Следует сказать, что слово «кладбище» было малоупотребительно. Вместо фразы: «Он ходил на кладбище» —. говорили: «Он ходил к покойникам» или «Он ходил к родителям».

Момент смерти представлялся так: вместе со смертью являлся и ангел, посланный богом по душу. Душа умершего выходит через рот и улетает на небо.

Усопшего обмывали, поливая, теплой водой с мылом. Если человек умер вечером, то обмывание должно совершиться до того, как погаснет заря. Одевали и клали в передний угол под иконы, накрывали белым и вешали занавес. Постель и одежду его увязывали в большой узел и вывешивали на высоких жердях около могилы. Через сорок дней узел снимали и использовали кому как угодно.

Покойник лежал в доме три дня. Все эти дни около него устанавливается круглосуточное дежурство, читается псалтырь, жгутся восковые свечи, кадится ладаном и т. д. Считали, что умерший в течение трех дней все слышит, только сказать ничего не может.

Покойника кладут в гроб перед самым выносом, при этом приговаривают: «Цветы крепки, цветы бессмертны». Во время выноса тела было принято усиленно плакать – выговаривать свое горе. Определенных, сложившихся текстов причитаний не было. Можно привести такой – жена плачет о муже:

Сокол ты мой ясный,

На кого ты меня покинул,

На кого ты оставил малых детушек!

Во время прощания покойника целуют в лоб, при этом стараются не уронить на него слезу, иначе каждая слеза на том свете его колоть будет. Крышку гроба заколачивают в помещении. Из окна глядеть на похоронную процессию нельзя, следует выйти на улицу, осенить ее крестным знамением и совершить несколько земных поклонов.

Несли тело ногами вперед, при этом приговаривали: «Вот мы тебя хорошо проводили, за что ты на нас не станешь сердиться».

Могила – глубиной не менее полутора метров. В нее сначала спускается деревянный сруб. Гроб опускается в него на веревках и закрывается крышкой сруба, каждый из присутствующих бросает в могилу горсть земли. В восточной части могильного холма, в ногах, ставится деревянный крест. Впоследствии над могильным холмом устанавливается деревянное надгробие – «голбас». Для кладбища выбиралось возвышенное сухое место в 1–1,5 км от дома. Кресты на могилах четырех-, шестиконечные, иногда с покрытием. Часто на кресты прибивали иконы. На могиле разбивалась посуда, которой пользовался больной. В гроб клали кусочки пищи, курительную трубку, табак. Если родственники хотели, чтобы умерший «пришел ояви», то есть вернулся в образе младенца, то в крышке гроба делали отверстие. А если, наоборот, не желали его возвращения, то вбивали в могилу осиновый кол.

Верили, что покойник, особенно если это пожилой человек, уносит с собой души других людей. Поэтому, возвращаясь о погребения, по дороге ставили кресты – «запирали дорогу».

Пока совершается погребение, в доме умершего идут приготовления к поминкам. Сжигают во дворе стружки от гроба, моют пол и т. д. Когда в доме находится покойник, моют и подметают пол от порога к переднему углу. Как только вынесут гроб – сразу же моют от переднего угла к порогу.

Пришедшие с кладбища непременно умываются и окуриваются. Обязательным блюдом на поминках считались оладьи с примесью толченой икры.

В первую ночь после похорон также устанавливается дежурство; на кровать, где лежал умерший, никому садиться нельзя раньше чем через сутки: считалось что ангел-хранитель еще в течение суток должен прилетать в дом. Поминки справляются на девятый день, сороковой и в годовщину смерти. Родственники в день поминания должны сходить на могилу, разжечь там небольшой костер и бросить в него кусочки пищи.

Поверья, приметы, толкование снов

Православные христиане, как именовали себя индигирщики, в душе оставались язычниками, верили в лешего («сендушного»), черта («пуженку»), водяную хозяйку, «суседку» и «шулюканов», прибегали к помощи колдунов и шаманов.

«Сендушный», или леший, – хозяин тундры в образе человека, только без бровей и ресниц. Одевается в обычную одежду, которую застегивает наоборот – правую полу на левую. Он семейный. Ездит на нарте, запряженной волками, боится креста, в церковь не заходит. Любит играть в карты, но без трефовых мастей, так как они напоминают крест. Уверяли, что некоторые знахари, колдуны («знатоки») нередко играли с сендушным в карты. Под конец игры русскоустьинец якобы вытаскивал из кармана трефовую карту и кидал ее на стол со словами: «Кресты-козыри!» Тогда сендушный говорил: «Я проиграл» – и молча уезжал. После этого охотник успешно промышлял песцов. Но случалось проигрывать и охотнику. Тогда из его семьи кто-нибудь исчезал бесследно, обычно молодая девушка.

Сендушный ездит по тундре и распевает:

Цветы алые бракую,

Милой не дарю,

Цветы алые вышиваю,

Милой отсылаю.

Холостой мальчик гуляет,

Девушку принимает,

Не садись, моя милая,

Против холостого.

Не ходи, моя милая,

К соседу до беседы,

Холостой бровями водит,

Из ума выводит.

Не садись, моя милая,

Против холостого,

Холостой мальчик гуляет,

На двор вызывает.

Излюбленным местом встречи колдунов с сендушным считалось устье речки Волчьей. Русскоустьинские «знатоки» тоже сложили свою песню, связанную с этими встречами:

На усть-Волчьей к китычку

Собирались ершички,

Стали в картушки играть

Трефовую потешать.

Вот бубновым он сходил,

Я пиковым перекрыл,

Вот червоным-то он стукнул,

Я трефовым перестукнул.

(Записано со слов И. И. Каратаева, 65 лет, 1966.)

На случай встречи с сендушным в тундре существовали «правила безопасности». Увидев его, следовало перекреститься и обвести вокруг себя черту или поставить деревянный крестик.

Водяная хозяйка представлялась в виде женщины-русалки с распущенными волосами. Она ведала богатствами рек и озер.

«Пуженка» и «кикимора» – носители дурного, злого начала. Считалось, что кикимору закладывали в виде маленькой деревянной куклы во время строительства дома злые люди. Пуженка ходила по ночам, стучала, являлась в различных образах и всячески отравляла жизнь его обитателей. Поэтому, прежде чем поселиться в новом доме, его окуривали и окропляли святой водой.

Верили также в «еретиков», то есть в тени умерших безбожников, которые бродят по ночам. Существовало даже выражение: «Что ты бродишь по ночам как еретик?»

По мировоззрению индигирщиков в каждом доме должно быть мифологическое существо «сушедко». Это добрый дух, хранитель домашнего очага, который перекочевывал вместе с хозяином из старого дома в новый. Он представлялся в образе маленького грязного старичка с белым песцовым воротничком. Взрослые обычно упрекали неряшливых ребятишек: «Что весь испачканный ходишь, как сушедко».

В каждом доме, в углу за камельком, обязательно висела одна юкола, символизирующая пищу доброго сушедки. Дух его был тесно связан с духом огня. Когда семья поселялась в новом доме или переезжала из летнего дома в зимний, хозяйка разводила огонь в очаге, бросала туда кусочки пищи и приговаривала: «Дедушко Сушедушко, кушай!»

«Стихея» в глазах индигирщиков – существо могущественное. Она выступала наравне с богом. Почитание стихии выражалось в обращениях к морю, тундре, Индигирке. Бросали в море подарки с восклицаниями: «Батюшко сине-море! Прекрати погоду! Не дай погибнуть православным христианам». Когда после ледохода первый раз переезжали Индигирку, обязательно бросали в нее разноцветные лоскутки, приговаривая: «Матушка Индигирка, прими от нас подарки».

«Сендуха» – это не только тундра, а понятие более широкое: суша, окружающий природный мир. Она кормит человека. Поэтому отношение к ней было особое. На сендухе нельзя громко кричать, плакать, смеяться и т. п. Когда в пути останавливались на чаепитие, обязательно «кормили» огонь, оставляли пестрые лоскутки на палочках. «Где человек огонек топил, где чаечек попил, то место три года радуется, – говаривали старики.

Очень боялись грома, Особенно женщины, считали что Илья-Пророк разъезжает на колеснице. Как только начинал греметь гром, все заходили в дом, не разводили большого огня. Во время раскатов грома женщины крестятся и повторяют: «Свят дух! Свят дух!»

Накануне крещения девушки гадали. Основной темой гадания было замужество. Старались узнать, в какую сторону выйдешь замуж, сколько будет детей, долго ли проживешь и т. п. Вот примеры.

Пытаясь узнать облик будущего мужа:

– пристально смотрели в колечко, которое опускается на дно стакана с водой, пока не привидится образ суженого;

– уединившись в бане, смотрелись в зеркало. Садились затылком к зеркальцу, другое зеркало держали перед собой и оставались в неподвижном состоянии довольно продолжительное время (около часа), уставившись в одну точку: в зеркале должен показаться образ. Этот метод гадапия применялся редко, так как бань было мало, а также потому, что он требовал большой выдержки и самообладания.

Чтобы узнать, в какую сторону выйдешь замуж или откуда возьмешь жену:

– ночью выходили на улицу и слушали, в какой стороне залают собаки – оттуда и ожидай сватов пли в той стороне твоя невеста;

– выходили ночью и кидали через сени обувь, утром выходили смотреть: куда ляжет носком, в том направлении ищи невесту или оттуда приедет жених;

– состригали ногти и поджигали, направление дыма якобы указывает, в какой стороне суженая.

Количество будущих детей предполагали по числу кружков вокруг месяца, которые отразятся в наведенном на него зеркале. Или наливали в миску воду и выносили на улицу. По количеству замерзших пузырьков воздуха и «определяли» число детей.

С новогодней ворожбой было связано и представление о «шулюканах» – демонах, которые живут в воде и выходят из проруби во время святок. Шулюкан имеет вид маленького, с кулак, человечка. Он может забираться в избы, в амбары, из-за чего продовольственные припасы быстро расходуются. Чтобы шулюканы не остались после святок, на стенах, окнах и дверях домов ставили углем крестики.

Узнать, будет ли скоро гость, можно было таким простым способом: взять лучину, укрепить ее стоймя в пол, верхний конец расщепить и в расщелину вставить небольшую поперечную палочку. Палочку надо поджечь посередине. Если огонь отскочит в передний угол, то будет гость.

Считали, что шмель («будуница») является чуть ли не священным насекомым. Рассказывали следующее: «Когда Христа распяли, хотели пригвоздить его в сердце, будуница прилетела и села на его грудь, тогда жиды сказали: «Он уже пригвожден в грудь!» – и не пригвоздили». Поэтому убивать «будуницу» – грех.

Отправляющиеся в путь вели в основном разговор о том, какая погода ожидает их в пути. Ведь от этого зависел успех дела. И естественно, что ворожба, приметы и поверья направлены в основном на то, чтобы умилостивить стихию, задобрить ее, создать благоприятные условия для жизни и труда.

Если гагара летит против ветра, то ветер должен стихнуть и небо прояснится. В таком случае, завидев летящую гагару, распевали: «Гагара-аа, лети на низовой, на низовой (или на верхоской), небо чисти, небо чисти».

Зимой, если долго стояли ясные морозные дни, призывали облака, для этого женщина собирала кусочки шерсти («мохнашки»), тряпочки, различный сор с пола («сметье»), кидала в огонь и приговаривала: «И, и, батюшка cap-огонь, дай морок (облака), дай тепло моему дитятке!» Если же долго стояли пасмурные, ненастные дни, то бросали в огонь кусочки мамонтовой кости со словами: «Будь ясно, будь ясно!» При затяжных ветрах делали маленький деревянный крестик, ставили его в тундре со словами: «И, и, Николай Чудотворец, погоду укрути!» Иногда выносили икону на улицу, молились перед пей, прося ее «утихомирить стихею». Против непогоды применялся и следующий метод: человек, родившийся в тихую ясную погоду, раздевался догола и бегал по тундре с криком: «Будь ясно! Будь тихо! Будь такой день, в какой я родился!».