Текст книги "Белый курган"

Автор книги: Алексей Бадмаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

VIII

– Выходит, пришлось вам попробовать огонь на язык… – проговорил Дорджи Сарангович, ласково глядя на Арслана.

Они сидели у окна за спущенной занавеской, и сестра учителя, Бальджир, делавшая свою незаметную женскую домашнюю работу, не забывала посматривать на улицу. Она было не пустила в дом Арслана, сказала, что учителя нет, да он сам, узнав голос своего бывшего ученика, улыбаясь, высунулся в сени.

Арслан попал как раз к завтраку – хозяйке не пришлось готовить чай специально для него. А из дому он ушел, не поев, и поэтому здесь не ограничился обязательными по степному обычаю тремя глотками, а приналег на еду. Пока Бальджир хлопотала за столом, Арслан рассказывал об их попытке уйти за Волгу, но обошел стороной историю с тракторами. Когда же хозяйка вышла из-за стола, оставив их одних, юноша торопливо досказал про самое главное. Ему очень хотелось, чтобы уважаемые люди узнали о взрыве тракторов и похвалили их за это. И Дорджи Сарангович понял и похвалил ребят, хотя в душе он был против этой безрассудной затеи.

У него дрогнуло сердце, когда он представил себе эти самодельные бутылки с горючей смесью. Да это же дети, оставленные без присмотра и играющие с огнем. Голову нужно поотрывать у взрослых, оставляющих детей одних. Но какие геройские ребята!.. Он смотрел на сидящего перед ним крепкого, румяного от возбуждения паренька, слушал его рассказ об этой смелой операции, в которой тот был вожаком, в чем сам еще не отдавал себе отчета. И учитель невольно вспомнил малыша с шапочкой черных волос, оглашавшего степь своим богатырским воплем. Да, хорошего человека спас он тогда.

– Выходит, пришлось вам попробовать огонь на язык, – повторил учитель старинное калмыцкое выражение, похвалив ребят за мужество и стойкость. Он как бы выставил им оценку за успеваемость и поведение, имея в виду не только эпизод с поджогом тракторов, хотя Арслан решил, что речь идет именно об этом. Для Дорджи Саранговича важнее были другие события: комсомольское собрание в конюшне, когда они сумели самостоятельно принять смелое принципиальное решение, и арест Волжского, когда это решение было особенно трудно выполнить. В обоих случаях не все прошло гладко, но в основном ребята оказались на высоте. Они правильно решили уходить за Волгу, и не их вина, что это не получилось. Они проявили настоящее мужество в доме Гаряевых, когда немцы допытывались, кто такой Андрей Федорович. Учитывая их возраст, усталость и подавленность после отступления под бомбежкой, внезапное появление гитлеровцев и их жестокость, его ученики оказались на высоте. Трудно было даже предположить, что на них могут свалиться такие тягостные испытания. Тем значительнее становились их поступки, тем более что к этому школа их подготовить не могла. Оставалось только радоваться, что ребята смогли не дрогнуть в этот трудный час.

Для Дорджи Уланова это имело огромное значение, как итог его труда – учителя и воспитателя. Выставляя своим ученикам высший балл, он тем самым оценивал и свою работу. Но было и еще обстоятельство, заставлявшее его радоваться зрелости поступков этих десятиклассников.

Дорджи Саранговича призвали на третий день войны. В декабре, в бою под Старой Руссой, автоматная очередь перебила ему правую ногу ниже колена. Сначала он лежал в госпитале в Саратове, затем в Астрахани. В июле Дорджи признали временно негодным к несению строевой службы и комиссовали по ранению на полгода.

К этому времени немцы взяли Ростов и Ворошиловград. Был издан приказ № 227. Таких приказов Верховного Главнокомандующего Дорджи еще никогда не читал. Не только цифры наших потерь, названные с поражающей откровенностью, но и сам тон этого документа, в котором трезво оценивалась сложившаяся обстановка, свидетельствовали о смертельной опасности, нависшей над страной. А главное, был сделан четкий и суровый вывод: ни шагу назад! В госпитале говорили о строительстве мощных оборонительных сооружений по левому берегу Дона.

Дорджи, как военный человек, вряд ли рискнул бы ехать в родные края, не будь он неподалеку, в Астрахани. Ведь это, считай, почти что Калмыкия! Как же не побывать дома, по которому так стосковался и до которого рукой подать?..

Но только до Утты добирался он на попутных машинах четверо суток, еще восемь ушли на дорогу до Харнуда. Он шел навстречу отступавшим частям и толпам беженцев. Но не мог же он повернуть, находясь в двух шагах от родного дома! Только бы обнять близких, только бы выпить чашку калмыцкого чая – джомбы, – ему надолго хватило бы этого мимолетного счастья.

Через две недели Дорджи наконец ступил на родной порог. А на другое утро хотон заняли гитлеровцы.

Теперь он должен был безвыходно сидеть в хате, опасаясь попасться на глаза врагам. Но от своих скрыться было уже совсем невозможно. В Харнуде все знали друг о друге буквально все – слишком невелик был хотон. То соседка забегала к Бальджир, удивляясь, почему это, вопреки обычаю, хозяйка не приглашает ее в хату. А то и сам учитель, выйдя в сумерках во двор, чувствовал на себе чей-то случайный взгляд.

Сестра ничего ему не говорила, но по ее тревожному виду он понимал, что слушок о нем уже пробежал по округе. Понимал он и то, что ему недолго ждать, когда о нем узнают и немцы. А он даже не мог бы продать подороже свою жизнь, когда за ним придут, потому что у него не было оружия. Страдая от своей полной беспомощности, учитель сидел в родном доме, как в клетке. Ему даже не с кем было посоветоваться. И как же кстати появился Арслан! И как обрадовала его обнаружившаяся в разговоре неожиданная самостоятельность этого парня. И сейчас, слушая его, Дорджи Уланов думал, что его жажда деятельности нуждается в мудром руководстве взрослого наставника. Но на этого парня можно полностью рассчитывать. Значит, есть уже три комсомольца и один коммунист. А это уже огромная сила! Ему очень повезло. Вдруг появился выход, появилась возможность продолжать борьбу!

Привычно, по-учительски, Дорджи Сарангович направлял наводящими вопросами рассказ Арслана в интересующую его сторону. А интересовали учителя Хамжал и Болха. Об Арслане он уже составил свое мнение: это был готовый комсомольский вожак, командир. Не сомневался он и в Болхе. Правда, его очень огорчило сообщение о том, что Шарка избила дочь.

– Мне нужно как-то повидать Шарку, – сказал он озабоченно. – Она училась у меня в ликбезе, должна послушаться. Что за дикость, в самом деле!.. Если не пресечь этого сразу, неизвестно, чем все это может кончиться. Я попрошу Бальджир, чтобы она под каким-нибудь предлогом зазвала Шарку к нам, и я поговорю с ней.

– Дорджи Сарангович, да на другой же день о вас будет знать весь хотон! – возразил Арслан.

Учитель призадумался. Не соглашаясь, покачал коротко стриженной после госпиталя головой:

– Это не обязательно. По-моему, вы все не очень понимаете Шарку. У нее длинный язык. Но это отнюдь не значит, что она не может держать его за зубами. Это ведь разные вещи… Словом, мы ее уговорим и не дадим в обиду Болху. Ты скажи мне лучше о Хамжале. Как твое мнение – он надежный парень?

Еще вчера Арслан не замедлил бы с ответом. На долю Хамжала досталось больше всех, но своим возвращением в карьер он доказал, что выдержал испытание. Сейчас, однако, Арслана смущали слова Шарки. Ведь она появилась сразу же после разговора с Хамжалом. «Хамжал мне все про вас рассказал!» – вопила она. Арслан не мог сдержать раздражения, когда вспоминал, что именно, по словам Шарки, рассказал ей их товарищ. Вот только на кого тут злиться? Хамжал мог просто рассказать, как все было, а Шарка сдуру решила невесть что…

Но Хамжал мог и сам сказать все это. Мог, мог! Правда, Арслан не хотел думать о нем плохо. Но он и достаточно хорошо знал его, слава бурханам, как говорят старики. Между ними все время стояла Болха. И она отвернулась от Хамжала после того, как он поспешил уйти, как только немцы отпустили его, и не вспомнил об Андрее Федоровиче. Она жалела Хамжала, но чувствовала какое-то охлаждение к нему. А потом еще этот случай в карьере. События этой недели далеко развели их и, напротив, сблизили ее и Арслана. Конечно, Хамжалу обидно. Ну, а когда он злится, ему очень просто белое назвать черным и наоборот. Вспомнить хотя бы эту дурацкую историю с альчиками.

Однако, допустив, что Хамжал способен так поступить, Арслан чувствовал, что это не самое главное. Он неосознанно понимал, что их отношения с Болхой начинают принимать несколько иной характер. Что бы он там ни наплел со злости, все же в деле он показал себя хорошо. А это основное.

И Арслан, немного помедлив, твердо ответил учителю:

– Безусловно, надежный!

– Да? – переспросил Дорджи Сарангович с легким сомнением. – Хотя, конечно, тебе видней. Ну, а теперь давай рассказывай все по порядку о своем отце.

Но только он успел раскрыть рот, как вошла Бальджир.

– Арслан, там прибежал твой братишка. Говорит, по неотложному делу.

Арслан торопливо поднялся.

– Дорджи Сарангович, я сейчас.

Хюрюмчя еще никак не мог отдышаться, его застиранная синяя рубашонка то расходилась, то сходилась между застегнутыми белыми пуговицами.

– Приехал учитель? – встретил он вопросом Арслана, поблескивая своими черными, как у мышонка, глазками.

– Это что – неотложное дело? – сердито сказал Арслан. – Выкладывай, зачем пожаловал. Тетя, поди, извелась – опять пропал племянник!..

– Нет, правда, приехал? – Хюрюмчя буквально помирал от любопытства.

– Не приехал, – ответил Арслан, не пуская братишку в сени. – Чего тебя принесло?

– А ты что здесь делаешь, если учитель не приехал?

– Вот привязался! Чай пью с Бальджир, что делаю!..

– А почему же она меня не приглашает?

– Потому что у тебя еще молоко на губах не обсохло. Теперь понял? Иди играй в альчики! Иди, иди!

Арслан взял братишку за худое острое плечико, но тот вывернулся и с обидой сказал:

– Не хочешь говорить – не надо. Зато я знаю, за что немецкий командир дал Марджи Иштенову Гнедка! Вот!

Арслан собрался уже уходить.

– Подумаешь, важность! За какую-нибудь подлость, за что же еще. – Но вдруг остановился. – Какого Гнедка? Нашего колхозного? Бегунца?

– Ну!

– А как он оказался у немцев?

– Твой отец тоже интересовался этим же. – Хюрюмчя уже забыл об обиде. Он был рад, что старшего брата заинтересовали его слова и теперь торопился рассказать все. – Марджи Иштенов не знает, как бегунец попал к немцам. А ему немецкий командир дал Гнедка за секретаря Волжского… – Мальчик почти точно повторил слова старшего полицая, хотя и не слышал их.

– За кого?! – Арслан схватил брата за плечи. – За кого этот предатель получил Гнедка?..

Хюрюмчя взахлеб пересказал историю, поведанную Иштеновым за столом. Арслан слушал, не снимая руки с его плеча.

– Та-ак, – проговорил он, когда братишка замолчал. – Значит, это он обмывал награду с моим папашей. Ну и гады, ну и гады!.. – Он до боли стиснул кулаки. – Ты молодец, Хюрюмчя, что прибежал сказать мне об этом. Просто молодец! Спасибо тебе! А теперь беги играй. Беги, беги! – И он подтолкнул братишку. – Мне некогда.

Было часов одиннадцать утра. Ветер-астраханец лениво обтекал бугор. Крылья ветряка, торчащие над его вершиной, не крутились и темнели на фоне серого неба, как большой фашистский крест, такой же, какие были на их танках и самолетах. Часовой расхаживал по гребню на виду у всего хотона и оттуда мог легко просматривать всю округу, лежащую перед ним, и поэтому казалось, что он охраняет не только концлагерь, но и прилегавшую к нему местность.

Обтекая бугор, два потока ветра встречались и сталкивались уже в самом хотоне. Натыкаясь на беспорядочно стоящие дома, ветер залетал во дворы, взвихривал пыль, взметал высоко вверх соломенную и сенную труху. Людей было почти не видно, и большинство из них были одеты в плотные жаркие мундиры мышиного цвета, в короткие свободные сапоги и высокие пилотки или фуражки. Они проезжали на невиданных здесь машинах и мотоциклах, шли по своим непонятным и страшным делам и сами составляли часть этого пыльного, серого, душного и тревожного беспорядка. Собак, скотины и птиц не было слышно и видно, словно эти пришлые люди вытеснили обитавшие здесь прежде существа и заняли их место.

Арслан всматривался в знакомое лицо учителя и ждал, что он скажет. Но Дорджи Сарангович, немного помолчав, завел речь не о Волжском, а о Боваджине. И пока юноша рассказывал о встрече со своим отцом, с лица учителя не сходило выражение пристального интереса.

– Я когда-то хорошо знал Боваджина, – задумчиво проговорил он, выслушав Арслана. – Это был неплохой человек…

– Тетя говорит, что он мудрец. Вроде бы и дядя Найта так считал.

Учитель сочувственно посмотрел на своего бывшего ученика. В его словах он уловил язвительный, насмешливый оттенок и горечь. Да, тяжело парню.

– Это не простое дело, Арслан, – сказал он мягко. – Ты не обижайся, но мне кажется, ты этого пока не понимаешь. Одно могу сказать тебе: не равняй отца с Иштеновым. Не ставь их на одну доску.

Арслан нахмурился.

– Как же так, если они сейчас распивают водку у нас дома? Отмечают новое предательство Марджи.

Учитель утвердительно кивнул головой.

– И все же дело не в этом, если, конечно, Боваджин попросту не сломался за эти годы. Может, он стал совсем другим человеком? Как-никак ему многое пришлось хлебнуть. Но все же я его узнаю. Пленных не бил. Людей из своего бывшего дома на улицу не выгнал. И даже не попытался отнять у тебя казенную винтовку, когда ты хотел ее поломать… – Дорджи Сарангович засмеялся и потрепал Арслана по голове.

Но тот отстранился.

– Вы что же, и на фронте подходили так к этим людям? Особенно когда шли в атаку?..

– Здесь не фронт, – спокойно ответил учитель. – На фронте легче. Здесь мы – там противник. И перед каждым поставлена боевая задача, которую приказано выполнить. А тут все не так просто.

Некоторое время Арслан молча смотрел на Дорджи Саранговича. Переспорить его он не мог – не потому, что был значительно моложе и менее опытен, а потому, что учитель был безусловно во всем прав. Но согласиться с ним означало признать в человеке с повязкой «Полицай» своего отца. И Арслан спросил:

– Дорджи Сарангович, почему вы говорите об этом человеке? Почему вы ничего не спрашиваете об Андрее Федоровиче?

Учитель взял прислоненные к стене костыли.

– Потому что без Боваджина я не вижу возможности спасти Андрея Федоровича!

Арслан следил за тем, как он на костылях передвигался по комнате. С приподнятыми плечами и далеко отставленной перед собой раненой ногой он за каких-то четыре шага преодолевал довольно большое расстояние – из одного угла комнаты в другой. Потом садился на табурет, прислонял костыли к стене и брал чашку с уже остывшим чаем.

– Ты должен помириться с отцом, – сказал учитель, пристраиваясь на табуретке. Он часто дышал, и на его высоком лбу проступила испарина. – И чем скорее, тем лучше. У нас мало времени. Немцы уже неделю допрашивают Андрея Федоровича. Ничего они, конечно, от него не добились и не добьются. Но скоро у них лопнет терпение. Думаю, что Боваджин нам поможет. Я был бы в этом абсолютно уверен, если бы вы с ним нашли общий язык.

Учитель терпеливо ждал ответа, но Арслан молчал и смотрел в сторону. Дорджи Сарангович тяжело вздохнул.

– Вот что меня связывает, – он осторожно похлопал себя по раненной ноге. – Пойми, у нас нет иного выхода! – И, еще немного подождав, продолжил: – Скажи, Боваджину известно, что Иштенов хотел тебя утопить?

Арслан наконец посмотрел прямо ему в глаза:

– Я не знаю. Тетя мне ничего не говорила об этом.

– Ну, а ты сам виделся с Марджи?

– Нет. А впрочем, очень давно. Тогда, когда он бросил меня в озеро, я ничего не помню. А потом, кажется, видел его – я в то время учился в третьем классе. В Шорве это было. Мы играли с ребятами на улице, смотрим – едет человек верхом. Кто-то говорит: «Это Марджи Иштенов, избач».

– А ты уже знал об этой истории? – с любопытством спросил учитель.

– Нет. Но все равно я его хорошо запомнил.

Дорджи Сарангович хотел еще что-то спросить или сказать, но не успел. Из сеней вбежала перепуганная Бальджир:

– Беда, брат! К нам едет полицай Иштенов!..

– Ну вот тебе и представляется случай, чтобы возобновить с ним знакомство, – со смехом сказал побледневший Дорджи Сарангович. Он уже был на костылях. – Жаль, не увижу этого. Значит, так, ты пришел справиться, не вернулся ли я; выяснил, что меня нет, и хозяйка угощает тебя чаем, – оглядываясь, говорил учитель. – Никаких следов моего пребывания здесь нет. Спокойно, сестра! Все делаем, как договаривались.

Сказав это, Дорджи Сарангович вытащил одной рукой из-за печки стопу половиков. Затем лег ничком на освободившееся место, а Бальджир и Арслан принялись наваливать на него все, что попадалось под руки. Они успели сесть за стол, когда во дворе послышался цокот конских копыт. Арслан быстро огляделся – действительно, ничто в комнате не указывало на то, что учитель вернулся.

IX

Перешагнув порог, старший полицейский окинул комнату тяжелым внимательным взглядом. Кобура, висевшая на широком поясе слева, как у немцев, была расстегнута.

– Здравствуй, Бальджир. О, да ты с кавалером! А брат где? – сказал он как-то особенно весело.

– Ты как догадался, что мы сели чай пить? – отвечала хозяйка, всеми силами стараясь скрыть свой испуг. – Видать, с чистой душой шел к нам, раз попал к накрытому столу. Знаешь такую примету?

Скрипя хромовыми запыленными сапогами с широкими просторными голенищами, Иштенов шагнул от порога.

– А мне по должности положено знать, кто чем занимается. – Он остановился посредине комнаты, как охранник, широко расставив ноги. – Так где твой брат?

Бальджир доставала из укладки пиалу для нового гостя, и потому, как она нервно звенела посудой, можно было догадаться, что у нее трясутся руки. «Как она подаст чай? – со страхом думал Арслан. – И какой фальшивый у нее голос!..»

– Ты, Марджи, вроде как с луны свалился, – говорила Бальджир подчеркнуто громко и живо. – Дорджи уже второй год на фронте.

– Да что ты, – отозвался полицай без удивления, ощупывая глазами каждый предмет в комнате. Арслан как будто его вовсе и не интересовал. – А я слышал, что он вернулся раненый и никуда из дома не выходит. Вот и решил – зайду, проведаю.

– А ты больше слушай наших брехунов. Другой раз такого наплетут, диву даешься. – Пиала с чаем дрожала у нее в руке. – Правда, что Дорджи ранили. Он из госпиталя письмо прислал. Или ты думаешь, что его можно спрятать под койкой?

– А почему бы и нет? – Марджи вынул из кобуры пистолет с массивной рукоятью и тонким длинным стволом. – Под койкой можно при желании даже лошадь спрятать, не то что мужика. Правильно я говорю, парень?

Он поднял свисавшее до полу покрывало и заглянул под кровать.

– Вон сколько тут места, – проговорил он, выпрямляясь. Его раскрасневшееся лицо еще сильнее побагровело от прихлынувшей крови. – Не один учитель – здесь целый класс поместится. Да ты поставь пиалу на стол, Бальджир, что ты ее держишь. Еще прольешь, гляди, и обваришься. Вон как руки дрожат! К чему бы это? Наверно, потому, что я накрыл тебя с твоим ухажером?

Помертвевшая от страха женщина поставила пиалу и села. Ноги не держали ее. Она хотела что-то сказать – язык не слушался.

Марджи с усмешкой взглянул на нее.

– И занавески закрыла, чтоб никто ничего не видел! Ай да Бальджир!

Не спеша прошел он в угол, где стояла кадушка из-под кумыса. Поворошил сложенную там утварь.

«Сейчас он полезет за печку, – подумал Арслан, – а у Дорджи Саранговича нет оружия».

В глаза ему бросился шкворень, торчавший из ступы. Этим шкворнем, как пестом, хозяйка толкла зерно. Едва полицай повернется – кинуться к ступке, схватить шкворень и…

– А подполов у нас в Харнуде вроде ни у кого не было, – задумчиво, как бы сам с собой, проговорил Марджи. – И полатей тоже.

Он мог бы в пять минут обыскать этот дом, но он не мог не поиздеваться над людьми потому, что привык играть с человеком, как кошка с мышью.

Полицай положил волосатую руку на кучу половиков и, усмехаясь, смотрел на хозяйку дома.

– Дядя Марджи, – услышал вдруг Арслан свой голос, – вы когда уходили от нас, что делал мой отец?

Лицо этого хитрого человека отразило легкое недоумение.

– Отец? – повторил он. – Чей отец?

– Мой отец! Боваджин!

Недоумение на лице Иштенова сменилось растерянностью. И тут же жгучее любопытство, которое он не мог скрыть, заставило его продолжать разговор.

– Так, так! – сказал он только для того, чтобы что-то произнести.

Видя, что Иштенов прячет пистолет и отходит от печки, подала голос и хозяйка.

– О чем ты, Марджи? – проговорила она дрожащими губами.

Но Иштенов не ответил ей. Не снимая немецкой пилотки – высокой, с вырезами по бокам, – он сел за стол и взял пиалу. Он вполне достаточно нахлебался в доме Амархан, и пить ему больше явно не хотелось. И с обязательными для всякого калмыка тремя глотками он тоже не торопился. Молча глядя на Арслана, он шумно отхлебнул горячего чая.

Да, сидевший перед ним парень был именно тем самым малышом, которого он хотел утопить двенадцать лет назад. Хотел и не смог! Не удалось! Он был ненавистен ему как свидетельство его прошлой неудачи. Столько прошло времени, все могло забыться, да не забылось, как давний неумирающий страх и позор поражения. Никуда это не делось за двенадцать лет. Марджи Иштенов ждал этой встречи, думал, что готов к ней, но она произошла неожиданно, не так, и он растерялся. Словно кто-то подстроил ему эту встречу, встречу Марджи Иштенова с Арсланом Дондуковым в доме Дорджи Уланова!..

Арслану и в голову не могло прийти, что он только что вернул долг спасшему его когда-то от смерти человеку. И совсем уж не понимал, что, затеяв игру с Марджи, он пошел на то, в чем никак не хотел согласиться с учителем. Сейчас он видел, что ему удалось на какое-то время отвлечь внимание полицая. А это было очень важно для их общего дела.

– Хотели, значит, уйти от немцев? – Марджи взял себя в руки. Но его обычный легкий веселый тон, обманывающий малознакомых ему людей, никак не давался ему.

– Хотели, – глядя исподлобья, сказал Арслан.

– Куда же вы хотели уйти? От немцев не уйдешь! Нет на земле такого места!

Арслан вдруг понял, что боится не только за Дорджи Саранговича, но и за себя. И он испугался этого страха.

Это был его первый большой страх. Такой страх не обязательно приходит к человеку в самый напряженный момент его жизни. Если Болха сумела перебороть большой страх при бомбежке, то к Хамжалу он пришел в доме Натыра Гаряева. Арслан под бомбежкой не был, а в Шаралджане не успел испугаться, занятый тем, как выручить из беды другого человека. Сейчас он тоже выручал другого, но не мог справиться с охватившим его страхом.

Арслан чувствовал, что его трясет. Неудержимая мелкая дрожь, какое-то страшное нервное напряжение. Счастье еще, что дрожит все внутри, сверху донизу, но внутри. Казалось, вот-вот затрясутся колени, но с этим уже можно будет как-то справиться. Он до боли сжимал зубы, стискивал под столом руки – не помогало. Это было похоже на болезнь, которая не управляется сознанием, только ничего не болело. Просто тело отказывалось подчиняться ему. Он не мог бы сейчас уверенно встать и не решался даже заговорить, чтобы его не выдал дрожащий голос. Никогда в жизни не испытывал он ничего подобного.

Но и молчать было нельзя, и он сказал, пытаясь четко и уверенно выговаривать каждое слово:

– А мы и не скрывались. Мы хотели вступить в Красную Армию.

Голос, на удивление, не дрожал, хотя был явно чужой. Марджи не замечал этого, ему важен был сам ответ.

– Что вы забыли в этой разбитой армии?

Арслан собирался ответить со всей прямотой, все что он думает по этому поводу, но увидел умоляющее лицо Бальджир. Да, так нельзя. Так он все испортит. Как говорил Андрей Федорович, надо участвовать в войне, но с умом и выдержкой. Так оно и будет! Пусть говорит полицай – ему, Арслану, лучше помолчать!

Марджи Иштенов сделал второй обязательный глоток. Чувство удачи и везения не возвращалось к нему. Не тот это был дом, не тот человек сидел перед ним, чтобы можно было поверить в свое превосходство. Однако какой это человек? Молокосос, но не боится его, начальника-ахлача. Конечно, и он, сам Марджи Иштенов, его тоже не боится, но все-таки ощущения удачи и везения тоже нет.

Он сказал то, о чем умолчал в разговоре с Боваджином:

– Хочешь служить – иди в полицию. Чем тебе не военная служба? Получишь форму, оружие.

Арслан молчал. Марджи отхлебнул в третий раз и с облегчением отставил пиалу. Он понимал, что режет камень веревкой, но все равно о чем-то же надо было говорить. Теперь он мог уйти.

– Ты все-таки подумай над этим, – сказал полицай, поднимаясь, одергивая китель и поправляя ремень с пистолетом. – Подумай, поговори с Хамжалом. Я в Шаралджане выручил его, думая, что он будет более сговорчивым. Если еще кого из ребят увидишь, тоже поговори. – Марджи повернулся к двери. – Спасибо за чай, Бальджир. Вернется брат – дашь знать.

– Ох, кабы вернулся! – воскликнула хозяйка, боясь радоваться, что пронесло страшную беду. – Веришь, так соскучилась, так стосковалась. Хоть бы одним глазом глянуть на него!..

Арслан упрямо уставился в жирный красный загривок, выглядывавший из-под грязных лоснящихся волос, смотрел в спину, распирающую мундир с темными пятнами пота. Почувствовав затылком и спиной этот тяжелый испытующий взгляд, полицай обернулся. После того неудавшегося убийства он погубил много людей. И еще многих он ненавидел и хотел предать смерти. Но больше всего он жаждал уничтожить этого парня и его учителя Дорджи Уланова.

– Все равно ты будешь работать на немцев, – сказал Марджи Иштенов. – Ты должен искупить свой комсомольский грех. У тебя отец полицейский. Нельзя бросать тень на такого достойного человека. – С этими словами он вышел за дверь.

Арслан пришел домой после полудня. По дороге он заглянул к Бавриковым, но Хамжала не застал. К Болхе после сегодняшних событий нельзя было показываться. Он шел домой, досадуя, что не удалось переговорить с ребятами. Андрей Федорович, оказывается, здесь, но как выручить его? Неужели правда надо мириться с отцом? И как помочь Дорджи Саранговичу? Дома ему оставаться больше нельзя.

Его встретила заплаканная Амархан. Боваджин, немного поспав после завтрака, стал собирать свое скудное имущество. На вопрос сестры, что это значит, он сказал: пока они с сыном не договорились, он поживет у родственников. И как она ни уговаривала его, он не остался.

Арслан почувствовал огромное облегчение. Амархан корила его – он не слушал, почти благодарный этому человеку. Он испытывал теперь нечто похожее на чувство уважения к врагу и снова вспомнил, что говорил о Боваджине дядя Найта. И вместе с тем его неотступно преследовала мысль о том, как можно помочь Дорджи Саранговичу.

Он рассказал Амархан о приходе Марджи Иштенова к Улановым. Тетка прикрыла ладонью рот и покачала головой. Подлый Марджи, ой, какой подлый! Одного человека продал немцам за коня, другого готов убить. Большое зло держит он на учителя, помешавшего ему когда-то сделать свое черное дело – утопить мальчика.

– Значит, наш черед спасать учителя, – сказал Арслан.

– Давай спрячем Дорджи Саранговича у нас в погребе?

Ошибался старший полицейский, когда думал, что нет в Харнуде ни у кого погребов. Действительно, в то время, когда он жил тут, их не было. Но когда Даваевы прикочевали сюда, Найта позволил себе эту роскошь: вырыл погреб. Из сеней он прокопал ход в пристройку, соединявшую мазанку с теплым и просторным сараем, где стояла корова и где хранили курай на топку. В правом углу сарая Найта выкопал погреб – два метра в глубину, три – в ширину. Выложил стенки камышом и обмазал глиной. Летом здесь всегда прохладно и есть место, где можно хранить масло, молоко и мясо. Вот об этом погребе-то и вспомнил Арслан.

Амархан всей душой рада была помочь Дорджи Уланову. Лишь бы он сам согласился, ведь в подземелье холодно. Арслан сказал, что можно крышку держать открытой. Тетка только вздохнула, она подумала о масле и молоке. И юноша побежал к Улановым, а его тетка полезла в погреб, приспосабливать его под жилье.

Дорджи Сарангович откровенно обрадовался предложению своего ученика. Теперь было ясно, что старший полицейский начнет охотиться за ним. Но в погребе Найты Даваева ему ничто не угрожало. Кому придет в голову обыскивать дом, где живут сестра и сын полицая?..

Остановка была за тем, как перебраться к Даваевым. Перебираться днем – заметит часовой на бугре, кроме того, нужно пройти мимо дома Марджи Иштенова, а затемно ходить вовсе запрещалось. Все же учитель склонялся к тому, чтобы рискнуть перебраться ночью – подождать, когда пройдет патруль, и быстро проскочить. Но Бальджир предложила другой способ: переодеться в женскую одежду.

– Да ты что? – возмутился учитель. – Этого еще не хватало. Да я лучше прямо пойду и сдамся немцам! И так на мужика не похож с этими чертовыми подпорками, – он потряс костылями, – а ты еще хочешь напялить на меня свое платье…

Бальджир тихо заплакала. За эти дни Арслану пришлось повидать немало женских слез, столько, сколько он не видел за всю свою недолгую жизнь. Булгун, Болха, Амархан, Шарка, Бальджир… Все плакали, хотя и плакали по-разному; но Арслан теперь мог с полной уверенностью сказать, что война – это когда льются женские слезы.

А мужчины?.. А мужчина стоял, провиснув между костылями, так что угловатые плечи его были непривычно придвинуты к стриженой голове, и набухшие желваки делали его скуластое лицо почти квадратным. Он хотел крикнуть, но выдержка учителя не подвела. Он сумел вовремя сдержаться…

– Вот чем они нас берут, – он показал на плачущую сестру. Шутливый тон не мог скрыть раздражения. – Ох, бойся, Арслан, женских слез! Это у них как артподготовка: обработали – и берут нашего брата голыми руками!.. Ну не выливай все слезы за один заход. Оставь что-нибудь про запас, – уже ласково говорил учитель. – Наверняка еще потребуются. Хватит, хватит! Я согласен. Как будем одеваться, по всей форме? А может, еще и камзол[46]46
  Камзо́л – особая нижняя чрезвычайно тесная одежда, предназначенная специально для девушек. Упразднена как вредная для здоровья.


[Закрыть] напялим? Не завалялся ли он у тебя случайно в тряпках?

Бальджир засмеялась сквозь слезы – наверно, уж очень забавно выглядел бы ее брат в камзоле. И Арслан не смог сдержать улыбки, хотя он никогда и в глаза не видел камзола, как не видел и молитвенной мельницы.

Новое затруднение остановило их – женщина должна передвигаться на костылях?..

– А бабка Камчиг? – тут же нашлась Бальджир. – Она скачет на своих костылях по всему хотону, и немцы уже не обращают на нее никакого внимания. Ее все приглашают пить чай, а если в доме есть арька[47]47
  Арька́ – молочная водка.


[Закрыть], она так назюзюкается, что тут же и заснет. Вон у меня этого добра – целая кастрюля! Зазову Камчиг, посажу у этой кастрюльки, и пусть пьет себе на здоровье. А как напьется и уснет, мы ее со всем уважением разденем и нарядим тебя…