Текст книги "Белый курган"

Автор книги: Алексей Бадмаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Арслан ответил ей утвердительным взглядом, взял с земли камешек, и прицелился в лежащий поодаль другой, и бросил. Промах.

– Хамжал не хочет участвовать в поджоге тракторов, – ответил он не сразу.

Но девушке этого было мало, и она видела, что Арслан уклоняется от ответа.

– Значит, он трус? – повторила она более настойчиво.

Арслан снова бросил камешек и снова не попал.

– Нам надо потренироваться, – сказал он, поднимаясь. – Три трактора – три бутылки. Промазать нельзя. – Он не смотрел на девушку, но чувствовал, что она ждет его слов. – Болха, я думаю, что, если бы меня избили, как Хамжала, и арестовали, и я бы ждал расстрела, я все равно бы сжег эти трактора. Но меня не избили и не арестовывали.

Он взял бутылки из-под молока и пошел к ХТЗ, а Болха, глядя ему вслед, сказала:

– А как же Зоя? – Арслан, не отвечая, возился у бензобака. Она продолжала: – Ведь мы должны быть и к этому готовы!.. Это и есть война. Она грозит всем, любому и каждому. Значит, если мы этого не выдержим, нам нечего делать на войне. И значит, мы должны сдать комсомольские билеты.

Арслан, по-прежнему молча, отставил в сторону влажно поблескивающую бутылку. Взял порожнюю.

– Тебя немец тоже бил! – крикнула Болха. – И ты сам говорил, что чуть не потерял сознание. Но ты же не забыл про партбилет Андрея Федоровича!..

Арслан озабоченно сказал:

– Займись затычками, Болха.

– Ну нет, – ответила девушка. – Я тоже буду тренироваться. – Она даже покраснела от злости. – Какой ты великодушный, подумать только!

Арслан засмеялся. Болха нахватала полные руки камней. Отойдя шагов на двадцать, яростно запустила камнем в «натик». С такого расстояния трудно было не попасть в трактор, но она умудрилась промахнуться. Арслан, с улыбкой наблюдавший за нею, сказал тоном придирчивого наставника:

– Вот что значит нервы. Придется, видно, мне бросать все три бутылки.

По-девчоночьи, занеся руку за голову и не прибегая к помощи корпуса, она обстреливала трактор и больше не «мазала». Легкие из песчаника камни при ударе о железо разлетались на мелкие кусочки, оставляя на поверхности машины пыльные пятна. Коричнево-серые подтеки притушили в нескольких местах блестящие, маслянистые бока тракторов.

– Нервы? А ты как думал! – выкрикивала Болха, поражая цель. – Я переживаю, что потеряла товарища. Не то что некоторые, которым на все наплевать.

Арслан подавил улыбку.

– Глупости! – сказал он сердито. – Никого мы не потеряли. Хамжал еще одумается. И кончай засыпать трактор песком. Между прочим, им тушат огонь на пожаре. Кончай, а то этот «натик» и горящий бензин не возьмет.

– Скажи спасибо, что я не промахнулась, – воинственно отозвалась Болха. – Я могла нечаянно попасть в тебя.

– Ничего, – миролюбиво сказал Арслан. – Это можно. Меня не подожжешь.

Солнца уже не было видно. Небо в той стороне слабо синело сквозь жаркую закатную позолоту. С противоположной стороны эмалью загустевала вечерняя синева. На ее фоне по обрезу карьера черно щетинилась трава.

Две бутылки Арслан заткнул тряпками, которые через несколько минут потемнели, впитав, как фитили, бензин. Третью бутылку он пока оставил открытой и сказал, что нужно подождать сумерек. Если немцы сейчас услышат взрыв, то поймают их сразу же в открытой степи, как хромых неопытных сайгаков. А ночью они в степь не выезжают.

Когда стемнело, Арслан взял незаткнутую бутылку и стал плескать бензин на трактора. Сильно и резко запахло горючим. Он выплескал бутылку и снова заполнил ее из сливного краника. Плотно заткнув горлышко тряпкой, подождал, пока затычка намокнет.

– Значит, так, – сказал он. – Все очень просто. Берешь бутылку, я поджигаю, и ты спокойно, без нервов, бросаешь ее в этот «натик». Поняла?

Болха утвердительно кивнула головой. Она очень боялась промахнуться и поэтому сильно волновалась.

– А ты? – спросила она, беря с земли прохладную бутылку.

– Я сперва трахну по колесному, а потом уже во второй «натик». Так что ты не бойся промазать: я-то попаду, а они стоят рядом, все равно загорятся оба.

Арслан сказал это, чтобы успокоить девушку. Он понимал, что бросать лучше бы втроем. Сначала должен загореться колесный трактор, а уж потом, когда раскалится бензобак, он взорвется. Но спокойнее было бы все же поджечь его последним. Только из-за того, что он стоит в стороне и у них всего три бутылки. Болха может не попасть, приходится начинать с ХТЗ. Все-таки здорово подвел их Хамжал.

Арслан не сообразил, что он мог бы просто спустить бензин из бака и тогда не произошло бы взрыва. Не сообразил он, что вообще можно обойтись без бутылок – бросить спичку или кусок горящей ветоши на облитый бензином трактор.

Все-таки ему было всего семнадцать лет, и он живо представил себе, что они на фронте бросают бутылки во вражеские танки. Дело было именно в этом, и ни о чем ином он не мог думать. Даже если и пришло бы ему сейчас в голову, что можно просто и безопасно поджечь трактора, он все равно не стал бы этого делать. Уж очень буднично и неинтересно это бы выглядело. А какая же война без взрывов? Без романтики подвига? Арслан не понимал всей меры риска, на который они шли. Не говоря уже о том, что бутылка с бензином могла взорваться у них в руках.

Тревожные мысли юноши прервал тихий возглас Болхи:

– Кто это?..

Темная фигура показалась на краю обрыва. Полное звезд небо подмигивало, высвечивая неподвижный напряженный силуэт.

– Это, кажется, тот, кого ты так горько оплакивала. Хамжал, это ты?

– Ребята! – радостно прозвучало в ответ.

Хамжал прыгнул вниз, шумно съехав по склону. Он быстро вскочил на ноги и подбежал к ним, повторяя на бегу:

– Ребята, ребята!..

Арслан и Болха молча поджидали его, и Хамжал, почувствовав их настороженность, остановился и, еле переведя дыхание, проговорил:

– Простите меня, ребята… Я не знаю, как это получилось. Простите меня…

– По правде говоря, ты должен снять эту форму, – жестко ответила Болха. – Это одежда погибшего парня. А ты дезертир и не имеешь права носить ее.

Хамжал угрюмо молчал. Арслан искренно удивился суровости тона девушки. Человек же вернулся – разве это дезертирство? Он протянул бутылку.

– Держи. Вот твоя цель, – он показал на «натик». – Я поджигаю затычки, и по моей команде бросаем. Ясно?

– Конечно! – Хамжал схватил бутылку. – Ну и ахнет же сейчас! Точно, Болха?..

Девушка не ответила, пытаясь скрыть свое недоверие и недоброжелательность.

Чиркнули спички – яркий бело-голубой огонек затрепетал, как листик, освещая розовую ладонь Арслана. Из темноты выступили подсвеченные снизу и оттого до неузнаваемости изменившиеся лица. Арслан заслонил огонь согнутой ладонью и поднес его к бутылке Хамжала. Но еще до того как он поджег затычку, бутылка засветилась холодным коричневато-оранжевым светом. А когда он поджег тряпочку, белое с синими искорками пламя отразилось в бутылке, переливаясь всеми цветами радуги.

Болха зачарованно смотрела на эту смертельно опасную красоту, расцветающую у нее в руках. Команда Арслана заставила ее очнуться.

– Огонь! – крикнул юноша.

Две бутылки, его и Хамжала, огненными стрелами прочертили темноту. Они громко разбились о железо, и по темным силуэтам машин потекло голубоватое пламя, осветив округу зловещим светом.

Болха ожидала, что Арслан крикнет: «Бросай!», и не поняла его команды. Она бросила свою бутылку с опозданием, но это было даже к лучшему: подожженный Хамжалом трактор осветил ее цель и поэтому она не промахнулась. Бутылка разбилась, и пламя охватило машину.

Ребята бегом выбрались из карьера. Тяжело дыша, они смотрели на разгоревшийся огромный костер: промасленное железо горело, как сухое сено. Что-то трещало, лопалось, черно и густо валил дым. Вся огромная чаша карьера выступила из темноты, а звезды над ним померкли, как закопченные. Тошнотворный запах горелого машинного масла и железа заполнил округу.

Ребята стояли как завороженные, не в силах оторвать взгляда от этого зловещего зрелища. Первым очнулся Арслан.

– Пошли. А то сейчас рванет, – сказал он.

Хамжал последним отошел от обрыва, как последним убегал снизу, от тракторов. Арслану не нравилось это, но он молчал.

Карьер с горящими машинами походил на гигантский прожектор, направляющий сноп огня прямо в небо. Перебиваемый клубами дыма, он то исчезал, то возникал вновь целиком или рваными частями, колеблемыми ветром. Из-за дыма и оттого, что свет был направлен вверх, освещен был лишь небольшой уголок степи, прилегавший к карьеру.

Вдруг позади раздался тяжелый глухой взрыв. Черные кувыркающиеся обломки мелькнули в красном свете, разрывая клубы дыма. И свет сразу же заметно померк: взрывная волна, видимо, разворошила костер и притушила его.

Возбужденные и гордые, ребята быстро шли по бездорожью. Наверное, им действительно казалось, что подожженные ими немецкие танки чадно догорают где-то внизу, в карьере.

VII

В середине двадцатых годов в хотоне Харнуд насчитывалось два десятка мазанок. Слепленные из самана, они, казалось, лепились к земле, а не стояли на ней – низкие, в два, самое большое в три окошка, в которые не смог бы просунуть голову ни один взрослый человек. Но калмыкам, только недавно перешедшим к оседлости, после кибиток эти мазанки казались дворцами.

В двадцать седьмом году ликвидировали местный хурул, и разъезжавшиеся гелюнги продавали на своз свои деревянные дома. Несколько таких домов были перевезены в Харнуд. С этого же примерно времени в хотоне стали строить дома из кирпича-сырца.

Это строительство особенно оживилось в тридцатом году, когда несколько соседних хотонов были объединены в колхоз имени Куйбышева с центром в Харнуде.

Перед войной здесь насчитывалось уже без малого сто домов. А школа и капитальные колхозные постройки: правление, фермы, мастерская, ветряная мельница и две конюшни – придавали Харнуду вид улусного центра. И теперь, когда настоящий улусный центр Шорва находился чуть ли не на расстоянии ружейного выстрела от линии фронта, немцы основательно обосновались в Харнуде.

…Ребята подошли к хотону перед самым рассветом. Они уже знали, как тщательно охраняются по ночам занятые гитлеровцами населенные пункты. Поэтому и остановились неподалеку от селения, чтобы войти в него попозже, днем.

Сначала они хотели переждать в той самой конюшне, где неделю назад проходило их несколько необычное комсомольское собрание, кончившееся потасовкой. Но на подходе к конюшне Хамжал почуял что-то неладное. Арслан тоже достаточно хорошо знал это место, ведь тут работал дядя Найта. Однако первым встревожился Хамжал, который с малолетства помогал отцу на конюшне и знал здесь каждый уголок. Он вдруг остановился и придержал ребят, всматриваясь в смутно маячивший силуэт бугра, на котором едва угадывались очертания конюшни и мельницы. Но разглядеть что-либо определенное было пока невозможно.

Ребята так устали за эту неделю, что сейчас, после тяжелого ночного перехода, у них буквально подкашивались ноги. Они спустились в ложбину и сели. Им ужасно хотелось спать, но кто мог заснуть в двух шагах от дома после такой разлуки. И что-то необычное, непонятное, встревожившее Хамжала, прогоняло сон. А Болха еще и совсем упала духом, предчувствуя ту встречу, которую ей устроит мать, – Шарка была скора на расправу. Девушка сидела, сложив руки на поднятых коленях и уткнув лицо в руки. Ребята томились в ожидании и нетерпеливо поглядывали в сторону хотона.

Медленно светало. Точно кто-то подливал в черную ночь молоко: подливал и размешивал. Молоко расходилось, иссиня-черная ночь отступала, светлела. Вот появился бугор с ветряком и конюшнями. И все-таки что-то там не так. Ребята всматривались до боли в глазах и наконец увидели: ветряк и конюшни были огорожены колючей проволокой. По гребню бугра расхаживал человек. Часовой?! Сверху просматривались все подходы к бугру, и ребята, заметив солдата, отступили назад.

Лежа плечом к плечу в ложбинке, как в окопе, они старались догадаться, что бы это могло быть – склад или лагерь для арестованных? И они, после взрыва тракторов уже чувствуя себя настоящими партизанами, планировали, как уничтожить или напасть на этот объект. Если бы взрослый человек мог подслушать их разговор, он поразился бы дерзости и детской наивности этих планов.

Вскоре совсем рассвело, встало солнце. В степи сделалось холоднее, постепенно стало пригревать. Исчезла роса, и звезды пропали – тоже высохли, как росинки. С той стороны бугра на гребень выехала двуколка. Два человека сидели в ней. Двуколка остановилась возле часового, а потом с деревянным стуком поехала дальше, к воротам в колючей проволоке; часовой, широко расставив ноги, смотрел ей вслед. У ворот один немец соскочил на землю, взялся за верхнюю перекладину. Громко заскрипели засовы, ворота отворились, и двуколка въехала в ограду.

Возница придержал лошадь в нескольких метрах около закрытых дверей конюшни. Смотав воясжи, он спрыгнул на землю с автоматом в одной руке, встал в стороне и навел дуло на дверь. Тогда другой немец с болтающимся под локтем автоматом отодвинул засов и, сильно откинувшись, потянул на себя тяжелые створки. Черная полоса снизу доверху разломила ворота. Немец налег грудью на одну створку – черная полоса превратилась в большой черный квадрат. Немец налег на другую, потом попятился, выставляя из-под локтя автомат, что-то крикнул, и потрясенные ребята увидели, как из черного прямоугольного проема стала вытекать серая людская масса.

– Это же тюрьма! – ахнула Болха.

– Концлагерь! – поправил ее Арслан.

…Арслан проснулся уже вечером. В комнате никого не было. Красный закат стоял над степью, ястреб черной точкой парил в ближайшем окне.

Юноша откинул одеяло, сел, обвел глазами родное жилье. Дядя Найта был мастер на все руки и строил этот дом после возвращения из Шорвы, где видел много больших просторных строений. Но он не захотел, чтобы их джолум[44]44
  Джолу́м – жилище.


[Закрыть] выделялся среди жилищ однохотонцев и только припустил ему метра два в длину.

Как все строения в Харнуде, их дом имел два окна по длинной стороне и одно по короткой. Посредине стояла печка. За нею была койка Амархан. Кроме этой койки и той, на которой когда-то спал Басанг, а теперь Арслан с Хюрюмчой, в комнате стояла еще одна кровать. Всегда аккуратно убранная, она ждала своего хозяина – дядю Найту. Есть такое поверье: если постель ожидает своего хозяина и на ней никто не спит, то он возвратится цел и невредим. И другой обычай свято соблюдала Амархан. На ночь она непременно клала на койку мужа что-нибудь острое: нож, ножницы или топор, чтобы ее не заняли бесы.

Даже в спокойной, привычной домашней обстановке Арслана все-таки не покидало чувство тревоги: как добрались до дома Болха и Хамжал и как их там встретили? Около полудня они разошлись из той ложбинки, чтобы войти в хотон поодиночке и с разных сторон. Так было безопаснее. Если остановят немцы, можно сказать, что искал скотину или собирал кизяки, да мало ли что еще…

Сам Арслан добрался домой без особых приключений. Тетка обняла его и заплакала, потом принялась бранить, потом опять заплакала. Она была чем-то напугана и очень не уверена в себе. Все поглядывала то на Арслана, то на окно, вроде бы боялась, что за ним придут. Они даже не смогли как следует поговорить: Арслан падал с ног от усталости. Амархан накормила его и уложила в постель. Он еще успел спросить, где Хюрюмчя, и, кажется, она ответила ему, что тот пасет скотину…

Арслан повернул голову к окну: со двора доносилось требовательное мычание. Он привстал, выглянул наружу – рыжая гладкая коровья спина проплыла к сараю, пристроенному к дому за сенями. Встречно раздался приветливый голос Амархан, чистившей коровник и вышедшей к Рыжухе с ведром пойла. Прозвенел мальчишеский голос Хюрюмчи. Тетка, видно, сказала ему об Арслане – под окнами зачастил звонкий топоток детских ног.

Хюрюмчя – рот до ушей – вбежал в комнату. Арслан улыбнулся братишке:

– Привет пастухам! Как надой и привесы?

Хюрюмчя вдруг застеснялся своей неуемной радости. Все правильно, уже десять лет мужчине. Подошел, солидно поздоровался со старшим братом за руку. И спросил:

– Ты уже видел своего бааву, Арслан?

– Что-о? – Арслана словно сбросило с постели.

– Твой баава вернулся. Он сейчас полицай.

Арслан смотрел на младшего брата, по лицу которого пробежал испуг. Мальчик растерянно оглянулся на дверь.

Вошедшая Амархан посмотрела на ребят и все поняла.

– Не можешь язык за зубами держать? – замахнулась она на сына.

– Тетя, это правда? – с трудом выговорил Арслан, у которого затряслись губы. – Мой отец – полицай?

Амархан не знала, что ответить, и, заплакав, опустилась на табуретку.

– Правда, родной. Что было делать бедному Боваджину? Его взяли в армию, и он попал в плен к немцам, а там такого повидал – не приведи господь. Это правый и левый ад, сынок. Твой отец помер бы в лагере, и вы никогда бы не встретились, если бы не Марджи Иштенов…

– Иштенов – предатель! – проговорил Арслан, чувствуя, как у него задеревенели скулы.

Амархан испуганно замахала на него платком:

– Не говори так! Марджи Иштенов – большой начальник. Он ахлач – старший полицейский. Если бы не он, твой отец отдал бы душу богу в этом проклятом плену. Это Марджи Иштенов, да будет белым его путь, вернул тебе отца, а мне старшего брата.

– Кому вы желаете счастья, тетя? Ведь это Марджи Иштенов хотел утопить меня, как щенка!.. – гневно сказал Арслан.

– Но ведь добрые бурханы не допустили этого! – возразила Амархан.

Как ни ошеломлен был Арслан свалившимся на него известием, он не мог не заметить оттенка сомнения в голосе тетки, когда она, по своему обыкновению, упомянула добрых бурханов. Почти все женщины ее возраста были верующими, ликбез и условия новой жизни не могли до конца разрушить впитанную с молоком матери религиозность. Но сама эта вера сводилась лишь к выполнению немногих обязательных обрядов, вроде условных жертвоприношений бурханам в виде куска лепешки или сыра. Раньше таких обрядов было больше, но все они носили тот же условный характер. Арслану, например, не довелось видеть молитвенную мельницу. Он только слышал о ней, но вполне представлял себе ее устройство. Однако помимо общего для всех школьников враждебного отношения к религии и всему связанному с нею, он еще не мог преодолеть в себе насмешливого отношения к молитвенной мельнице, как к чему-то особенно неправдоподобному. Ведь что это такое? Вокруг статуэтки Будды расположены тексты самой популярной молитвы «Ом мани падме хум!». Внизу ручка, повернешь – тексты вращаются вокруг Будды. Сто тысяч раз повернул ручку – считай, столько же раз произнес молитву, – значит, царство небесное тебе обеспечено. Ни работать, ни учиться не надо. Лежи себе на боку и верти ручку. Что ты при этом думаешь – неважно, хоть богохульствуй, главное – крути ручку. Эта молитвенная мельница могла вызвать лишь улыбку у убежденного комсомольца, и еще она олицетворяла собой религиозное лицемерие и ханжество. Точно так же Арслан не принимал всерьез и соблюдавшиеся теткой обряды и поминания бурханов, но снисходительно прощал ей ее заблуждения.

Но сейчас она упоминала добрых бурханов с каким-то особенным трепетом. И эта интонация, и смысл сказанного показались Арслану ненастоящими, неестественными. Он не узнавал своей доброй прямодушной тетки.

– При чем тут бурханы? – враждебно сказал юноша. – Не выудил бы меня Дорджи Сарангович из озера – и ничего бы не сделали твои бурханы. Скормил бы меня ракам ваш благодетель Марджи Иштенов.

– Грех так говорить, – промолвила Амархан. И эта фраза, которую он тоже слышал от нее много раз, сейчас резанула слух той же, как ему показалось, фальшивой интонацией.

За дверями глухо замычала Рыжуха: где там хозяйка, думает ли она доить меня сегодня?.. Амархан подхватилась с места. Взяв на печке подойник, выскочила из двери в дверь – в коровник был ход прямо из сеней.

– Твой отец охраняет арестованных, – мрачно сказал Хюрюмчя.

После сделанного ему внушения он каждую фразу произносил с некоторой опаской. Не говорить же об этом не мог, потому что это было для него в данный момент самое интересное.

Арслану вспомнилась виденная утром картина. Часовой наверху и возница держали толпу под прицелом, а третий солдат влез в двуколку и стал бросать людям что-то под ноги, наверно, какую-то пищу. Они, толкаясь, подхватывали ее прямо с земли. Потом оба солдата пошли прямо на них, выставив перед собой автоматы, и люди попятились обратно, в конюшню. За ними закрыли двери и заперли на засов. Двуколка переехала ко второй конюшне, тоже, оказывается, набитой людьми, и все повторилось сначала. Арслан думал об этих людях с автоматами – «немцы», но, оказывается, один из них мог быть его отцом?..

– Не говори об этом человеке, что это мой отец, – сказал Арслан Хюрюмче. – Ты же знаешь, у меня ни отца, ни матери нет.

– Мама говорит, что дядя Боваджин – твой отец, – простодушно возразил мальчик.

– Все равно не говори, не надо. А то мы с тобой поругаемся.

Пришла Амархан с полным подойником. Мальчики сидели рядом на кровати, а она готовила ужин и рассказывала все по порядку.

Не было, не было немцев, только стреляли в степи, а потом вдруг говорят, что они уже заняли Шорву. И правда, когда они вспомнили о Харнуде, то приехали с востока на машинах и мотоциклетках. В хотоне поднялся собачий лай и стрельба. Амархан загнала Хюрюмчю в дом и заперлась. Вдруг слышит – кто-то дергает дверь, словно хочет войти по-калмыцки, без стука. Испуганная женщина спросила, кто там. «Открой, сестра, – говорит мужской голос. – Это я, Боваджин». Прошло тринадцать лет, но она узнала бы голос брата и через сто лет, хотя он очень изменился, погрубел. Амархан отворила – человек в военной форме стоял на пороге. Это был ее постаревший брат – Боваджин. Они обнялись, слезы радости потекли из глаз. «Мы только что приехали, – сказал Боваджин, – и я сразу же поспешил сюда, чтобы защитить тебя, пока немцы шарят по домам». Когда Амархан поила брата чаем, явились немцы. Но Боваджин встретил их, что-то сказал, и они ушли. Правда, убили собаку: Боваджин объяснил, что у них приказ убивать всех собак. Амархан ответила, что собак, конечно, очень жалко, но пусть бы только людей не трогали. Боваджин ничего не сказал на это.

Амархан спросила, почему немцы его послушались и сразу ушли. И тогда он стал рассказывать, как его взяли в армию и как он, раненный, попал в плен и уже помирал в лагере от голода и побоев, когда его узнал служивший охранником Иштенов. Марджи попросил немецкого начальника, и Боваджина тоже сделали охранником. Он получил хорошую одежду, ему стали давать приличную еду. Жил он теперь не в бараке, где пленных содержали хуже, чем скот, а в теплой чистой казарме вместе с другими охранниками. Но он не мог забыть, как худо ему было самому в бараке, и поэтому жалел пленных. Он добросовестно охранял их, потому что это была теперь его работа, а он всегда работал добросовестно, и еще потому, что был благодарен Иштенову и немецким начальникам и боялся попасть обратно в барак. Но у него рука не поднималась ударить пленного. Это заметили и пригрозили ему. Все равно он ничего не мог поделать с собой. Марджи не разговаривал с ним и не смотрел на него. И вдруг все переменилось. Как-то он пришел очень веселый и сказал, что им с Боваджином приказано собираться в дорогу. Немецкая армия вступила в Калмыкию – нужны проводники, переводчики, вообще помощники из местных жителей. Марджи говорил, что они будут в Калмыкии большими начальниками. А Боваджин думал лишь о том, что вернется на родину и увидит сына…

«Где мой сын, где мой Арслан, сестра?» – с этими словами переступил он порог дома. Они приехали в Харнуд на немецкой машине и сразу же кинулись к своим родным: Марджи – к матери, Боваджин – к сестре, потому что оба хорошо знали, что сейчас начнется в хотоне. С большой тревогой слушал Боваджин горестные сетования сестры: не углядела, не уберегла! Столько лет все обходилось, слава добрым бурханам, – и вот на тебе, перед самым приездом отца сын сбежал из дома. Боваджин подозвал Хюрюмчю, глядевшего на него во все глаза, ласково спросил об Арслане. Племянник рассказал, как было дело…

– А разве Иштенов не сказал ему, что встретил нас в Шаралджане? – прервал рассказ тетки Арслан. – Раз они были вместе, значит, они и в Шаралджане были оба. Но Марджи не сказал Хамжалу, кого именно мы еще встретим в Харнуде, только намекнул, что встретим кое-кого… – Арслан запнулся, не зная, как ему назвать Боваджина, – …ни этому человеку – про нас. Почему?

Амархан ничего не могла ответить. Марджи Иштенов всегда был хитрецом, а сейчас он еще и большой начальник, упаси бог перечить ему. В стране слепых закрывай глаза, в стране хромых – припадай на одну ногу. Вот как надо жить…

– Это что – слова так называемого моего отца? – резко спросил Арслан. – Тетя, да не вы ли наставляли меня, что если мысли одни, то руки не должны делать другое?

– Нет, насчет слепых и хромых – это слова Марджи Иштенова. Боваджин мудрый человек, да и Найта всегда считал его мудрецом…

– В чем же его мудрость? – крикнул Арслан. – Не прав был дядя Найта, ведь этот человек – предатель…

Амархан заплакала. Никогда еще племянник не кричал на нее. А разве можно сравнивать этого человека с Марджи Иштеновым? Марджи при Советской власти был начальником над Боваджином и ни за что ни про что выслал его, и сейчас он тоже над ним начальствует. Она темная женщина и не знает, как сказать, но думает, что ее муж потому назвал Боваджина мудрым человеком, что он сян кюн – хороший человек, никогда никому не делал зла и не дружил со злом. Сейчас он ночью охраняет пленных, а днем, вместо того чтобы отдыхать, бегает по всей округе, расспрашивает встречных-поперечных, не видели ли они его сына…

– Как это «не дружит со злом»? – ощетинился Арслан. – Да Иштенов – это само воплощение зла. А держать невинных людей за проволокой, бросать им объедки, как собакам, – это, по-вашему, добро, что ли? Вы, тетя, наверно, не видели концлагерь в конюшнях, а я видел… Пусть он только посмеет явиться сюда, этот «сян кюн»! – Арслан закричал от отчаяния и бессилия. – Я убью его из его же винтовки! Нет у меня никакого отца! Понятно? Никогда не было – и сейчас нет! Я отказываюсь от него! Лучше уж совсем никого не иметь, чем иметь – полицая!..

Морщинистое лицо Амархан покрылось слезами, глядя на мать, заплакал и Хюрюмчя. Тетка бессвязно говорила о том, что большой грех, когда отец с сыном делаются врагами. Это большое счастье, если можно встретиться после долгой разлуки. Она вот мечтает хотя бы повидаться с мужем и сыном, а не дают бурханы такого счастья…

Арслан вдруг вспомнил о похоронке, которая хранилась у него в кармане. И сразу же, словно прозрев, увидел, что у тетки трясется голова от горя, а неделю назад этого еще не было, да и седины тоже заметно прибавилось.

И он сразу многое понял и пожалел ее. Для Амархан, с ее старорежимной закваской, вера могла стать в эти тревожные дни, полные неизвестности и ожиданий, какой-то защитой, а может быть, и утешением. Главное же, теперь он очень жалел ее. Не так, как по-детски жалел мать Хюрюмчя, а доброй жалостью взрослого сына.

Они посидели над ужином, но ел по-настоящему один Хюрюмчя. Он так же легко перестал плакать, как начал. Арслан заикнулся было, что собирается навестить Хамжала и Болху, но Амархан замахала руками: поздно, в эту пору ходить по улицам запрещено. Арслан криво усмехнулся, хотел сказать: «Мне можно. У меня отец – полицай!» Но, внимательно посмотрев на тетку, раздумал, боясь огорчить ее.

Между тем Амархан заметила, что вернулся Дорджи Уланов. Хорошо бы Арслану завтра с ним повидаться и посоветоваться, как жить дальше. Это было прекрасное известие. Арслан накинулся с расспросами, но тетка сказала, что учитель на улицу не выходит. По слухам, он ранен, может, оттого и сидит дома, а может, избегает встречи с Иштеновым. И правда, лучше бы им не встречаться, этим людям.

Арслан долго не мог заснуть. Хюрюмчя смешно похрапывал рядом, Амархан притихла за печкой. Молодой месяц ярко освещал комнату. На беленой печке, на стенке отпечатывались косые тени оконных переплетов. На темном одеяле поблескивали ножницы, оберегая постель дяди Найты от злых духов. Арслан смотрел в потолок и думал, как страшно ему не повезло, какое тяжкое горе камнем легло на его сердце.

Наконец он уснул и увидел сон, знакомый ему еще с детства. Ему снились отец и мать. У них были прекрасные светлые лица, они ласкали его и играли с ним. Маленький Арслан всегда плакал, когда видел этот сон, причем плакал, еще не проснувшись, какой-то частью души сознавая, что это еще сон. И в эту ночь Амархан, вставшая по привычке, чтобы укрыть детей, увидела мокрый блеск на ресницах своего большого и возмужавшего племянника.

Сквозь сон Арслан услышал тихие голоса, мужской и женский.

– Я тихо, – еле слышно произнес низкий хрипловатый мужской голос. – Я только посмотрю на него и уйду.

– Ты разбудишь его, – возражала женщина. – А недоспавший человек – сердитый человек.

Ранние воробьи бодро чирикали за окном. У Арслана сильно стучало сердце. Женщина – это была его тетка, мужчина – видимо, его отец. Арслан еще не принял решения, что ему делать, когда осторожно скрипнула дверь.

Амархан рассказывала об отце, говорила, что это рослый, сильный человек с черными пышными усами. Воображение мальчика соединяло эти черты в облик чудо-богатыря из «Джангара». Конечно же, время вносило свои поправки в этот устный портрет, однако он в большей степени оставался неизменным. То, что мальчик услышал о своем отце вчера, никак не вязалось с привычным представлением о нем. Прекрасный облик отца, созданный тоскующим сыновним чувством, и рассказ тетки о полицае Боваджине жили в сознании мальчика рядом, хотя как будто бы должны были исключать друг друга. Привести их к общему единому образу могла, видимо, лишь личная встреча.

Человек, осторожно перешагнувший порог, мало походил на того, о ком так часто думал и мечтал Арслан. Он был старым и некрасивым. На его голове была надета старая солдатская пилотка, глубоко натянутая на уши, выцветшая гимнастерка со следами недавно споротых петлиц, белая широкая грязная нарукавная повязка с черной надписью, которую невозможно было прочесть, брезентовый пояс, мешковатые галифе, серозеленые обмотки и запыленные стоптанные ботинки. Лицо его было все изрыто морщинами, а усы густо покрыты сединой.

Радостно улыбаясь, Боваджин неуверенным жестом поставил винтовку за печку, тяжело шагнул и протянул руки:

– Ну, мендэ, сынок!

Арслан лихорадочно натягивал брюки. Потом схватил со стула рубашку. Амархан в страшной тревоге смотрела из полуоткрытых дверей.