Текст книги "Белый курган"

Автор книги: Алексей Бадмаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

– Какой ты стал большой, – говорил Боваджин, стоя с протянутыми руками. – Ростом ты меня уже догнал. А умом, наверное, перегнал. Сколько раз ты снился нам с мамой!..

Он сделал нетерпеливое движение, чтобы приблизиться к сыну. Арслан отскочил, как испуганный молодой сайгак, и между ними оказалась табуретка. Амархан сдавленно охнула. Лицо Боваджина побагровело, а уши побелели. Он беспомощно опустил руки.

– Ты что, сынок? Не хочешь здороваться со мной?..

Не спуская глаз с Арслана, он нагнулся, чтобы отставить в сторону табурет. Но мальчик бросился за печку и выскочил с другой стороны с винтовкой в руках. Вскрикнув, Амархан попятилась к стене.

– Ой, люди, люди! Сын отца убивает!

– Мама! – вскочил перепуганный Хюрюмчя.

Пытаясь освободиться от крепких мужских объятий, Арслан с горящими глазами рвал затвор. Боваджин поставил табурет.

– Не мешай ему, сестра, – сказал он устало. – Пусть стреляет. Ты забыл снять затвор с предохранителя, сынок.

Вдруг лицо его покрылось красными пятнами и крупными каплями пота, колени подогнулись, и он как подкошенный упал. Задетый табурет с громким стуком ударился об пол.

Оттолкнув Арслана, Амархан кинулась к брату. Громко причитая, она с трудом перевернула его на бок. Открытые глаза Боваджина были как стеклянные, и из них ручьями текли слезы.

– Давай скорее перец и соль! – крикнула Амархан племяннику. – Брось ружье, он и так сам ранил себя в самое сердце. Ой, горе, люди, ой, горе! Давай быстрее перец, я тебе говорю!

Арслан с растерянным лицом неловко прислонил к стене винтовку, и она заскользила, цепляясь за побеленную поверхность. Он успел подхватить ее и сразу же поставил прямо.

– Что ты возишься? – крикнула Амархан. – Ты, видать, и правда хочешь, чтобы отец твой отдал богу душу! В это же никто не поверит. Сын поднял руку на отца! Отец только о сыне и думал, а он на него – с винтовкой!

Арслан помогал тетке спасти от смерти человека, которого только что хотел убить. Боваджин был без сознания, но слезы все текли и текли у него из глаз.

Амархан ловко вдула в ноздри Боваджина щепотку черного перца. Он сморщился, судорожно открыл рот, чтобы схватить глоток воздуха. Постепенно серый пепельный налет, цвет смерти, сходил с его лица. Боваджин со стоном закрыл и открыл глаза. Взгляд его сделался живым и осмысленным.

– Слава бурханам, ожил! – обрадовалась Амархан. – Ну-ка давайте положим его на кровать.

Втроем они с трудом подняли Боваджина, он пытался помочь им, но руки и ноги пока еще плохо слушались его.

Странно было Арслану смотреть на этого человека. Он не находил в нем ничего общего с тем образом, который сложился в его сознании, и с нескрываемым отвращением смотрел на гимнастерку со споротыми петлицами и повязку с черной надписью «Полицай». Но его поражала та усталая покорность, с какой Боваджин разговаривал со своей сестрой. Это совсем не походило на повадки полицая. Но мальчику было не до размышлений, да он и не способен был сейчас на это. И все-таки возмущение и гнев постепенно отступали, сменяясь странным, каким-то незнакомым чувством, которого он еще не испытывал. Ему было явно не по себе и больше всего хотелось уйти отсюда.

– Можно я пойду к Дорджи Саранговичу? – проговорил он, невольно понижая голос. Отец молча смотрел на него, и юноша смущенно опустил глаза.

Амархан расстегнула на Боваджине грязный брезентовый пояс. Теперь ловкие рабочие руки тетки проворно расшнуровывали его ботинки.

– Ты же не ел. Попей чаю, а потом иди куда хочешь.

– Я не хочу есть. – Арслан избегал встречаться глазами с отцом. Но и отвернувшись, он чувствовал на себе его тяжелый неотрывный взгляд.

Он направился к двери, у порога его догнал возглас Амархан:

– Погоди-ка немного!

Он остановился, стараясь не глядеть в сторону кровати. Со стуком упал на пол тяжелый солдатский ботинок. Ласковый теткин голос продолжал:

– Лежи спокойно, Боваджин. Сейчас будем пить чай.

С таинственным видом заговорщика она оттеснила племянника за дверь. Он понял, что тетка хочет посекретничать с ним, и с готовностью отступил в прохладные сени. Дверь в комнату затворилась, и свисавшая железка запора брякнула о дерево.

– Ты поговори с ним по-человечески, Арслан, – умоляюще вполголоса сказала тетка. – Разве эго так уж трудно – поговорить с человеком?.. Послушай, что он тебе расскажет, и твое сердце смягчится.

Арслан, не отвечая, смотрел в раскрытую наружную дверь. За порогом стоял белый петух и что-то снисходительно разъяснял своим подружкам, толчками поворачивая туда-сюда гордую глупую голову с красным вздрагивающим гребешком. В это время громко затарахтел приближающийся мотоцикл, и гордого многоженца вместе с его хохлатками как ветром сдуло. Наверное, они уже знали, что этот тарахтящий звук не сулит им ничего хорошего.

Арслан проводил взглядом проскочивший немецкий мотоцикл. «Как хорошо, – подумал он, – что рядом нет этого человека. А то я сгорел бы со стыда!»

– Он что, здесь живет? – Арслан показал головой на дверь.

– Да. А где же ему жить? – отвечала тетка. – Он не стал выгонять людей на улицу из своего дома. Сказал, что они ни в чем не виноваты.

Амархан сказала ему об этом, чтобы еще раз подчеркнуть: вот, мол, какой справедливый и добрый человек Боваджин. А ты его не признаешь. Что ж, наверно, она права. Но Арслан опять подумал о своем ужасном положении. Что мог изменить в данном случае даже самый благородный поступок его отца? «Сын полицая! Сын изменника! Сын предателя!» – эти слова, словно комки грязи, полетели ему в спину.

– Ладно, я пошел! – Арслан шагнул к проему двери.

– Так ты поговоришь с отцом? – Амархан схватила его за руку.

Он поморщился.

– Нет. Не знаю, – и мотнул в отчаянии головой. – Ох, тетя, тетя, не могу я тут жить!..

Амархан всплеснула руками:

– Да куда же ты денешься? Это же твой дом, твое гнездо! А кругом чужие люди, враги… – Глаза у нее заблестели от проступивших слез.

– Ну ладно, посмотрим, что скажет Дорджи Сарангович. – Арслан высвободил рукав из цепких теткиных пальцев. – И к ребятам я зайду.

Но сразу уйти ему все-таки не удалось.

Грузная женская фигура показалась в дверях, заслонив собой свет. Резкий голос, которого побаивались жители хотона, произнес:

– Мендэ!

– Мендэвтэ, – почтительно ответил Арслан и нацелился проскочить мимо, но Шарка, а это была именно она, легко перехватила его.

Загородив выход, она принялась громко причитать, сетуя на то, что сейчас страшно выйти на улицу. Арслан нетерпеливо переминался с ноги на ногу, думая, что, видать, не очень-то ей страшно, а то сидела бы дома и не орала бы на весь белый свет. Он охотно очутился бы сейчас подальше от матери Болхи. У него были все основания опасаться этой громогласной и воинственной женщины.

– Ты что же это, парень, – Шарка подступила к нему почти вплотную, – увел девку из дома, а родной матери ни слова? Старшую дочь, кормилицу! Я-то думала, ты самый умный из наших парней. А ты, выходит, такой же балбес, да еще похлеще.

– Простите нас. Мы не вам одной – мы никому не сказали. Потому что вы бы нас не пустили.

– Ясное дело. А ты как хотел? Кругом война, людей убивают, а они, бездельники, наладились из дома. Нет чтобы родителям помогать!..

– Потише ты, Шарка, – попыталась вступиться Амархан. – Что тебе, под пятки угли насыпали, что ли?

– Насыпали! – громогласно ответствовала Шарка, ударяя себя для пущей важности в могучую грудь. – Только не мне, а моей любимой доченьке!

Амархан, в знак удивления, приложила ладонь к губам.

– Как ты можешь так говорить о собственной дочери? – укоризненно сказала она. – Говорить что попало. Ведь Болха – невеста. Ну, как услышат твои слова, разнесут по всему хотону? Плохая слава – как чесотка. Пристанет – иди доказывай, что ты не верблюд.

– А чего мне бояться? – Шарка вдруг, без подготовки, заплакала в три ручья. – И так теперь весь хотон может трепать имя моей дочери – спасибо твоему племяннику и этому поганцу Хамжалу. Говорят, что они похитили Болху-у!.. – И бурно рыдающая Шарка уткнула широкоскулое лицо в грязный платок.

Амархан сердито посмотрела на племянника. Видишь, что ты натворил! – говорил ее укоризненный взгляд. Арслан запротестовал:

– Это неправда. Мы не похищали вашу дочь, она сама решила уйти. И правильно сделала: ведь мы уходили от немцев. Мы хотели догнать наш колхозный скот, переправиться вместе через Волгу, а там вступить в Красную Армию… Да ведь Болха оставила вам записку! – вспомнил Арслан.

– Так я и поверила вашим запискам! – Шарка вытирала покрасневшее лицо. Она уже не плакала. Как летний грозовой ливень, шумно и коротко, пролились ее слезы. – Рассказывай эти сказки своей тетке. Да еще отцу. – Она внимательно взглянула на мальчика. Очень ей было интересно узнать, как встретился он с отцом. – Ох, бессовестный ты парень! Думаешь, я ничего не знаю? Я все-все знаю! – кивала она многозначительно головой. – Мне Хамжал все рассказал про вас!..

Арслан удивленно повел плечами.

– Что же он мог вам такое рассказать?

– Всё! – отрубила Шарка. И уже другим доверительным тоном продолжала: – Я сперва грешила на Хамжала: дочка ведь с ним ушла. Сегодня утром побежала к его родителям. Ну, думаю, шкуру спущу с поганца! Будет у меня знать, как уводить девок у матерей!.. И что же я узнаю от этого самого Хамжала? – Шарка свирепо глянула на Амархан и на ее племянника. – Что он невиновен, да! Оказывается, это Арслан все придумал. Он зачинщик!..

– Пустобрех твой Хамжал, – отмахнулась от нее Амархан, кинув все же тревожный взгляд на Арслана. – А то я его не знаю. Язык без костей, болтает бог знает что. Нельзя ему верить.

Шарка толстым пальцем погрозила Арслану.

– А почему ты покраснел как вареный рак, а? Почему хотел удрать, когда я пришла? Видать, рыльце-то в пуху!

– Глупости это всё! – сердито ответил парень.

– Арслан! – Тетка осуждающе покачала головой. – Кто тебя учил так разговаривать со старшими?

– А что же она… – Арслан кивнул головой в сторону Шарки.

– Вот вам нынешняя молодежь, – вздохнула Шарка, запуская руку в карман своего берза[45]45
  Берз – платье с рукавами.


[Закрыть]. – Прямо петлю накидывают на шею.

– Вы бы лучше у самой Болхи спросили, – сказал Арслан.

– Спрашивала, – огрызнулась Шарка. Она извлекла из кармана серый грязный мешочек. – Всю ночь спрашивала, с отцовской плетью спрашивала. Так разве она признается? Я из ее спины сделала сыромятную кожу. Все равно не призналась. – Шарка достала из мешочка щепотку табаку и сунула в рот. – Когда хозяева жалеют гостье щепотку табака, приходится жевать свой!..

– Что ты говоришь! – упрекнула ее Амархан. – Кто это тебе жалеет? Ты ведь так накинулась на парня, что я даже не успела пригласить тебя в дом.

– Неужели вы били Болху? – возмутился Арслан.

– Била. А что? – Шарка вытерла рот тыльной стороной руки. – Может быть, ты против? Но пока что она еще моя дочь! Вот принесешь в руках свою вину…

– Какую вину? – закричала Амархан, видя, что дело принимает опасный оборот. – Мой племянник не сделал ничего дурного. Идем в комнату – и я поклянусь тебе жизнью мужа и сына, которые на фронте, что Арслан не способен сделать ничего плохого!..

Из заплывших глаз Шарки снова хлынули потоки слез. Однако она не переставала жевать табак.

– Тебе легко говорить, – отвечала она невнятно, потому что слезы и табак мешали ей. – Конечно, племянник дорог твоему сердцу, я понимаю. Но родная-то дочь еще ближе. Вдруг с ней какая-нибудь беда приключится? Что я буду тогда делать?

Арслан, как говорится, не знал, куда деться от этих упреков. Но тут вдруг, щелкнув засовом, открылась дверь, и Боваджин, разутый, в одной нательной рубахе, выглянул в двери.

– Никак, о моем сыне идет речь? – сказал он со слабой улыбкой, ища глазами Арслана. – Ну что ж, попробуем разобраться, кто тут прав, а кто виноват.

– Ну уж это вы тут без меня обсуждайте!..

Арслан боком проскользнул мимо Шарки, которая то ли не успела придержать его, то ли побоялась Боваджина и отступила в сторону. Как ни говори, а все-таки полицейский – та самая новая власть, при которой страшно стало показаться на улице.

Боваджин сразу помрачнел и перевел тяжелый взгляд на гостью.

– Зачем по пустому делу глотку драть?

– А ты при чем тут? – Шарка не хотела показывать, что все-таки опасается его.

– Как это при чем? – Бсваджин смотрел на женщину тяжелым, давящим взглядом. – Я отдыхаю после дежурства, а ты здесь базар устроила, – не то что спящий, мертвый вскочит.

– Куда там, – нагло отозвалась Шарка. Конечно, Боваджин начальник, но ведь когда-то он был лучшим другом ее покойного мужа. И поэтому она никак не могла решить, как держать себя с ним. – Ты еще скажи, что я неформальная…

– А что? Вполне возможно! Надо сводить тебя к ветфельдшеру. Что ты тут молола о моем сыне?

Упоминание ветфельдшера Шарка уже никак не могла простить, хотя сама нарывалась на оскорбление. Забыв, что перед ней находится человек в полицейской форме, она продолжала откровенничать:

– Зачем выбирать себе место для ночлега в яме у каких-то там брошенных тракторов. Дома, что ли, у наших детей нет?

Боваджин нахмурился.

– О какой такой яме ты говоришь? О каких тракторах?

– Ну, яма, из которой берут песок. Там стояли какие-то трактора, почем я знаю, какие? И наши дети там оказались. Ясно тебе?

– Яснее ясного. – Боваджин бросил взгляд на наружную дверь. – Слушай меня, Шарка. Эти трактора вчера ночью кто-то взорвал. Немцы слышали взрыв, но по ночам они в степь не ездят. Поехали сегодня утром искать, что и где взорвано. Вернулись – говорят, что партизаны подорвали в карьере три трактора. А партизан вешают. Запомни, Шарка: мой сын и твоя дочь ни в каком карьере возле тракторов не были и не могли быть. Хорошо запомни, если хочешь, чтобы Болхе разделили волосы, когда выйдет замуж, и чтобы у тебя были внуки…

– Идемте пить чай, – позвала из комнаты Амархан.

Она не присутствовала при разговоре. Когда Арслан выскочил во двор, она вошла в комнату, сказав, что надо собирать на стол. И пока Боваджин разговаривал с Шаркой, она позвякивала посудой, одергивала Хюрюмчю, чтобы не крутился под ногами.

Шарка с недоверием глядела на полицейского. По словам Хамжала, они как раз и провели ночь возле этих тракторов в карьере. Она, Шарка, явилась сюда, чтобы уличить парня, что это именно он увел ее дочь, и теперь совет Боваджина держать язык за зубами показался ей весьма подозрительным. Партизаны, немцы – ей все равно! Какое ей дело до них! И какая разница, кто сжег эти чертовы трактора! Похоже, что этот полицейский решил просто попугать ее и даже не думает приглашать пить чай.

– Спасибо, сестра, – отозвалась Шарка. – Я дома попила.

– И вот еще что я тебе скажу, – продолжал Боваджин. – Если узнаю, что ты бьешь свою дочь, – арестую тебя.

Такого продолжения разговора Шарка ожидала меньше всего. От ярости у нее перехватило дыхание, но она честно сделала еще одну попытку договориться.

– Ты сказал это, потому что желаешь мне добра? – спросила она не без ехидства.

– Нет, – сухо ответил он. – Я говорю это, как давний друг твоего мужа и отца твоей дочери. И кроме того, я отвечаю за порядок в хотоне. Бить детей не позволю никому. Если я узнаю что-либо подобное – пеняй на себя, коли окажешься под арестом в конюшне.

Этого Шарка уже не могла выдержать и дала волю гневу.

– Ах, значит, ты меня пугаешь? – завопила она так, что Амархан в комнате уронила со страха чашку. – Взял немецкое ружье и воюешь с детьми да бабами? Больно много о себе стал понимать!.. Думаешь, вечно будешь с немцами обниматься? Подожди, вот вернется Красная Армия! У меня нет мужа, но у меня брат воюет! Подожди! Он тебе покажет! И тебе, и твоим поганым немцам, чтоб вам всем провалиться!..

Шарка самозабвенно выкрикивала свои проклятия, видя перед собой только Боваджина да перепуганную насмерть Амархан, которая пряталась в глубине комнаты. На наружную дверь она не оглядывалась и поэтому не обратила внимания на то, как вдруг изменилось выражение лица Боваджина, когда веселый голос произнес у нее за спиной:

– Кому здесь надо выбить зубы и отрезать язык?..

В дверях, расставив ноги и похлопывая плетью – маля по хромовому блестящему голенищу, стоял полный калмык в немецком мундире. Он стоял к свету спиной, и лицо его было в тени, но Боваджину и Шарке не нужно было всматриваться в него.

– Ты, что ли, проклинала тут немцев?.. – Марджи Иштенов ткнул в Шарку плеткой. – Или ты хочешь, чтобы тебя напоили собственной кровью?

Он говорил, как будто бы никому не угрожая, игриво размахивая Алетыо, и оттого его слова казались особенно страшными. Шарка попятилась к выходу. Старший полицейский слегка посторонился, вынуждая толстуху протискиваться мимо, опасаясь задеть его внушающий страх мундир. Но и перепуганная Шарка оставалась верной себе. С трудом пробираясь наружу, она буркнула, имея в виду угрозы Марджи Иштенова:

– Без рук останешься. – И тут же, впрочем, поторопилась добавить: – Слава бурханам, я знаю своего верблюда. Ты на все способен.

– Укороти язык, балаболка! – Марджи тоже за словом в карман не лазил, хотя соревноваться в острословии с Шаркой и не собирался. – Что она тут наговорила о немецких властях? – строго спросил он у хозяев.

Амархан была уже в сенях.

– Да не стреляйте вы из пушки по воробьям, – примиряюще проговорила она. – Или вы не знаете язычок Шарки? Из ее рта слова выскакивают сами, не спросись разрешения у головы. Это ведь как конь без узды… Заходите лучше попить с нами чаю. Сделайте милость, просим вас, заходите!..

– Брось, Марджи, оставь ее, – сказал Боваджин. – Не связывайся. Вдова, дети маленькие, одна дочь помощница, да и та хотела сбежать из дома. Вот у нее и лопнуло терпение. Она сейчас и танк растопчет сгоряча и сама не заметит… Пошли пить чай.

Марджи погрозил плетью находившейся уже на улице Шарке и с достоинством победителя прошел в дом. Переступив через порог, он вынул из кармана бутылку русской водки.

– Пустой чай пить скучно, – сказал он своим обычным веселым голосом. – Вдобавок сегодня праздник и у тебя, и у меня. Ты встретился с сыном, а я получил награду от начальства.

И он поднял руку, показывая свисавшую с запястья плеть, которую Боваджин, еще не оправившийся после обморока и занятый своими переживаниями, не замечал. Сейчас он с удивлением сказал:

– Так ты верхом? А где взял лошадь? – подвинулся к окну и посмотрел на двор. – Добрый гнедой. Как он к тебе попал?

Амархан и Хюрюмчя прильнули к другому окошку.

Привязанный чумбуром к пустой арбе, во дворе стоял гнедой бегунец со светлой гривой. Это был знаменитый Гнедко, гордость и слава колхоза имени Куйбышева, бравший на скачках в Элисте не один приз.

Марджи Иштенов сидел развалясь и громко посмеивался.

– Как он попал к немцам, я не знаю, – отвечал он довольным тоном. – Видать, танки не обскачешь. Ну а я получил его от господина обер-лейтенанта в награду.

– За что? – Боваджин, сгорбившись, присел к столу. Видно было, что ему трудно пересилить себя. Амархан, хлопотавшая возле печки, с беспокойством поглядывала на него.

Марджи Иштенов вытащил пробку из водочной бутылки.

– Расскажу, расскажу. Вот выпьем, и расскажу. – Он налил два стакана. Над третьим задержал бутылку. – Амархан, а ты будешь?..

Хозяйка испуганно замахала руками:

– Нет, нет!

– Зря! Надо бы выпить ради такого праздника. – Но неволить не стал, воткнул до половины неповрежденную пробку, чтобы водка не выдыхалась. – А где же ваш богатырь? – Он огляделся вокруг себя, не видя Арслана. И засмеялся: – Где вы прячете от меня вашего комсомольца? Прослышали небось, что немцы приказали взять их всех на учет, и прячете. Сынок, загляни-ка за печку, – сказал он Хюрюмче, – нет ли там твоего братца?

– Нет, – улыбнулся мальчик в ответ на его ухмылку, – за печкой его нет. Он пошел к Дорджи Уланову.

Зловещая тень мелькнула на добродушном лице Марджи Иштенова.

– А-а, вот как! Значит, учитель вернулся. А то я слышал разговоры, да не знал, верить им или нет. Молодец, сынок, – похвалил он Хюрюмчю.

– Вот так молодец, – хмуро возразил Боваджин. – Треплет языком, как овца хвостом. Арслан пошел узнать, не приехал ли учитель. Вчера его не было, я заходил к Улановым.

– Да? – многозначительно сказал Марджи, и на лице его застыла коварная улыбка. Вдруг он поднялся со стаканом в руке, подошел к печке и плеснул в огонь. – Ну, выпьем, – сказал он, возвращаясь на место. – Да будут бурханы милостивы к нам.

– Да будут! – повторил за ним Боваджин, и Хюрюмчя поежился под его тяжелым взглядом.

И Амархан с тревогой в голосе тоже прошептала: «Да будут!»

Мужчины выпили водку и закусили мясом.

– Чтобы все выдоилось, – проговорил Марджи, шутливо тряся бутылку горлышком вниз и хлопая по донышку. – Я очень рад, Боваджин, что вы наконец встретились с Арсланом. Рад, что помог этой встрече.

Боваджин поднял голову.

– Как это помог?

– Разве он не рассказывал тебе о Шаралджане? – в свою очередь удивился Марджи Иштенов.

– Не успел, наверное, – торопливо подсказала Амархан. – Я-то знаю, как вы в Шаралджане помогли ребятам.

Боваджин с удивлением посмотрел на сестру, затем перевел вопросительный взгляд на Иштенова. Старший полицейский стал с удовольствием рассказывать о том, как он узнал в задержанном немцами парне Хамжала Баврикова и помог ему освободиться, наказав немедленно возвращаться вместе с товарищами домой. Боваджин тогда с другой немецкой частью был в Шорве, а Марджи – здесь, в Харнуде, поэтому-то он и не рассказал ему о встрече с ребятами, чтобы зря не тревожить. Вон как Боваджин переживает, узнав, что его сын ушел из родного хотона. Он-то, Марджи, был уверен, что раньше ли, позже ли, но ребята все равно вернутся в Харнуд. Он строго наказал им, очень строго. Видите, они не посмели ослушаться…

– Значит, ты выручил ребят в Шаралджане, чтобы сдать их немцам в Харнуде? – угрюмо спросил Боваджин. – Помог мне встретиться с сыном, а теперь хочешь отнять его у меня? Так, что ли?

– Зачем же? Совсем не так! – покачал головой Марджи. – Ребят я вернул потому, что за Волгой им делать нечего. Здесь тоже полно разных дел. На всех хватит. Для этого их и регистрируют.

– Для каких таких дел?

– Ну, мало ли для каких, – уклончиво ответил Иштенов. – Главное, пусть сидят на месте, чтоб их не надо было искать.

– Может быть, их думают отправлять в Германию? – прямо спросил Воваджин.

– Ой, дярке! – испуганно зашептала Амархан. – Пусть защитит их милость добрых бурханов! О, дярке!

– В Германию? – Марджи поднял брови и оттопырил блестящие от жира толстые губы. – Что-то не слыхал. А хорошо бы! Был бы я молодой, сам бы попросился. Интересно посмотреть своими глазами, как там в Германии. Великая страна! Великий народ!.. Нет, о ребятах такого разговора не было. Не думаю, чтобы туда посылали калмыков. Чего нам делить с немцами? Мы с ними не ссорились. Вот русские большевики – это другое дело. Пускай сами и воюют. Но недолго им еще воевать. Возьмут немцы Сталинград – и конец войне. И нам, калмыкам, нечего путаться между ними. Нужно и о себе наконец подумать.

Марджи Иштенов рассуждал о делах государственной важности и поэтому говорил серьезно и очень значительно. Сотрапезники слушали его, сохраняя тягостное молчание. Соглашаться с ним было невозможно, верить ему – страшно.

Мужчины допили водку. Воваджин без охоты закусывал, старший полицейский громко прихлебывал чай.

– Ты не сказал, за что тебя немцы наградили конем, – напомнил Воваджин.

– А-а! – Марджи поставил пиалу. – Вот за что. В Шаралджане поймали не одного Хамжала. Поди, слыхал о Волжском?

– Имя знакомое, – задумчиво ответил Боваджин. – Да я ведь давно не бывал в этих краях. Может, и знал раньше, а теперь не припоминаю – выскочило из памяти.

– Он был директором школы в Шорве. Учил твоего парня. – Марджи по-волчьи ощерился, неожиданно изменив добродушное выражение лица. – Из-за таких вот учителей наши ребята забыли, что они калмыки. Пролетарии всех стран, соединяйтесь! А наша вера? Как еще не разучились говорить по-калмыцки… Перед войной этого Волжского сделали секретарем райкома в другом улусе. Тогда-то мы с ним и повстречались – после того, как я был избачом, стал работать агентом по сбору налогов. На повышение, значит, пошел. Ну и нашлись доброхоты, устроили мне растрату. Кое-как выкрутился, переехал в другой улус. Там женился, оттуда взяли на фронт… Но дело не в этом. Как раз в том улусе Волжский и был секретарем. Когда немцы его арестовали, он, видать, рассчитывал, что в Шаралджане его никто не признает. А тут я! – захохотал Марджи, громко хлопнув себя по толстому колену. – Но я не сразу рассказал про него немцам. – Он со значительным видом покрутил пальцем по воздуху. – При Хамжале я так и сказал – это, мол, директор школы. Не хотел впутывать парня, да и самому было интересно послушать, что придумает этот учитель-сочинитель. Ну, перевел я обер-лейтенанту его болтовню, попросил, чтобы отпустили Хамжала. А как только парень ушел, я и сказал: все, мол, правда насчет школы, но это не последнее место работы товарища Волжского. Обер-лейтенант так и подпрыгнул: почему сразу не доложил? Сомневался, говорю, как бы не обознаться. А сейчас, спрашивает, не сомневаешься? Сейчас не сомневаюсь – это секретарь райкома партии Волжский. Он приказал, чтобы я спросил Волжского, так ли это. Ну, ясное дело, вернулся я ни с чем – секретарь разговаривать со мной не стал. А обер-лейтенант потирает руки: ничего, мол, у меня заговорит!.. Так и стал сам заниматься этим секретарем. Сначала в Шаралджаке, потом, когда приказали перебираться в Харнуд, притащил его с собой. Из-за этого Волжского и держат заложников. Ты же видел, Боваджин, – обратился Марджи к хозяину, – там половину надо бы разогнать. Явные беженцы, только висят у нас на шее. А немцы никого не хотят отпускать, пока Волжский не заговорит. Вдруг есть еще люди, специально оставленные под его началом, чтобы вредить немцам?.. Я им объясняю, что это за народ, что у нас не может быть партизан – здесь калмыцкая степь, а не белорусские леса да болота. А обер-лейтенант ругается, что я ничего не понимаю. Говорит, за двадцать пять лет комиссары всех сделали большевиками, неважно, есть у человека красная книжка или нету. И стоит появиться такому Волжскому, как сразу же к нему примкнут люди и организуют партизанский отряд…

– Почему обер-лейтенант вообще взялся за это дело? – спросил Боваджин. – Ведь такими делами занимается обычно гестапо.

– А ты разбираешься! – с веселым удивлением воскликнул Марджи. – Где это ты поднатаскался?

– В плену. Год почти, можно было и поднатаскаться! – с усмешкой ответил Боваджин.

– Ты правильно сказал: обер-лейтенант взялся не за свое дело. – Старшему полицейскому доставляло большое удовольствие продемонстрировать свою большую осведомленность. – Поэтому и не получается у него. Но ему надо выслужиться. Он ведь еще молодой офицер – всего обер-лейтенант. А был – майор.

Боваджин немного оживился.

– Как же это так?

Но разоткровенничавшийся Марджи вдруг заметил внимательно слушавшего Хюрюмчю.

– Ты уже поел, сынок? – спросил он. – Ну и беги на улицу. Зачем тебе слушать наши взрослые разговоры?

Мальчик выскочил из-за стола.

– Смотри мне там! Не балуй! – на всякий случай постращала его Амархан.

Стукнула задвижка. Легко протопали за окном быстрые мальчишечьи ноги.

– Словно огонь под хвостом развели, – засмеялся старший полицейский. Его лицо лоснилось от жира и раскраснелось от выпитой водки. Он расстегнул верхнюю пуговицу серо-зеленого немецкого мундира, показав уголки грязного подворотничка, ослабил пояс. – Это мне денщик обер-лейтенанта рассказал, по пьяному делу. Тот был комендантом в каком-то белорусском городе, в звании майора. И как-то раз ночью партизаны сняли часовых, а комендатуру разгромили и сожгли. А сам комендант ночевал где-то в другом месте. Когда поднялась тревога, его не нашли ни свои, ни партизаны. Вот за то, что проспал партизан, с него и содрали майорские погоны, нацепили обер-лейтенантские и отправили на фронт. Поэтому он и выслуживается, из кожи лезет и вцепился зубами в этого секретаря. А то давно отправили бы его в Элисту, в гестапо. Или расстреляли прямо здесь.

Амархан налила гостю еще чаю, стараясь сделать это как можно тише и незаметнее. Иштенов взял пиалу пухлой потной рукой и громко прихлебнул.

– А мне за этого Волжского обер-лейтенант подарил Гнедка, – закончил он свой рассказ, усмехнувшись и покачав головой. – Добрый конь, от знаменитой кобылы…

Боваджин устало смотрел в окно. Амархан, все принимавшая близко к сердцу, вдруг вспомнила: на этой же знаменитой Гнедухе учитель когда-то догонял проклятого Марджи. И подумала: ведь отец Арслана еще ничего не знает об этой ужасной истории, а что же будет, когда он узнает?..