Текст книги "Белый курган"

Автор книги: Алексей Бадмаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

Однохотонцы и вправду не знали, когда Боваджин спит. Гелюнги из Дундухурула[19]19
  Гелю́нги – монахи. Дундухуру́л – монастырь в Мало-Дербетовском улусе.


[Закрыть] ворчали, что он давно забыл дорогу в храм, не переступал святой порог и не стоял перед ясными ликами великого Будды. Но Боваджину было не до хурула и святых отцов. Батраков он не держал, управлялся по хозяйству вдвоем с женой. Правда, базы строил ему Найта, а в окот и растел, когда работы прибавлялось, прибегала подсобить и Амархан. Но такая помощь со стороны близких родственников была обычным делом.

Но вот пришла пора коллективизации. Хотя формально по количеству лошадей и скота Боваджин попадал под раскулачивание, никому и в голову не приходило записывать его в класс эксплуататоров. Никому… кроме Марджи Иштенова, харнудского старшины. Разве Боваджин использовал наемный труд, держал батраков? Конечно же нет! Вечный труженик, добрый, порядочный человек. А что хотел разбогатеть? Так кто этого не хочет? Все дело в том, как нажито богатство. Боваджин нажил его праведно… Так сказали люди на собрании.

Тогда Марджи зазвал к себе домой самых активных однохотонцев и обвинил их в том, что они – подкулачники, которые тоже, мол, подлежат высылке. Время было крутое – многие перепугались. Марджи был ученый человек, ахлач[20]20
  Ахла́ч – начальник.


[Закрыть], и каждое его слово значило особенно много. Так вот и получилось, что при повторном голосовании большинством в три голоса Боваджина приговорили к высылке из родных мест…

– Утром нас отправляют, – продолжал Боваджин. – И я пришел к вам, дорогая сестра и дорогой зять, с просьбой. Мы не знаем, что с нами будет, куда нас везут. Человек живет надеждой, и мы надеемся на лучшее. Но каждому будущее дороже прошлого. Хозяйство, добро – это все прошлое. Я беспокоюсь о судьбе сына. Дочери у меня выросли, а Арслан, мой единственный сын, продолжатель рода, еще совсем мал. Страшно брать его с собой в такую дорогу. И я прошу вас, сестра и зять, чтобы вы приютили его…

– Ой, дярке![21]21
  Дярке́ – божья матерь.


[Закрыть] – запричитала Амархан. – Да как же можно оставлять без матери такого жеребенка?

Но Найта возразил ей:

– Он правильно говорит. – И повторил, обращаясь уже к шурину: – Правильно решил, Боваджин. Молодец. Сын дороже всего, нельзя им рисковать. Оставляй Арслана. Как устроитесь на новом месте, в любое время можно будет приехать за ним. – Найта старался приободрить Боваджина и говорил поэтому с несвойственной ему живостью. – Только сделаем так. Вас завтра отправляют? Вот и пускай Амархан сейчас собирается и идет с тобой. Отдашь ей парня, а я тем временем запрягу арбу. Отвезем-ка их в Бархас, к другой тетке. Пусть погостят, пока здесь все уладится. А то завтра же пойдут всякие разговоры да пересуды.

Амархан не видела лица брата, но ей показалось, что у Боваджина изменился голос, он неожиданно закашлялся и одобрительно сказал:

– Ты хорошо рассудил, Найта. Я согласен, так будет лучше. Я должен поблагодарить вас, но у меня язык прилип к гортани. Когда шел сюда, больше всего боялся, что вы откажете мне, хотя знал, к кому иду. И думал, какое это будет счастье, если вы согласитесь, и как я буду благодарить вас! А сейчас, когда все в порядке, я думаю, какой же я все-таки плохой человек, раз оставляю вам самое дорогое свое богатство…

Боваджин замолчал.

– Ты не плохой человек, – тихо сказал Найта. – Ты мудрый человек.

Боваджин усмехнулся:

– У меня есть еще одна просьба. У вас растет свой сын. Даст бог, еще будут дети, люди вы молодые. Пусть Арслан никогда не почувствует себя безродным! Наш закон не велит обижать сирот. Даже звереныша без матери нужно защищать. Так пусть мой Арслан никогда не узнает сиротства. Будьте ему отцом и матерью. Как бы хорошо или плохо ни жилось вам самим, не забывайте моего сына.

Найта и Амархан клятвенно обещали заботиться об Арслане, как о собственном ребенке. В ту же ночь Амархан забрала племянника и уехала с ним и с Басангом за пятьдесят верст в хотон Бархас, где жила замужняя сестра Найты. И утром, когда отправляли в ссылку харнудских кулаков, в сутолоке никто и не обратил внимание на отсутствие трехлетнего мальчугана.

Амархан с детьми вернулась через неделю. В маленьком хотоне все на виду, каждый все знает о других, и Арслана заметили сразу же. Заметил его и Марджи Иштенов.

…Старый Иштенов был победнее первого в Харнуде человека – зайсанга. Но все же у него хватило средств, чтобы отдать сына в двуклассное калмыцкое училище в Малых Дербетах, а затем – в реальное училище в Астрахани. Когда эрволюц[22]22
  Эрволю́ц – революция. В калмыцком языке не было ни одного слова, начинавшегося с буквы «р».


[Закрыть] прогнала Цаган-хана и Криштафовича[23]23
  Цага́н – хан – Белый царь. Имеется в виду Николай II. Криштафо́вич Б. Э. – чиновник, председатель калмыцкого комитета в 1917 г.


[Закрыть], Марджи был учеником восьмого класса. Напуганный грядущими переменами, старик Иштенов вызвал сына домой, и тот без особой охоты вынужден был вернуться. Раньше он с удовольствием бывал в Харнуде на каникулах, но всю свою дальнейшую жизнь связывал с городом. Сейчас он понимал, что эта поездка может поломать все его дальнейшие планы. Так оно и вышло. Бурные события гражданской войны накрепко привязали Марджи к глухому хотону. Нойон Данзан Тундутов сговорился с Астраханским казачьим правительством о зачислении астраханских калмыков в казаки, на манер донских. Старый Иштенов сделался атаманом аймака, в чем ему помог его давний знакомец Гордаш Кукушев, теперь – улусный атаман. Марджи же, как самого грамотного человека в округе, отец посадил писарем в своем правлении.

В январе двадцатого года под натиском Красной Армии деникинцы в панике бежали из астраханской степи. Нойон Тундутов призывал калмыков к откочевке, пугая их ужасами большевистского нашествия. Слово князя с древнейших времен было законом для темных степняков, да еще многократно повторенное тысячами багшей[24]24
  Багша́ – настоятель монастыря.


[Закрыть] и гелюнгами. В сущности, они хотели возродить традицию великой откочевки Убуши-хана в 1771 году из России в далекую Джунгарию. Тогда ханская авантюра стоила калмыцкому народу не менее ста тысяч жизней. И снова нойоно-зайсангская верхушка была готова корыстно пожертвовать жизнями степняков. Стронуть с места весь народ не удалось: подписанное В. И. Лениным воззвание «К братьям-калмыкам» знали и в занятых белыми хотонах. Но нажим был очень сильный, и многие не смогли противостоять агитации калмыцкой знати.

Поддался уговорам Гордаша Кукушева и старый Иштенов, хотя ему нечего было опасаться. Он поставлял белому войску скот, но старался делать это по возможности справедливо. Весь скот в аймаке пересчитали, и налог был разверстан по пересчету. Как водится, хар ясн пришлось тяжелее, чем цаган ясн[25]25
  Харясн – «черная кость», простолюдины. Цаганясн – «белая кость», привилегированное сословие.


[Закрыть], но все же не так тяжело, как в других аймаках. Там деникинцы попросту сплошь реквизировали скот, обрекая людей на голодную смерть, потому что без скота калмык не сможет прожить ни дня. Однако старый Иштенов не смел ослушаться нойона и улусного атамана.

И вот в морозную, ясную от снега и звезд январскую ночь отряд из двенадцати верховых и двух саней с припасом продовольствия выступил из Харнуда. Марджи ехал обок с отцом, проклиная и красных, и белых – первых за эрзолюц, поломавшую ему жизнь, вторых за то, что, идя ко дну, они тащили его с собой. Ни к чему, кроме как к неминуемой гибели, Гордаш Кукушев привести их не мог. Марджи же считал, что наступает пора, когда надо приноравливаться к новой власти.

Отряд отправился на юго-запад, в сторону реки Маныч. Шли впереди отступавших деникинских частей, подгоняемые громом пушек, далеко слышимых в степи. Не доходя до Элисты, наткнулись на бойцов красной самообороны. У них на всех была всего одна винтовка, но они умудрились все-таки убить старого Иштенова.

– Твоего отца похороним по нашему калмыцкому обычаю, – сказал вечером Гордаш Кукушев. На столе перед ним поблескивала граненая бутыль с арзой – молочной водкой двойного перегона. Черные усы атамана подбелизал застывший бараний жир. – Мы не будем ковырять землю, как заставляли нас синеглазые[26]26
  Синеглазые – русские.


[Закрыть]. Нет, мы положим твоего отца в открытой степи, а звери и птицы сделают все, что надо. И убийцу мы тоже казним по нашему закону!..

Марджи почтительно слушал. Старый Иштенов лежал на земле в саманном коровнике. Тут же, чтобы не замерзнуть, топтался запертый командир красных. Утром его должны были сварить заживо.

Ночевал Марджи в одной мазанке с атаманом. За полночь он поднялся, вытащил из ножен шашку. Гордаш спал одетый, при лунном свете холодно поблескивал серебряный погон. Примерясь, Марджи ударил атамана шашкой по шее. Густое алое пятно крови залило белую постель, а голова скатилась на ширдык[27]27
  Ширды́к – войлочная подстилка.


[Закрыть] у кровати. Марджи ногой откатил ее в переметную суму, кинул туда же сорванные погоны…

В Харнуде он объявился летом. Его ждали пустые базы: скот у всех, кто был в бегах, конфисковали. Мать сказала, что их корова и овцы были спрятаны в камышах на острове и, если бы не Боваджин, их бы не нашли. Да и гнал их скот в улусный центр, в Шорву, тоже он…

Марджи отправился в улус. Там предъявил бумагу, что он – красный партизан. Бумаге не поверили, а самого Марджи взяли под стражу и послали запрос. Ответ пришел скорый и однозначный: товарищ Иштенов действительно принимал участие в краснопартизанском движении. В частности, сыграл решающую роль при ликвидации банды Гордаша Кукушева… Шорвинским властям пришлось признать свою ошибку. Марджи освободили из-под стражи, вернули ему часть конфискованного скота, а за остальное имущество выдали компенсацию. Для верности молодой Иштенов отрекся от старого отца.

Однохотонцы только и поняли из всей этой истории, что Марджи – «парзан», так в Харнуде произносили слово «партизан». Значения этого слова никто толком не знал. Предполагали: «зан» – по-калмыцки «слон», титул «зана» присваивался победителю в соревнованиях по национальной борьбе. Видать, «парзан» – какой-то особенный слон, и титулуют им за большие заслуги. А таковые у Марджи имеются. В этом никто уже больше не сомневался.

В скором времени Иштенов был назначен старшиной хотона – кому же и быть им, как не красному партизану и первому грамотею во всей округе?.. Но человек, занимавший эту весьма почетную в те годы должность, мог распоряжаться судьбой многих жителей селения. Степняки получали от государства большую помощь. Мука, рыба, куры, ситец, мыло распределялись подушно, и делал это сам старшина. Поэтому-то почет и уважение Иштенов зарабатывал весьма сомнительным путем.

Марджи не забыл, кто разыскал их скот на острове, кто гнал его в Шорву. Но Боваджина несколько лет не было в хотоне. Вернулся он неожиданно крепким хозяином. Старшина ревниво следил за ним самим и его хозяйством, но повода свести старые счеты никак не находил. Этот повод сразу же нашелся, как только началось раскулачивание.

Проводил это мероприятие Марджи так ревностно, что не только в сельсовете, но и во всем улусе люди не могли усомниться в его искренней приверженности Советской власти. Чем больше раскулаченных, тем большая, значит, проделана работа. Тайный же смысл деятельности Марджи заключался в том, чтобы хотонцы возненавидели жестокость греховной Советской власти.

…В хотоне знали, что их старшину повышают в должности – переводят в сельсовет большим начальником – избачом. Марджи должен был переехать туда сразу же после того, как покончит с раскулачиванием. И вот тогда-то он и прослышал об Арслане.

Несколько дней Марджи не давал покоя Найте и Амархан. Он требовал, чтобы они отвезли кулацкого сына в улус, угрожал донести начальству, пугал тюрьмой. Сначала они умоляли пожалеть мальчика, старались задобрить старшину подарками. Но он подарков не брал и от своего не отступался.

– Нужны ему наши подарки, – угрюмо сказал наконец потерявший терпение Найта. – Он хорошо поправил свое хозяйство, пока был старшиной. Теперь ему важно, чтобы не передумал сельсовет взять его в начальники – избачи.

– Что же нам делать? – со страхом спросила Амархан. Ей показалось, что муж засомневался, отстоят ли они Арслана.

Найта ответил коротко и определенно:

– А что делают кони, когда волк нападает на жеребенка?

У Амархан отлегло от сердца. Но тут она вспомнила об угрозе Марджи.

– А если он скажет про Арслана сельсоветским ахлачам?

– Нет, – отрезал муж. – Что он, дурак – на себя доносить? Это же не где-нибудь, а у него в хотоне уклонился от ссылки сын кулака. С него первого и спросят. Нет, – уверенно заключил Найта, – он будет молчать. Только нам нужно хорошо смотреть за своим жеребенком.

И когда Марджи снова появился с угрозами, потерявшая терпение Амархан совсем забыла о чинопочитании.

– Можешь отправляться хоть к самому Эрлик-хану[28]28
  Эрли́к – хан – царь дьяволов.


[Закрыть], – заявила она Марджи, – но ребенка я тебе не отдам. Пусть нас посадят в тюрьму. Тебе тоже не поздоровится, когда власти узнают, что ты не сумел отправить в ссылку кулацкого сына!..

Марджи прикусил язык. Перед самым своим переездом он еще заходил к ним, но они уже не давали ему возможности себя запугать. И теперь в каждый свой приезд к матери Марджи непременно появлялся в доме Найты. Однако все в хотоне понимали, что раз за Арсланом не приезжают сельсоветские ахлачи, значит, Марджи не донес на него. В глазах однохотонцев он явно проиграл этот поединок. И тем не менее всякий раз, когда произносилось имя Марджи Иштенова, у Амархан тревожно сжималось сердце.

…Впустую прошло для потерявшей покой Амархан это занятие – ничего она не видела, ничего не слышала. Когда Дорджи Уланов отпустил их, сразу заторопилась домой. Тогда они жили еще в самом хотоне, и их мазанка была через одну от мазанки Марджи, возле которой она увидела расседланную лошадь. Значит, тут должен быть гость.

– Тетя, послушайте. Дядя Марджи дал мне целых два кусочка сахара! – радостно закричал мальчик, бросившийся ей навстречу. – И еще дядя Марджи хочет поучить меня ездить на лошади!..

Амархан не поверила своим ушам. Господи, да что ж это такое стряслось с Иштеновым?! Угостил мальчишку сахаром, хочет покатать на лошади… Хитрый зверь волк, не проглядеть бы им своего жеребенка. Но какая радость, что Марджи на сей раз не придет с угрозами! Она уже просто устала бояться.

Долог летний день, а за работой проходит незаметно. Вот только что, кажется, вошел в мазанку вставший ни свет ни заря Арслан с сообщением, что учитель вывесил сигнальный флаг. А уже вечер, и нужно снова укладывать детей на арбу, где они спят в сене все лето. Хорошенько укрыв Арслана и Басанга и наказав спать и не баловаться, Амархан ушла в дом. В то время она засыпала сразу же, едва голова касалась подушки. Но сон у нее был чуткий.

Ее разбудила собака. Коротко залаяв, она тут же стала игриво повизгивать, словно узнала своего. Амархан вскочила с постели. Найта?.. Но муж не обещал приехать сегодня. Может, у него случилось что-нибудь?.. Подбежав к окну, она различила возле арбы, на которой спали ребятишки, верхового. Кто же это мог быть так поздно?..

Амархан стала быстро одеваться. Вдруг она услышала детский крик и сразу же за ним – глухой топот копыт. Полуодетая она выскочила во двор. Верхового возле арбы не было. Под овчиной сладко спал Басанг, а примятая рядом кошма еще сохраняла тепло тельца Арслана…

– О яглав, яглав![29]29
  О ягла́в, ягла́в! – О боже, боже!


[Закрыть] – надрывно закричала Амархан, хватаясь за голову. – Мальчика нет! Люди, люди! Ой, дярке, ой, боже мой! Люди, Арслана украли!

Сбежались соседи. Первым подоспел учитель Дорджи, босой и без рубахи. Амархан металась между людьми, то хватала кого-то за рукав, то в ужасе рвала на себе волосы.

– Кто украл? – спрашивали у нее. – Когда?

– Ой, не знаю, кто! – отвечала плачущая Амархан. – Ну сейчас вот, сейчас! Еще кошма теплая, где спал мальчик!

– А вы заметили, в какую сторону поехал вор? – быстро спросил учитель.

Амархан протянула руку:

– Туда, туда поскакал, будь он проклят! Слышишь, собаки лают?.. Ох, чтоб они печень ему разорвали… Ох, горе мне, горе!

Учитель стремглав бросился со двора. После он рассказал, как все было.

За мазанкой Улановых в овраге паслась кобыла, которая не раз брала призы на скачках. Учитель вскочил на нее и с путами в руке пустился вдогонку за похитителем. Он догадывался, кто мог украсть маленького Арслана.

Отъехав три версты, Дорджи заметил впереди верхового. Учитель придержал лошадь, решая, как быть дальше. Всадник ехал полной рысью, но не очень быстро, видимо не опасаясь погони. И сперва учитель решил, что если тот обнаружит преследователя, то прибавит шагу. Поэтому лучше догнать его незаметно, чтобы не спугнуть. Но тут же это решение ему самому показалось наивным. Ясно же, что вор в любом случае догадается, что за ним гонятся.

– Ну, Гнедуха! – сказал Дорджи. – Считай, что ты на скачках.

Он ударил босыми пятками в бока лошади, посылая ее вперед. Гривастая Гнедая выгнула голову, как сайгак, и сорвалась с рыси в галоп. Прохладный ночной воздух ударил в лицо.

Ехавший впереди всадник, услышав погоню, тоже прибавил ходу. Но лошадь под ним была похуже да и груза несла побольше. Гнедая учителя метр за метром доставала беглеца. Степной, пробитый в траве проселок стремительной извивающейся лентой летел под копыта коня.

Дорджи уже слышал впереди злой понукающий голос. Вор злобно охаживал плетью подуставшую лошадь. Встречный ветер доносил горячий острый запах взмыленного конского тела. Дорджи ударил Гнедуху железными, в семь колец, путами – она ускорила бег, как бы норовя вырваться из-под всадника, но он еще крепче стиснул ногами ходившие ходуном скользкие от пота бока. Длинная грива коня развевалась по воздуху, словно подхваченная быстрым течением реки.

Впереди показался мост, соединяющий два озера. Считали, что от Харнуда до этого моста – восемь верст; вот, значит, сколько пробежала уже его Гнедая!..

Гулко ударили по дощатому настилу копыта. И тут же послышался отчаянный детский крик. Сильно всплеснула вода, точно огромный сазан выпрыгнул на поверхность, и тотчас громкий стук по дереву оборвался и перешел в глухой, еле слышный топот, который покатился, слабея, дальше по дороге, по которой раньше ездили в хурул, а теперь – в сельсовет.

Но Дорджи продолжал преследование, натягивая повод так, что чуть не касался крупа лошади. Гнедая, задрав оскаленную морду, неслась, не в силах сразу остановиться. И тогда он выпустил повод и путы и кинулся с лошади вниз, прямо в озеро. Ударившись правой ногой о край моста, он перевернулся и спиной упал на воду. Двойная боль – в ноге и спине – была так сильна, что Дорджи не потерял сознание только лишь потому, что оказался в ледяной воде.

Он нырнул раз, другой. И только в третий раз ему удалось обнаружить тело. До берега было совсем близко, но он не мог опираться на ушибленную ногу, к тому же еще и дно было все устлано обломками старого камыша.

Трясясь от боли и холода, ругаясь на чем свет стоит, Дорджи, держа на руках бездыханного Арслана, с трудом выбрался на берег. Сделав искусственное дыхание, он наконец привел мальчика в чувство.

Из-за облаков показалась луна и осветила влажные волосы Арслана. Казалось, что головку мальчугана украшает шапочка из черного блестящего шелка.

Неподалеку пофыркивала Гнедая. Учитель поднялся, но тут же вскрикнул от боли в ноге: идти он не мог. Дорджи позвал Гнедуху, и умная лошадь неторопливо подошла к нему. Он посадил мальчика, дал ему в руки повод. Со стоном оттолкнулся от земли здоровой ногой, навалился грудью и животом на спину лошади, точно ему впервые довелось садиться верхом. Потом прижал мальчика к себе и тронул повод. И пока они добрались до хотона, Арслан согрелся и уснул…

После этого события в ликбезе наступил большой перерыв: учитель лежал с трещиной в ступне. Его частенько навещали Найта и Амархан: их беспокоила дальнейшая судьба племянника и они пользовались всяким удобным случаем, чтобы посоветоваться с учителем.

– Это был Марджи Иштенов. Он, он, подлая его душа! – горячился Дорджи. – Больше некому! Вы думаете, он ради закона старался? Как бы не так! Ради своей шкуры!.. Закон детей не карает, даже взрослых прощает, лишь бы они сами осознали свою вину и покаялись. Ведь амнистировали же калмыков, воевавших на стороне белых…

Дорджи настойчиво советовал Даваевым подавать в суд. Но Найта сомневался.

– Кто видел, что это был Марджи Иштенов? Ты? Нет! Амархан? Тоже нет! Что же мы скажем на суде? Что подозреваем Иштенова? Но это еще не улика. Нужны веские доказательства, свидетели! – Найта покачал головой. – Строгать дерево – будет стружка, делать наперекор – быть вражде. Давайте будем делать так, чтобы мальчик мог жить спокойно.

И Найта решил, что лучше пока уехать из Харнуда. Он был легок на подъем, потому что имел специальность, что было по тем временам большой редкостью для калмыков. В шестнадцатом году его, совсем еще молодого парня, взяли на войну. Оружие, правда, ему не доверили, а заставили копать землю, рубить лес, строить укрепления. Вот так он и научился плотницкому делу. А к тому времени, как началась «эрволюц» и война с Деникиным, Найта стал хорошо стрелять из винтовки. Когда окончательно победила новая власть, мужики вернулись по домам. Одним плотницким ремеслом в Харнуде было трудно прокормиться, и Найта подался в табунщики, но и эта работа не смогла привязать его крепким калмыцким узлом к хотону.

Они переехали в улус – тут и народу больше, да и сами они были не так заметны, и можно было прожить, плотничая. Минуло время. Басанг и Арслан пошли в школу, появился на свет Хюрюмчя. Марджи Иштенов не появлялся и никак не тревожил их. Наезжавшие в гости однохотонцы рассказывали, что он так и работает избачом и лишь временами наведывается к матери. Арслана никогда не поминает.

Когда Басанг перешел в девятый класс, а Арслан в пятый, при улусной десятилетке открылся интернат. Как ни хорошо жилось Найте и Амархан в Шорве, но они очень скучали по родному хотону. Теперь появилась возможность определить детей в интернат, а самим переехать обратно. Так они и сделали.

Найта снова пошел в табунщики, потом определился конюхом к племенным жеребцам. Но плотницкого дела не бросал, тем более что с образованием колхоза работы прибавилось. Амархан трудилась на ферме. Дети приезжали к ним на каникулы. Время шло, и они даже не успели заметить, как Басанг стал студентом, являясь всегда примером для своего двоюродного и родного брата…

Стоя над спавшими ребятами, Амархан покачала головой. Совсем уже женихом стал Арслан, да как же сейчас жениться? Проклятая война! Ой, выпьет, высосет кровь из людей…

За окном, где разливалось синью и золотом утро, глухо замычала Рыжая. Пора доить. Стараясь не скрипнуть, не стукнуть дужкой, Амархан взяла подойник. Вышла, впустив в комнату волну свежего, настоянного на росных травах воздуха.

Из-под одеяла зорко следили за ней черные глаза Арслана, и тут же голая рука мальчугана нетерпеливо откинула одеяло…