Текст книги "Белый курган"

Автор книги: Алексей Бадмаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

– Берем этих двоих и сматываемся отсюда!

Первый солдат показал мужчине и парню в красноармейской форме автоматом на дверь:

– Марш! Скорее!

Мужчина кивнул головой – мокрые руки у него были подняты – в сторону парня в форме:

– Эр нихт золдат. Эр ист шулер[41]41
  Эр нихт золдат. Эр ист шулер. – Он не солдат. Он ученик (нем.).


[Закрыть].

– Их нихт золдат, – скороговоркой повторил за ним парень. – Их ист шулер!..[42]42
  Их ист шулер – я ученик (нем.).


[Закрыть]

– Марш! – заорал первый солдат, толкая стволом автомата мужчину к двери. Но тот не побежал, а медленно двинулся к выходу.

Второй солдат отступил от двери, пропуская этого широкоплечего сутулого человека в нижней рубахе с закатанными рукавами и забинтованной головой. Когда тот поравнялся с ним, он тоже ударил его автоматным стволом в плечо, но мужчина словно бы и не обратил на это внимание и не ускорил шаг.

Первому солдату не сразу удалось оторвать от стены парня в форме. Он пытался просунуть ствол автомата между его спиной и стенкой, но тот как будто бы прирос к ней. Задыхаясь и дрожа, он повторял: «Их нихт золдат. Их ист шулер» – и бормотал что-то еще на своем языке, так не похожем на русский, который солдат тоже не понимал, но уже привык слышать. Парень в штатском, старуха и девчонка громко кричали и размахивали руками. Тогда первый солдат, спокойно и не сомневаясь в своей абсолютной правоте, несколько раз ударил его рукояткой автомата по лицу. И только после этого, превозмогая дрожь в ногах, он направился к выходу, подгоняемый в спину стальным автоматным стволом.

V

Когда совсем стемнело, Арслан вышел во двор. Весь конец дня в хотоне не прекращалась стрельба. Но хотя немцы стреляли в собак, казалось, что они уничтожили все живое: ни человек, ни скотина не рисковали подать голос. Слышны были только гортанные отрывистые команды вражеских солдат, видимо устраивавшихся на ночлег, да грохот моторов и лязг гусениц.

Арслан постоял на пороге дома. Среди двора смутно светлело пятно – тело убитой собаки. Когда они днем пришли сюда, Арслан заметил возле сарая свежее сено, которое привезли сюда недавно и не успели сметать в стог. То и дело оглядываясь, он пошел к сараю, за которым уже не было построек, а простиралась лишь сумрачная глубокая степь под вызвездившим небом.

Пышное сено примялось под Арсланом, а по бокам поднялось вверх. Он повернулся на спину, лицом к звездам, и сунул под голову кулаки.

Андрей Федорович, перед тем как его уводили, сказал: «По домам, ребята. Немедленно по домам». Но не могут же они уйти вдвоем с Болхой! Как освободить Хамжала и Андрея Федоровича?

Дверь в доме осторожно отворилась. Девичий голос приглушенно окликнул Арслана. Он вскочил на колени и отозвался:

– Иди сюда!..

Болха подошла легкими шагами, села рядом и молча отыскала руку Арслана. Девушка сидела так близко, что он чувствовал на своем лице ее дыхание и забыл обо всем. Ему больше ничего не было нужно – только держать ее руку, только ощущать теплоту ее дыхания. И ему показалось, что та близость, о которой они никогда не говорили и которая оборвалась в ту минуту, когда Болха подняла руку, голосуя за предложение Хамжала, возвращалась вновь.

Арслан отдернул руку, словно укололся.

– Ты что? – робко спросила Болха. – Рассердился?

– Да нет, – прошептал он, сгорая от стыда. – Просто подумал, что мы тут с тобой… А их… А они…

Девушка тихонько заплакала.

– Бедный Хамжал…

Арслан снова представил себе, как фашист бьет Хамжала по лицу, и ему стало не по себе.

– Как они пришли в нашу степь? – шептала Болха. – Ведь это неправда, это какая-то страшная сказка, дурной сон! Этого не может быть! И ведь похожи на людей! Только одежда другая и говор. Но это не люди, это – звери! Ох как страшно: так похожи – и не люди… И какие грязные, вонючие!..

Да, Болха говорила правду, Арслан и сам все это видел собственными глазами, но сейчас он думал о другом.

– Если они узнают, что Андрей Федорович коммунист, да еще секретарь райкома, они убьют его, – проговорил он.

– А как они могут об этом узнать? Это же другой улус. Слушай! – Болха схватилась руками за щеки. – Ведь у Андрея Федоровича должны быть документы. Куда девался его партийный билет? Помнишь, он сказал, чтобы ты достал из кармана фотокарточку, и тут же ворвались немцы. Потом солдат рылся в карманах гимнастерки, а там ничего не было. Но ведь он и тебя обыскал!..

Арслан не спешил с ответом.

– Болха, я боюсь тебе говорить, – нерешительно сказал он.

– Почему? – обиделась девушка.

– Потому что все женщины – болтушки!

– Что ж, по-твоему, я тоже сплетница?

– Я этого не говорил… В общем, не обижайся. Пойми – это не игрушки, от этого зависит жизнь человека. Но я все-таки скажу тебе, потому что и меня тоже могут…

У Болхи задрожал голос, хотя она собиралась пошутить:

– Ты что это, действительно завтра надумал помирать?

– Завтра не завтра, но ты же сама видела, как запросто они убивают людей… Значит, так. Когда немец заорал, чтобы мы подняли руки, я уже вытащил партбилет. Руки-то я поднял, а билет бросил в рукав.

– Вот это да! – восхищенно воскликнула девушка.

– Так партбилет и лежал у меня в рукаве, даже тогда, когда немец ударил меня! – гордо добавил Арслан. – Я упал, у меня закружилась голова, но про билет все равно не забыл.

– Так он у тебя?

– Да! Вот он! Лежит в кармане! Можешь потрогать!

Болха протянула руку и потрогала твердый прямоугольничек, лежащий в застегнутом нагрудном кармане.

– Хорошо, Арслан!.. Но куда же ты денешь партбилет? Его нельзя таскать с собой.

Где-то с северо-востока изредка доносились раскаты орудийного грома, отзываясь в степи гулким протяжным эхом. И именно этот глухой тревожный гул напоминал о том, что где-то идет война, и то, что еще вчера считалось глубоким тылом, сегодня становилось передним краем.

– Что же ты решил делать с партбилетом? – спросила Болха.

– Мы положим его в командирскую книжку Андрея Федоровича, завернем сумку в козью шкуру и закопаем в сарае. А хозяйка что делает?

– Ждет нас, – ответила девушка.

– Сумку я вынес в сени. Там же, в кизяках, лежит кусок козьей шкуры. Возьми ее потихоньку и принеси сюда. А я поищу вилы или лопату.

Они встали с сена, и оно, избавившись от груза их тел, приняло прежнюю спокойную форму. Болха пошла к дому, Арслан направился в сарай.

Он поставил стоймя задвижку, похожую на лодочку, и потянул дверь – она заскрипела, словно выстрелила, издав сухой отрывистый треск. Арслана ударило в жар. Он стоял, прислушиваясь, не обнаружив пока никаких признаков тревоги. Немцы притихли: только где-то на окраине хотона слышались звуки губной гармошки.

Арслан приотворил дверь и скользнул в теплую, густо пахнущую навозом черноту. Его встретил шумный вздох, и два огромных блестящих глаза коровы, как драгоценные камни, блеснули во мраке сарая.

– Лежишь, ну и лежи себе! – сердито шепнул юноша. – Твоего участия не требуется.

Он чиркнул спичкой и огляделся. Там, где к стене сарая были прислонены вилы, пол был повыше. Под мерцающим, еле трепещущим пламенем горящей спички темнота отступала.

Арслан с тревогой ожидал появления Болхи. Он не слышал ее легких шагов, но сразу же увидел тонкий точеный силуэт, заслонивший полоску звездного неба, видимого в полуоткрытую дверь.

Болха светила ему, зажигая спичку за спичкой. В этом тревожном и таинственном свете он сам напоминал сказочного героя или искателя кладов. Он стал быстро копать плотную, черную и сырую землю. Розовые черви торопливо скрывались в круглых ходах или зарывались в рыхлый пол сарая. Опрокинувшись на спину, замельтешила ногами крупная медведка и тут же перевернулась и шмыгнула в норку. Корова отчужденно косилась своими влажными карими глазами, тяжело дыша в саманную стену, отчего торчащие сухие травинки шелестели, как на ветру.

Арслан, отстегнув пуговицу, вынул из нагрудного кармана книжечку в красном переплете, положил ее в сумку, которую завернул в козью шкуру. Затем опустил этот сверток на дно ямы и стал забрасывать землей, притрамбовывая ногой.

Они уже собирались запереть за собой дверь, когда послышались шаги. Кто-то быстро подходил к дому. Прижавшись к стене, они смотрели, как темная фигура почти вбежала во двор. Человек едва не наступил на убитую собаку и кинулся от нее в сторону, к порогу. Затем хлопнула дверь.

– Хамжал! – тихо сказал Арслан. – Это же Хамжал!..

Они сорвались с места и, когда влетели в комнату, Хамжал уже сидел у стола и плакал навзрыд. Булгун размахивала руками, как большая темная птица – крыльями.

– Дети! – сказала она, увидев Арслана и Болху. – Какая радость, дети! Хамжал вернулся!.. Сейчас я поставлю воду, нужно обмыть ему лицо.

Булгун захлопотала возле печки, и вскоре красные отблески заплясали по темным стенкам. Хамжал перестал плакать, но сидел все так же, прикрыв лицо руками. Болха, обняв его за плечи, гладила по голове. Потом наклонилась и поцеловала в щеку.

Арслан, тяжело дыша, стоял рядом. Он был рад, что Хамжал оказался на свободе, но понимал, какой стыд испытывает сейчас его товарищ, избитый, униженный и проявивший чувство страха перед врагом. И ему было по-настоящему жаль Хамжала.

– Ты убежал? – спросил его наконец Арслан.

– Нет, – глухо ответил тот. – Меня отпустили.

– Немцы сами тебя отпустили? – недоверчиво переспросил Арслан.

Хамжал поднял голову. Его узкое худое лицо стало похоже на белую помятую подушку. Глаз почти совсем не было видно. Непривычно часто мигая, он сказал:

– Там был Марджи Иштенов…

– Кто? – разом воскликнули Арслан и Болха.

– Избач Марджи Иштенов из Харнуда. Ну тот самый, который, говорят, хотел украсть тебя…

– Его что, тоже арестовали?

– Да нет же, он был с немцами, в их форме. Только без погон. Нас с Андреем Федоровичем привели к командиру, и он что-то сказал солдату, который сразу же ушел, а потом вернулся с калмыком в немецкой форме. Я смотрю, а это Марджи Иштенов. И он нас узнал, засмеялся, говорит: «Мендэ». Я ответил: «Мендэвтэ», а Андрей Федорович не ответил, отвернулся…

– И правильно сделал, – сказал Арслан. – Будет он здороваться с предателем. И ты зря поздоровался с ним.

Хамжал опустил голову. Болха, стоя у него за спиной, тронула Арслана за руку. Булгун застыла возле печки, повернувшись к ним; ее левая щека была красной от пламени разгоревшейся печки.

– Ну а потом? – Болха положила руку на плечо Хамжалу, он вздрогнул, и она, испугавшись, отдернула ее, но не убрала.

– Потом немецкий командир что-то спросил у Марджи, – продолжал Хамжал, не поднимая голову. – Марджи ответил по-немецки, я разобрал – «директор шуле» и «шулер»…

– Смотрите, и немецкий язык выучил, шкура! – вырвалось у Арслана.

Болха проговорила примиряющим тоном:

– Наверное, немец спросил у Марджи про вас с Андреем Федоровичем, и он сказал, что Волжский – директор школы, а ты – ученик. – Она удивилась: – Выходит, он неправду сказал!

– Да он просто не знал, что Андрей Федорович давно уже работает секретарем райкома, – возразил Арслан. – А то бы он все выложил как на тарелочке.

– Марджи сказал: «Я, говорит, объяснил господину офицеру, что вы директор школы (это он Андрею Федоровичу), а ты – школьник. Но господин офицер спрашивает, откуда у Волжского оружие и почему ты в военной форме?..»

Арслан передразнил:

– «Господин офицер!.. Господин офицер»!.. Сразу видна холуйская душонка…

– Андрей Федорович ответил, что оружие, мол, выдавали всем, кто перегонял скот.

– Ну а ты?

– А я сказал, как было, – мол, отец купил эту одежду в Шорве на толкучке. Немец еще о чем-то поговорил с Марджи. Потом тот спросил, как я оказался в Шаралджане. Я сказал, что уходил от немцев. Он говорит – надо не уходить от них, а встречать и помогать им, потому что они пришли освободить калмыцкий народ от русских и большевиков…

– Что верно, то верно, – ухмыльнулся Арслан. – Вот в этой самой комнате они как раз и освобождали нас…

– Он спросил, – продолжал. Хамжал, – один я здесь или есть еще кто-нибудь? Я сказал про тебя и про Болху. Тогда он засмеялся и говорит: «Господин офицер отпускает тебя, благодаря моему заступничеству. Помни теперь, кто твой благодетель и спаситель…»

– «Благодетель!.. Спаситель»!.. – С презрением промолвила Болха.

– Говорил, чтобы все мы возвращались в Харнуд. Он сам туда направляется, и еще, – тут он опять засмеялся, – мы там кое с кем встретимся…

– В Харнуде? – переспросил Арслан. – Встретимся?.. С кем?..

Хамжал пожал плечами:

– Не знаю. Сказал, чтобы возвращались и что там мы встретимся кое с кем. Больше я ничего не знаю…

– И после этого тебя отпустили? А Андрей Федорович? Что с ним? Его тоже отпустили?

– Нет, – ответил Хамжал. – Не знаю. Кажется, нет. Марджи сказал, что я могу идти, и я пошел. И еще он предупредил, чтобы я снял эту одежду. – Хамжал вдруг оживился. – Скажите, – повернулся он к Булгун, – у вас не найдутся для меня брюки и рубашка? И какая-нибудь старая обувь? Я вам оставлю эту, а вы мне дайте другую. Прошу вас! Посмотрите, эта одежда совсем еще новая и крепкая…

Хамжал вскочил с табуретки, чтобы хозяйка могла осмотреть его с ног до головы. Его точно лихорадило – с такой скоростью он говорил и двигался. Арслан и Болха с удивлением наблюдали за ним.

– Значит, тебя освободили, и ты пошел, – угрюмо произнес Арслан. – А об Андрее Федоровиче и не подумал. Хорошо ты поступил, что и говорить, по-товарищески…

– А что я мог сделать?..

– Правда, правда, – заступилась за него Булгун, – а что он мог сделать? Хорошо, хоть его отпустили. Бедный Андра!..

– А он хоть сказал что-нибудь? Андрей Федорович?

Хамжал замялся.

– Н-не помню… Да! – радостно воскликнул он. – Сказал! Конечно, сказал! Чтобы мы уходили!.. Я вспомнил… Когда Марджи Иштенов сказал, чтобы мы все возвращались в Харнуд, Андрей Федорович подтвердил: да, уходите!..

Арслан смотрел на него и со страхом думал, что это совсем не тот Хамжал, какого он знал когда-то. Это другой человек. Совсем другой…

VI

Они шли неподалеку от дороги. Впрочем, они могли бы идти и по дороге: проезжающие немцы все равно заметили бы их. Придерживая на боку сумку, в которой были три бутылки молока и большая лепешка, Арслан косился в сторону тракта. «Дороге все равно, кто идет по ней – свой или чужой, – думал он. – Сколько видел этот тракт за последние дни! Сколько пролилось тут крови и слез!.. Если бы эта дорога могла чувствовать, она встала бы дыбом от ненависти к фашистам и сбросила их с себя! Но ей все равно, чьи колеса поднимают облако пыли. И вот мы, хозяева, уступаем эту степную дорогу врагу, а сами идем стороной…» Он с силой подкинул ногой подвернувшийся клубок перекати-поля.

…Сперва они все-таки пошли из Шаралджана на восток. Ни слова Андрея Федоровича, ни тем более предупреждение Марджи Иштенова не подействовали. Хамжал хотел идти только домой, но боялся пускаться в путь один. Арслан же и Болха все-таки решили попытаться проскочить за Волгу. «Даже если сейчас кругом немцы, – рассуждал Арслан, – они все равно не могут располагаться так плотно, чтобы не оставалось никакой лазейки. Нужно только найти ее».

Однако он пришел к этой мысли лишь после того, как убедился в том, что самого Андрея Федоровича в Шаралджане нет. А для этого понадобилось несколько дней. Они с Болхой решили на другое же утро идти разузнавать, где немцы держат Волжского. Но Булгун объявила, что никуда не отпустит их. Нечего бродить по улицам: в хотоне полно немцев – долго ли до беды?.. И она сама отправилась на разведку.

Новости, которые она принесла, были неутешительными. Никто в Шаралджане не ожидал немцев. Все думали, что по крайней мере сперва пройдут через их хотон отступающие части Красной Армии. Появление гитлеровцев застало Шаралджан врасплох. Они схватили председателя сельсовета, председателя колхоза, многих партийных и комсомольских активистов. Всех их заперли в большой мазанке, где была колхозная кузница. Там находился и Волжский.

В следующие два дня ничего не изменилось. Только в кузницу затолкали еще несколько еврейских и цыганских семей из беженцев. Охранники не разрешали никаких передач и никого близко не подпускали к арестантам. Ребятам не удавалось ничего узнать об Андрее Федоровиче, кроме того, что он, наверно, жив и находится в

Шаралджане – поскольку не слышно было, чтобы немцы убили кого-нибудь из задержанных или вывезли их из хотона.

Ребята томились в доме Булгун. Арслан и Болха выходили поодиночке и ненадолго на улицу, не теряя надежду узнать что-либо новое. Хамжал же не высовывал носа со двора.

Наконец на четвертый день пронесся слух, что немцы погрузили всех арестованных на машины и куда-то увезли. Арслан пошел к кузнице проверить, так ли это. Издали он увидел, что двери в кузницу распахнуты настежь. Подходить ближе он не стал: в хотоне еще оставались немцы, да и общая обстановка была еще пока не ясна. Но куда и зачем увезли арестованных, никто не знал.

Теперь уже ничто не держало здесь ребят, они могли уходить. Так они и поступили и к утру добрались до какого-то маленького хотона. В мазанке, которая стояла на самой окраине, хозяйка напоила их чаем, но предупредила, чтобы они не вздумали идти дальше: кругом были враги. Они рыли окопы на кургане за околицей и стреляли без предупреждения в каждого, кто пытался пройти в сторону центрального хотона сельсовета. И дальше, до места, где был сельсовет, и за ним, до самой Шорвы, было полно фашистов. Только за Шорвой, по слухам, стояли наши части.

Но ребята не только не смогли продолжать путь, им и назад не удалось сразу вырваться. Неожиданно через хотон пошли машины с пушками на прицепе, с боеприпасами, с пехотой. Они шли от темна до темна. На ночь движение временно прекращалось, но все выходы из селения усиленно охранялись. Лишь на третьи сутки ребятам удалось выскользнуть в степь.

Удрученные неудачей, уставшие, явились они в Шаралджан. Добрая Булгун никак не ожидала увидеть их так скоро: они не предупредили, что идут к Волге. Ей по-прежнему ничего не было известно и о судьбе Андрея Федоровича.

Ребята передневали у Булгун. С наступлением темноты они распрощались с ней и теперь-то уж точно шли по направлению к дому.

– Смотрите, пыль, – вдруг остановился Хамжал. – Это немцы.

– Бежим! – крикнул Арслан.

Оглядываясь и пригибаясь на бегу, они помчались в степь подальше от дороги. Серое облако пыли четко выделялось на ясном утреннем небе. Оно стояло неподвижно, формой своей повторяя изгибы дороги. И казалось, что кто-то наносит свой рисунок на засиненный холст, который постепенно смазывается, тает, оставляя после себя еле различимый след. Оттуда же, со стороны пыльного облака, доносился гул моторов, который, пробегая по степи, как бы приминал траву. На короткое время облако пыли пропало: колонна машин съехала в ложбину. Но вот оно опять вытянулось во всю длину горизонта, а звук работающих двигателей словно подгонял шевелящийся невысоко в небе жирный серый хвост.

Ребята уже лежали, тесно прижавшись к земле. Раздвинув стебельки трав, Арслан пристально разглядывал далекую теперь дорогу. Песенка жаворонка, стоявшего над степью на невидимых высоких ходульках и для равновесия трепетавшего крыльями, делалась все менее слышной, пока наконец совсем не пропала в нахлынувшем механическом гуле. Справа налево покатились, издалека казавшиеся игрушечными, машины с такими же игрушечными солдатиками и пушки, которые подпрыгивали за ними в пыли. Можно было подумать, что и крупный зеленый кузнечик смотрел сверху, с травяной ветки, на проезжавшее под ним оловянное войско.

Хамжал лежал лицом вниз, вцепившись пальцами в траву, прижимаясь всем телом к твердой неровной земле. Вот так он совсем еще недавно прижимался к стене в доме Гаряевых, а немец отдирал его автоматом. И чем громче становился шум моторов, тем сильнее вжимался в землю Хамжал, так что уже было больно телу, но он не чувствовал боли. Когда шум моторов ослабел, Хамжалу показалось, что немцы подъезжают к нему совсем вплотную и сбрасывают газ. Вот они навели автоматы, сейчас его пришьет к земле свинцовая строчка автоматной очереди. Сведенные, точно судорогой, пальцы нервно выдирали с неслышным треском траву. Трава – зултурган, или прутняк, – главная пища овец, а значит, от нее зависит и жизнь людей. Как за корень жизни, цеплялся за ее стебли, потеряв от страха голову, Хамжал.

А Болха лежала на боку, закрыв глаза, зажав руками уши, и повторяла про себя: «Ом мани падме хум! Ом мани падме хум!..»[43]43
  Ом мани падме хум! – Буддийская молитва. Примерный перевод: «Привет тебе, сокровище в цветке лотоса». Слово «ом» – непереводимый священный возглас.


[Закрыть] Она знала, что эта древняя буддийская молитва непереводима, эти слова были для нее бессмысленны и непонятны, как бессмысленны и непонятны были для нее все обряды ламаизма, древней религии предков, еще недавно полновластно хозяйничавшей в здешних краях. Подобно многим степнякам, для которых власть религии не кончалась за оградой хурула, Шарка пыталась научить дочь молиться. Но даже любовь и уважение к матери не могли наполнить смыслом эти слова, ничего не значившие в ее жизни. Они только крепко запомнились, и сейчас в минуту смертельной опасности она вдруг вспомнила их. «Ом мани падме хум! Ом мани падме хум!» – твердила девушка, и это означало, что ей страшно не только за себя, но и за товарищей, что она не хочет умирать, что она боится и ненавидит фашистов.

…Колонна была большая. Наконец она прошла вся, и снова сделалась слышна песня жаворонка, так и стоявшего все это время над ними на своих невидимых ходульках. Арслан присел на пятки, щелчком сбил с сумки с продуктами замершего в страхе жука.

– Пора устраиваться на ночлег, – сказал он, оглядываясь по сторонам. – Где-то здесь должен быть песчаный карьер, куда я возил записку от Андрея Федоровича… Ага! – Он показал рукой: – Во-он бугорки! Это и есть карьер. Отсюда и не увидишь, какая там огромная яма. Наконец высплюсь по-человечески! – Арслан с удовольствием вытянулся во весь рост, так что хрустнули кости.

– А я уже сплю, – отозвалась Болха. Она положила руку под щеку и закрыла глаза. – Сплю и слушаю жаворонка.

Хамжал, оглядываясь, привстал. Убедившись, что опасности нет, поднялся во весь рост и отряхнул брюки – серые бумажные брюки погибшего сына Булгун, которые пришлись ему в самый раз.

– Вставай, вставай. Чего разлеглась? – подгонял он Болху. – Вот оставим тебя тут, будешь знать.

– Ну и оставляйте, подумаешь, испугал!

– Правда, Болха, пошли, – сказал Арслан.

– Я хочу есть, – упрямо сказала Болха. – Молока с лепешкой.

Арслан достал из сумки белую тяжелую бутылку, вынул тряпичную затычку. Понюхал горлышко.

– Прокисло? – спросила наблюдавшая за ним девушка.

Он засмеялся:

– Тронулось, как говорит моя тетка. Ни свежее, ни прокисшее. Пока дойдем до карьера, будет в самый раз.

– Пошли, что ли? – Хамжал нетерпеливо топтался на месте.

Его разбитое лицо поджило, но это не было лицо прежнего Хамжала: на нем застыло выражение постоянной тревожной настороженности. И больше он ни о чем не мог думать. Он был полностью сосредоточен на себе и от этого казался замкнутым и угрюмым.

С полчаса они шли до карьера. Дорога была далеко, но ребята то и дело поглядывали в ту сторону. Пока что с этого расстояния их еще могли заметить с проезжавшей машины.

Наконец целина круто пошла вниз. Открылась большая выемка с песчаным дном и песчаными крутыми боками, сверху обложенной полуметровой темной полосой чернозема. Со стороны дороги борт карьера был прорезан пологим спуском, на котором виднелись отпечатки гусениц и тракторных колес. А в самой середине карьера стояли три трактора, два гусеничных СТЗ-НАТИ и колесный ХТЗ.

– Вот это да! – озадаченно произнес Арслан. – Почему же они бросили эти три трактора? Всего было десять, я хорошо помню. Почему же семь угнали, а три бросили?..

– Может быть, это поломанные? – предположил Хамжал.

– Пошли посмотрим!

Держа сумку перед собой, Арслан переступил кромку обрыва, и сразу же под ногами у него посыпался песок. Юноша присел и так съехал с откоса вместе с целым пластом изжелта-серого песка. Внизу он вскочил и отряхнулся. Хамжал, по его примеру, лихо соскользнул вниз. Болха в нерешительности стояла на краю, такая одинокая и несчастная на фоне голубого ясного неба.

Арслан ободряюще махнул рукой:

– Не бойся, спускайся к нам!..

Болха зажала подол платьица коленями и не шагнула, а прыгнула на скат, вызвав целую лавину песка. Девушка свалилась на бок и, не успев даже вскрикнуть, оказалась у подошвы откоса. Ребята со смехом помогли ей выбраться.

Возле машин сильно пахло бензином, маслом, тавотом. Кругом валялась грязная замасленная ветошь. В одном месте чернело холодное кострище: видимо, здесь трактористы готовили чай.

«Натики» стояли бок о бок, колесный трактор чуть в стороне. Они холодно поблескивали замасленными двигателями, отполированными траками гусениц и колесами. И все-таки трактор с заглушенным мотором кажется мертвым. Но как сказочно оживает это неживое железо, как начинает оно фыркать и вздрагивать, когда только покрутят коленчатую рукоятку!.. Так думала Болха, закрываясь ладонью от солнца и следя за ребятами, которые деловито лазали по тракторам.

Все три машины оказались выведенными из строя – с них были сняты магнето, карбюраторы и стеклянные отстойники для горючего: у ХТЗ отстойник несъемный, и поэтому он был разбит. Ребята не могли определить, есть ли у тракторов какие-либо серьезные неполадки, которые нельзя устранить в полевых условиях и которые стали причиной того, что их пришлось бросить. Может, никаких поломок и нет, а причина совсем в другом – с трактористами случилась беда или еще что-нибудь. Но факт тот, что без магнето и карбюраторов с отстойниками машины не завести.

Но весьма возможен и другой вариант – если дело не в серьезных поломках (ведь маловероятно, чтобы сразу все три трактора вышли из строя), значит, не хватает только магнето и карбюраторов. Но не такой уж это дефицит. Покопаться в песке, так они, может быть, здесь и найдутся. А если не найдутся, наверняка отыщутся у немцев. И тогда совсем немного потребуется времени, чтобы они впряглись в немецкие пушки.

– Трактора нужно сжечь, – сказал Арслан, спрыгнув на землю с «натика».

– Да ты что? – с удивлением вымолвила Болха. – Это же государственное имущество. Ты сошел с ума?

– Лучше пускай достанутся немцам, да? И возят их пушки, из которых они убивают наших? – Арслан взял горсть песка и вытер перепачканные руки. – Ну ты даешь!

Болха растерянно молчала. Хамжал, сидевший на ХТЗ и крутивший руль, проговорил с ехидной усмешкой:

– Вы, наверное, думаете, что они – деревянные. Чиркнул спичкой – и они вспыхнут, как сухое сено.

Но Арслан не чувствовал обиды, он видел перед собой хорошо знакомого Хамжала, который, как всегда, придирался к нему. С того момента, как они скатились по песчаному откосу, Хамжал держался так, словно ничего не случилось. И, опасаясь, как бы с трудом пришедшего в себя Хамжала снова не охватило чувство животного страха, Арслан мягко возразил:

– Я три лета работал учетчиком в тракторной бригаде. И однажды у нас загорелся трактор. Ты просто не видел, как они горят. Что там сухое сено…

Хамжал, строптиво поглядывая на товарища, крутанул руль – глубоко ушедшие в песок железные колеса тяжело зашевелились.

– Да зачем их жечь? Пусть стоят, пока наши не вернутся. Немцы их здесь не найдут.

– А если найдут? – Арслан посмотрел исподлобья. – Сталин говорил, чтобы ничего не оставляли врагу. Что нельзя вывести – надо уничтожить.

– Вы еще подеритесь, – примиряюще сказала Болха. Этот спор напомнил ей их стычку в конюшне, когда эхо войны еще только гремело вдали, и они еще не бежали, скрываясь от несущейся по траве большой черной крылатой тени, и не видели убитых людей и животных, и когда дорога к Волге еще не была перерезана. – В общем, вы как хотите, а я ем и ложусь спать.

Они сели в сторонке, где песок был чистый. Болха вынула из сумки и дала ребятам по тяжелой белой бутылке, а свою поставила рядом. Потом вынула круглую лепешку, разломила на два равных куска побольше и третий поменьше, который и взяла себе, сказав, что ребята работают и им нужно больше есть. Они ели, не разговаривая, чувствуя, как подступает сон. И когда Арслан, доевший первым, показал на бутылку с прилипшими по бокам белыми комочками: «Вот. У ХТЗ полный бак бензина. Наливаем бутылки, затыкаем опять тряпочками, намоченными в бензине, поджигаем их и бросаем», – Хамжал и Болха никак не отреагировали на эти слова.

Арслан вынул из «натиков» мягкие сиденья и сказал друзьям, чтобы они устраивались на ночлег.

– А ты? – спросила Болха, тяжело ворочая языком.

– Я нарву травы, – ответил Арслан. – Все равно надо посмотреть вокруг. Нет ли кого?

Он поднялся по отлогому откосу и огляделся – все было спокойно. Арслан надергал травы и спустился вниз.

Когда он подходил к тракторам, Хамжал и Болха уже спали. Они положили сиденья в тень от машин, но Арслан посмотрел на солнце и подумал, что скоро оно настигнет спящих. Он прикинул, где ему лечь, чтобы голова все время оставалась в тени, и постлал на этом месте траву. Принес сумку, положил в изголовье и заснул сразу же, как только лег.

Солнце всплывало над карьером, и голубой утренний туман вытеснялся золотой теплой дымкой. Она текла, подернутая легкой зыбью, и казалось, что ребята как бы спят на дне реки, накрытые неспешным и нешумным течением. Иногда это течение проносило над ними легкое облако, и синяя тень пробегала по лицам спящих, не беспокоя их.

Ветер, всегда живущий в степи, раскачивал траву на темной полоске чернозема, а ворвавшись в карьер, успокоился, потрепал о землю тяжелую от масла и грязи ветошь и улетел обратно в степь.

Железные машины, под которыми спали ребята, скоро нагрелись. И чем больше они нагревались, тем короче делались их темные тени, тем меньше было от них прохлады. Сначала один из спящих сел, мокрый от пота, оглядываясь заспанными глазами. Высмотрев тень подлиннее, привстал, перенес туда свою постель и снова погрузился в сон. Потом солнце настигло девушку. Она села, сверкая блестящим, осыпанным бисеринками, розовым лицом. Оглянулась на спящих друзей, сняла с головы сбившийся платок, вытерла лицо и снова повязала волосы платком. Поднялась, перенесла в тень сиденье трактора. Потом легла на бочок, поджав ноги, подложив под щеку ладошку, и опять сладко уснула.

…Хамжал уходил. Проснувшись, он сказал, что принципиально не согласен участвовать в поджоге тракторов. Если Арслан настаивает на этом, а Болха поддерживает его, то он уйдет один.

Арслан сидел на примятой траве и смотрел вслед Хамжалу. Когда тот исчез из виду, он тяжело вздохнул и потянулся за свалившейся во сне тюбетейкой. Сцепил на коленях пальцы и мрачно уставился в землю.

Болха присела на корточки, заглядывая ему в лицо:

– Как ты думаешь, он сбежал?

Арслан поднял на нее припухшие во сне глаза, но ничего не ответил.

– Он сбежал, да, – повторила она. – Он что?.. – девушка запнулась. – Струсил?..