Текст книги "Белый курган"

Автор книги: Алексей Бадмаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц)

Алексей Бадмаев
БЕЛЫЙ КУРГАН

I

Эту местность на северо-западе Калмыкии называли Шорва́, русские переименовали ее в Сарпу́, а со временем и сами степняки привыкли к этому названию и охотно пользовались им.

Особой приметой края были Сарпинские озера, похожие на снизку чёток – эрге. Старожилы говорили, что на их памяти воды в озере было так много, что она часто выходила из берегов, а на вкус едва-едва горчила. Да, везде тут вода была близко к поверхности земли, копни раз-другой – и заблестит, и сразу же захлюпает под лопатой. И трава здесь была по грудь человеку.

А потом вода ушла. Озеро Хагта́, на берегу которого приютился хотон[1]1
  Хото́н – некогда кочевая община из нескольких родственных семей. После перехода на оседлость – поселок.


[Закрыть] Харнуд, усохло, окольцевалось белым соляным припаем. Лишь посредине блестела вода, и там купались местные ребятишки. В обед загоняли они скот в береговой камыш, а сами залезали в озеро.

Но такую сушь, какая выдалась на второй год войны, не могли припомнить даже самые древние старики. Словно мало людям всякой военной беды – навалилась еще и эта. За весну и лето – ни дождичка. Земля покрылась коркой, растрескалась, засохли колодцы.

В колхозе имени Куйбышева из пятидесяти тысяч гектаров земли всего три тысячи занимали посевы, остальное приходилось на выпас. Но травы хватало лишь потому, что колхозный скот угнали за Волгу, оставив в хотоне только личный.

У взрослых хватало своей работы, и в степь со стадом отправляли ребятишек, хотя им и не очень это нравилось.

Десятилетний Хюрюмчя́, сын Найты́, сегодня заупрямился: «Не хочу больше пасти, надоело!» И погнал стадо лишь после того, как Арсла́н пообещал, что приедет к нему под вечер. Арслан – двоюродный брат Хюрюмчи, но все равно – старший брат. Слово его много значит. Жаль, кончается лето, скоро ему опять возвращаться в улус[2]2
  Улу́с – район.


[Закрыть], в десятый класс школы-интерната.

Арслан приехал к Хюрюмче в степь верхом. Посадил братишку на коня позади себя, и они погнали стадо в хотон. Коровы, в большинстве дойные, сами поспешали домой, их не надо было подгонять. Солнце только что село. Порывистый ветер-астраханец расчесывал своим щербатым гребнем ковыль, белесый, с красноватым оттенком от алого закатного неба.

Вот показался бугор, который все в округе называли Черным курганом дьявола. Молодой месяц, еще еле видный на светлом небе, был похож на клинок, воткнутый в войлочный верх кибитки.

– Арслан, правда говорят, что если в новолуние сразу после захода солнца заехать на Черный курган и три раза крикнуть: «Араха, Араха, Араха!»[3]3
  Араха́ – черт, дьявол.


[Закрыть] – и тогда станешь бессмертным? Говорят – много людей так делали, но курган или проглатывал их сразу же, или они потом погибали в страшных муках. Правда это или нет?

Арслан посмотрел вправо, на курган; заглядывавший через его плечо Хюрюмчя увидел серьезное лицо брата.

– А ты сам-то как считаешь?

– Наш учитель Кару́ говорит, что это сказка, – не очень уверенно ответил мальчик. – Но тогда почему даже взрослые не ходят в новолуние на Черный курган?

– А ты как бы хотел, чтоб это была сказка или быль?

– Конечно, лучше, чтобы это была правда, – без колебаний отозвался Хюрюмчя. – Я бы тогда поднялся на курган и стал бы бессмертным. А потом поехал бы в Германию и убил Гитлера. И папа с Баса́нгом вернулись бы домой.

Мальчик не заметил, как при имени их старшего брата Арслан вздрогнул и после небольшой паузы сказал:

– Да, помню, дядя Найта рассказывал, как вроде бы перед революцией приезжал человек из другого аймака[4]4
  Айма́к – группа сопредельных хотонов.


[Закрыть], чтобы подняться на Черный курган. Дождался, когда выглянет молодой месяц, и заехал на коне Но его так кинуло оттуда, что он разбился насмерть вместе со своим конем.

– Кинуло? – испуганно вскрикнул Хюрюмчя и прижался к щеке брата. – Что кинуло?

– Наверно, Араха! Черт! Кто же еще? – задумчиво ответил Арслан, внимательно вглядываясь в очертания кургана. – Слушай, Хюрюмчя, а что, если я заеду сейчас на курган? Смотри, месяц взошел, а солнце уже село. В самый раз, и все как надо.

Братишка, в обхват державшийся за Арслана, еще крепче вцепился в него.

– Ты как Мазан-богатырь, да!.. – проговорил он с явной насмешкой. – Лучше расскажи про Араху.

– Потом, – уже не в силах побороть азартное чувство, охватившее его, ответил Арслан, поворачивая коня к кургану. – Сперва я стану бессмертным!..

– Я же пошутил, – жалобно сказал Хюрюмчя

– Ладно, не хнычь. А еще называешься мужчиной. Срубленное дерево падает туда, куда клонится, мужчина обязательно делает то, что задумал. А ну-ка слазь!

Арслан придержал коня. Мальчик неохотно спустился на землю. Арслан ударил плетью дончака и поскакал к кургану. Развевавшиеся на ветру хвост и грива коня окрасились в красный цвет, словно подожженные горящим факелом неба.

– Арслан, вернись! – закричал Хюрюмчя.

Старший брат как будто и не слышал его. Он уже лихо гарцевал на кургане.

– Араха! – донеслось откуда-то сверху. – Давай потягаемся, кто кого! Ты слышишь меня? Араха, Араха, Араха! – три раза, как сказано в легенде, повторил Арслан.

У Хюрюмчи подкосились ноги, он сел на траву. Арслан, подождав немного, вскачь спустился с кургана. Дважды обогнул его у подножья и подъехал к братишке. Тот смотрел со страхом и восхищением.

– Теперь ты бессмертный, да? – спросил он тихим голосом. – И тебе не страшны ни пули, ни бомбы?..

Арслан помог ему взобраться на коня.

Юные всадники быстро догнали стадо, после чего дончак перешел на шаг.

– Ты вроде интересовался Черным дьяволом? – весело сказал Арслан. – Тогда слушай!

…Это было десять тысяч лет назад, когда люди и звери не старились и не умирали. Вот тогда-то и появился Черный дьявол – Араха, пожиравший все живое. Земле угрожало полное опустошение.

Богатырь Арья́ Була́ послал людям дождь из живой воды. Убитые Арахой, попав под этот дождь, оживали. Но сам богатырь считал свой аршан[5]5
  Арша́н – живая вода.


[Закрыть] недостаточно сильным. Однажды, когда он ушел за сосудом для новой порции аршана, Араха выпил живой дождь и наполнил сосуд страшным смертельным ядом.

Узнав об этом, Арья Була побежал искать Черного дьявола. По дороге ему встретилось Солнце.

– Здравствуй, небожитель, источник жизни! – обратился к нему Арья Була. – Не видало ли ты Араху?

Солнце не могло замедлить свой шаг и остановиться, и оно лишь кивнуло в ту сторону, куда скрылся Араха.

Богатырь Арья Була побежал дальше. В пути повстречалась ему молодая красавица Луна, его невеста.

– Милая моя, не видала ли ты злого духа Араху? – спросил на бегу богатырь.

– Спасибо, мой нареченный, что пришел проведать меня. Зачем тебе злой Араха? Лучше я напою тебя чаем, прокачу на своей золотой колеснице с серебряными бубенцами, – отвечала красавица Луна.

– Нет, я должен догнать и убить Черного дьявола, пока мой аршан не сделал его бессмертным. Тогда Араха уничтожит все живое.

– Он скрывается там, – и Луна указала в сторону высоких гор. – Если тебе нужна будет моя помощь, знай – я всегда рядом.

Взбежав на вершину горы Богдо-Цаган уула, богатырь увидел Черного дьявола. Тот спускался с неба на землю, извергая изо рта длинные языки пламени. «Если он спустится ниже, на земле все погибнет», – подумал Арья Була. Схватив Араху за волосы, он рассек его тело острым очиром[6]6
  Очи́р – секира.


[Закрыть] пополам.

Нижняя половина Черного дьявола упала в степь, а верхняя, изрыгающая огонь, хотела проглотить богатыря. Но тут зазвенели серебряные бубенцы на колеснице Луны. Красавица подала Арье Буле золотую цепь, и они вдвоем навечно привязали к золотой колеснице верхнюю половину туловища Черного дьявола.

Разъяренный Араха гневно воскликнул:

– Вы думаете, что одолели меня? Нет, через месяц моя нижняя половина, упавшая на землю, вырастет до неба и срастется с верхней. А яд, который я оставил вместо твоего аршана, сожжет и отравит на земле все! Ты, Арья Була, останешься один в пустыне! Вот тогда-то я и посмеюсь над тобой от всей души!..

Арья Була стрелой помчался на землю. Оставленный Арахой яд уже переливался через край сосуда. Чтобы не дать ему разлиться, богатырь стал лихорадочно пить смертоносную жидкость. Но тотчас рядом оживала отсеченная нижняя часть туловища Черного дьявола.

И тут на помощь своему мужу-богатырю пришла красавица Луна. Она высыпала из подола землю на оживающую часть дьявола и завалила ее.

– Продолжай, Арья Була, делай свое дело, а с этим я справлюсь сама, – сказала она.

Богатырь снова принялся пить яд. День пьет, ночь пьет, а яд в сосуде почти не убывает. Наконец через месяц сосуд опустел, а сам Арья Була почернел, как головня.

Луна тоже заканчивала свою работу, и там, где была нижняя половина туловища дьявола, теперь высился курган. Но земля все еще продолжала шевелиться. Тогда Арья Була попрощался с Луной и лег на вершине кургана. Так он лежал многие и многие годы, пока земля под ним перестала шевелиться, а сам богатырь превратился в черный камень, навечно замуровав выход Черному дьяволу.

С тех пор тот курган и называется Черным дьяволом.

Араха, узнав, что ему никогда уже не придется соединиться с нижней половиной своего туловища, грозно прорычал:

– За то, что Солнце указало дорогу Арье Буле, я буду раз в четыре года проглатывать его, а его невесту Луну – раз в четыре месяца. Всякий же, кто заедет в новолуние на курган, будет приговорен к смерти.

– На земле еще родится человек, подобный Арье Буле, – сказала красавица Луна. – И черное зло будет попрано копытами его коня!..

II

Амарха́н доила корову и прислушивалась к громкому звуку, который издавала напористая струйка молока, ударяясь о дно жестяной посуды. Подойник быстро наполняется, белые струйки, то прямые, то косые, взбивают густую пену, и звук делается шипящим. И чем пышнее белая кипень, чем короче перекрученная от напора, ровная струйка, тем слабее слышится этот звук.

А теперь слышно, как корова жует жвачку. Мерный глухой звук челюстей, перетирающих траву. Остановка. Слышно, как проходит по пищеводу новая порция жвачки (а при свете можно разглядеть этот, катящийся вверх по коровьему горлу, комок). И снова мерные глухие звуки, изредка прерываемые шумным вздохом.

Сбоку в отворенную дверь видно темное небо позднего вечера, все в звездах, как самодельная терка с мелкими дырочками, пробитыми гвоздем.

До слуха Амархан доносится тягучее мычание соседской коровы. Ее Рыжая, перестав жевать, медленно поворачивет голову в сторону густого вязкого звука, и Амархан, заметив блестящий коровий глаз, сразу же представляет себе всю ее ласковую, знакомую морду. Короткое лошадиное ржание долетает откуда-то издалека: привычное ухо степняка сразу лее распознает оклик матери, подзывающей жеребенка. А по всему хотону, словно соревнуясь друг с другом, перебрехиваются собаки, не тревожно, почуяв близкую опасность, а как бы обсуждая последние новости. Столько новостей, а они два месяца не слышали друг друга.

Два месяца назад вдруг повалили через степной хотон многотысячные коровьи гурты, овечьи отары, табуны знаменитых донских конезаводов. Шли они все главной улицей, которой в черте селения был Сталинградский тракт, и словно продавливались сквозь строй домиков, как сквозь цедилку. Тогда-то хотонские псы и кинулись облаивать чужое кочевье, но, надсадив глотки, задохнулись в непроглядной пыли и ошалели от обилия конских, коровьих, овечьих ног, тележных, аробных, тракторных и автомобильных колес, которые все шли и шли безостановочно мимо. Одна за другой собаки убегали в свои дворы, затравленно залезали в будки, в сараи, в сенцы. Время от времени, когда во двор заносило отбившуюся телку, или заворачивал попить черный от солнца и пыли верховой, или изнемогающий от усталости старик, подросток или женщина, – собаки яростно облаивали их, высовываясь из своих укрытий. Но их не замечали, и они пятились обратно, оттесненные шумом великого кочевья.

Два месяца хотон Харнуд не слышал ничего, кроме этого шума. Словно вернулась из дали времен пора великих перекочевок с востока на запад и с запада на восток, память о которых жила в легендах и в крови у степняков. Злая сила гналась по пятам за людьми и животными. Многие представляли себе ее по фотографиям в газетах, по кадрам кинохроники, но что можно понять по фотографиям, а кинохроника – нечастый гость в хотоне и в мирное время (а сколько их таких в калмыцкой степи!) – теперь совсем забыла дорогу в Харнуд. И поэтому все, что несло с собой это страшное нашествие, степняки пока еще представляли себе весьма и весьма смутно.

Но однажды эта сила предстала пред ними во всей своей страшной реальности. Небо на западе, в стороне

Элисты, дрогнуло. Прерывистый низкий звук родился где-то далеко в пыльной высоте. Он вибрировал на одной ноте, напоминая старикам звук, который издавали большие медные трубы – гангли́ны и бюря́ – из хурульского[7]7
  Xуру́л – монастырь в старой Калмыкии.


[Закрыть] оркестра. Этот уверенно-равнодушный звук летящего железа не смог заглушить шум кочевья, но, тяжело навалившись, придавил его к земле.

Чабан в степи запрокинул голову, точно высматривая, не заходит ли на отару орел, не выследил ли он ягненка, – да так и замер, глядя на выплывающих к середине неба черных птиц с неподвижными крыльями. Табунщик, сдерживая вздрагивающего под ним и приседающего коня, завороженно тянулся взглядом за самолетами, пока глухой топот сотен копыт не сорвал его с места. Женщина, собиравшая в степи навоз на топку, припадала к земле, ища у нее спасения, и, накрыв голову сумкой с кизяками, в ужасе бормотала: «Пройди стороной, пощади дом родной!..»

А от хотона разливалось широко по степи, словно выплеснувшаяся из берегов река, великое кочевье. Единственным спасением от этой железной, угрожающей сверху крылатой силы было рассыпаться по степи, слиться с самой землей, врасти в нее.

Но самолеты не сбрасывали бомбы и не стреляли. Они шли, не снижаясь, на восток, к Волге, где была их главная цель. Поразив ее, они уничтожили бы и эту, слепо мечущуюся внизу чужую и ненужную им жизнь. И та легкость и даже кажущаяся небрежность, с которой злая сила обрушилась на этот живой, заполонивший собой всю степь поток и ушла вперед, была не менее страшна, чем жестокая бомбежка или обстрел. Все это словно бы обрекало беженцев на гибель, приговаривало их к смерти.

Однако ни обезумевшие от страха люди, ни измученные животные не понимали этого. Решив, что на сей раз все обошлось, они, успокоившись, снова собирались в один поток и двигались по пыльному Сталинградскому тракту дальше, к Волге и за Волгу. И снова глухой шум заглушал все вокруг, и сухой, душный запах пыли забивал привычный степной дух.

Полтора месяца калмыцкая степь служила как бы двумя берегами для этого нескончаемого потока. Но две недели назад этот бурный поток стал подмывать берега – началась эвакуация колхозов и совхозов западной зоны республики. А последние трое суток эвакуировался и колхоз имени Куйбышева, который находился в самом хотоне Харнуд. Угоняли скот, вывозили инвентарь и имущество.

Опустевшая конюшня стояла на северном скате невысокого бугра, а саманная мазанка Найты́ Дава́ева – на южном, между конюшней и хотоном. По утрам Найта и его жена Амархан шли на работу в разные стороны: Найта поднимался на бугор, за которым была конюшня, а Амархан поспешала вниз, в селение. У подошвы она оглядывалась, и иногда ей удавалось проводить взглядом мужа, который только приближался к вершине. Порой он уже успевал перевалить за бугор, и тогда его темная фигура отчетливо виднелась на фоне ясного рассветного неба. Найта же не оглядывался никогда, даже в пору их молодости; если он шел по делу, то и думал только о деле. А с той поры, как хромой Овша́ Баври́ков привел из элистинской госконюшни двух племенных жеребцов, Найта был полностью поглощен мыслями о лошадях.

Особенно много работы было у него весной, когда из табуна пригоняли конематок. Знакомый бугор весной линял, обрастая новой, молодой, зеленой травой. Вся степь меняла окраску в это время года, превращаясь из темно-бурой в зеленую, полыхая алым огнем распустившихся тюльпанов, по соседству с которыми трава казалась еще зеленее, а сами тюльпаны – еще более багровыми. Горьковатый сочный дух стоял над землей, несильный ветер перемешивал его так, что у людей и животных кружились головы. Амархан, как молодая, сбегала с бугра по натоптанной извилистой тропе, густо заросшей с боков мелкой травой. И как ни торопилась, она помнила о муже, который поднимался в это же время на зеленый бугор с другой стороны. Но особенно это случалось весной, именно тогда ей хотелось чаще обернуться, чтоб еще раз увидеть знакомое очертание фигуры мужа. Но этой весной ей не на что было надеяться – уже прошло полгода, как Найта ушел на фронт одновременно со старшим сыном Басангом, которого призвали в армию прямо из института. С племенными жеребцами – а их было уже двенадцать – оставался один Овша Бавриков, старший конюх. Но позавчера и он откочевал к Волге. И уже не доносились из-за бугра голоса сытых коней, то игривые, то бешеные, если они что-либо не поделили.

После двухмесячного оглушающего шума в хотоне было непривычно тихо, как будто опустевшие дома прислушивались к себе. Поэтому звуки, знакомые Амархан с самого детства, – звук молока, ударяющего в подойник, призывное ржание лошади, собачий лай – все это, замечаемое раньше лишь в самых редких случаях, сейчас назойливо лезло в уши.

Также было и с запахами. Тяжелый сухой запах пыли, который принесло сюда великое кочевье, ушел как-то сам собой, по мере того как затих, а затем и совсем заглох шум проходивших мимо людей, телег, лошадей и скота. Но рядом со вновь воцарившими, остро ощущаемыми запахами родной степи возник новый, чужой запах горелой бумаги. Вроде бы и не так уж много писанины было у них в правлении, однако всяческих бумаг оказалось огромное количество. И даже порывистый степной ветер, вольно бродивший по не стесненному искусственной планировкой домов хотону, не мог вытянуть этот запах – тоскливый запах пожарищ, запах людской беды.

В мазанке было темно, и Амархан провозилась с хоормегом[8]8
  Хоорме́г – заквашенное молоко.


[Закрыть] дольше обычного. Дети сидели за столом. Арслан терпеливо ждал, а Хюрюмчя ерзал на табуретке и тайком отщипывал кусочки от лепешки. Не выдержав, он спросил:

– Аака[9]9
  Аака́ – мама.


[Закрыть], а что будет, если ты зажжешь коптилку?

– Как что? Немецкий самолет сразу увидит наш дом, – ответил за хозяйку Арслан. – И вместо хоормега ты получишь на ужин бомбу.

Некоторое время Хюрюмчя молчал.

– А бомба какая? – спросил он, нарушив воцарившуюся тишину. – Больше нашего дома?

Арслан рассмеялся.

– Ну ты даешь! Самолет и не поднимет такую. Самая большая бомба – как кадушка из-под кумыса. Я видел в школе на плакате. На нас такую не бросят.

– А какую? – не унимался Хюрюмчя.

– Может, с ведро… – не очень уверенно ответил Арслан.

– А что сделает такая маленькая бомба нашему дому?

– Поломает трубу. И всё!

– Как это – поломает трубу?..

Амархан, не отрываясь от работы, следила за этим разговором. Потом она поставила миску с хоормегом на стол и выложила ложки.

– Бомба, мама, – отозвался Хюрюмчя, хватая ложку. – Дай мне еще лепешки.

– Какая бомба? – переполошилась Амархан. – А где твоя лепешка? Я уже дала вам.

– Да он уже слопал! – Арслан отломил от своей лепешки половину и положил ее перед братишкой. – Он у нас ударник, стахановец по части еды.

Хюрюмчя весело заговорил, набив полный рот:

– Арслан пугает меня. Говорит, что немецкий самолет сбросит бомбу на наш дом, если мы зажжем коптилку. А я не боюсь, пускай бомбит. Подумаешь, ведерко упадет с неба на крышу! Ну, свалит трубу…

– Замолчи! – Амархан испуганно оглянулась и бросила взгляд на еле синевшее окно. – Что ты болтаешь, дурачок?! Это ведь большой грех!.. – Она сложила ладони лодочкой на уровне лица и сплюнула три раза. – Зачем ярплан будет бросать бомбы на наш хотон? – продолжала она, садясь за стол. – У нас тут нет ни войны, ни войска.

– Тогда почему же мы сидим в темноте? – задумчиво спросил Хюрюмчя.

– Как все люди, так и мы, – ответила мать. – Из правления каждый день ходят: «Не зажигайте огня!» Надоели уже. – Она устало смотрела на ребят. Ее ложка с белым пятнышком молока медленно проплывала от миски и останавливалась у рта. – Говорят: немцы, немцы! Но ведь не дикие же они звери, чтобы убивать ни за что ни про что мирных людей…

– Так ведь убивают, – осторожно возразил Арслан. – Целые города стирают с лица земли, не то что маленькие хотоны. В газетах вон пишут, по радио говорят. В кино показывают.

Амархан промолчала. Не нужно было ни газет, ни радио, ни кино – достаточно было только видеть этот скорбный поток людей, животных и транспорта, растекающийся по степи, как только появляются фашистские самолеты. А ведь немцы пока еще не сбросили ни одной бомбы, не выпустили ни одного снаряда, только пролетели высоко в небе. Что же будет, если они начнут бомбить?.. Амархан боялась и думать об этом. Наверное, все, что писали в газетах и говорили по радио, все правда. Но не нужно, чтобы детей заранее обуял страх. Бог даст, обойдут их хотон эти шулмусы[10]10
  Шулмусы́ – нечистая сила, черти.


[Закрыть].

– Ешьте скорее – и в постель, – сказала Амархан. – Война ни война, а вам все равно рано вставать и гнать скот на выпас.

Мальчики быстро доели свои лепешки и отправились спать. Хюрюмчя лег под боком у старшего брата. «Нагруженным бомбами немецким самолетам, – думал он, засыпая, – ни за что не разглядеть в бескрайней степи нашу маленькую темную мазанку».

Амархан прибралась и тоже легла на свою деревянную кровать. Она очень устала за день. У нее болела душа за мужа и сына, находившихся там, далеко на фронте, за этих детей, за их жизнь, которой угрожала смертельная опасность, и она долго не могла уснуть. Хюрюмчя как лег, так сразу же провалился в небытие, словно камешек в воду; лишь иногда он смешно похрапывал. Арслан спал так глубоко, что как будто и вовсе не дышал. Амархан глядела в окно, и темная крестовина переплета казалась ей самолетом, перечеркнувшим звезды.

…Ей казалось, что она только что закрыла и тут же снова открыла глаза, а звезды в окне уже пропали. Четыре осколка чистого неба вставило утро в оконный переплет. Побаливала голова, но сон как рукой сняло.

Амархан повернулась к детям и увидела, что они свернулись бубликами, а одеяло на полу. Она встала, укрыла их. И они тут же, не просыпаясь, облегченно вытянулись, точно ежик из русской сказки, которого хитрая лиса окунула в воду.

Амархан задумчиво стояла над спящими детьми. Какой же Арслан большой, совсем уже взрослый парень! В десятый класс перешел. Шестнадцать лет, а калмыки считают семнадцать, потому что степняки прибавляют и те девять месяцев, которые мать носит ребенка. Вон уже и темные усики пробиваются. Вырос Арслан. Вырос, не зная родителей. Бедный ребенок! И какая же судьба уготована ему всемогущими бурханами?[11]11
  Бурха́ны – боги.


[Закрыть] Мало что при живых родителях сирота, так уж и смерть приторачивала его к своему седлу. Спасибо, добрый человек порвал торока…

Такое же ясное, как сегодня, было то утро тысяча девятьсот тридцатого года. Амархан спешила управиться побыстрее по хозяйству. День был выходной, а по выходным занятия в ликбезе начинались с самого утра. Амархан не хотелось идти на занятия, так как она не сделала уроки и учитель Дорджи Уланов опять будет недоволен. Но сельсовет строго предупредил всех женщин, чтобы не пропускали занятий, а Найта, когда наведывался из степи, где пас табун, устраивал ей настоящий экзамен.

Амархан торопливо собиралась, когда вдруг дверь отворилась и со двора вошел четырехлетний Арслан.

– Ой! – удивилась она. – А я-то думала, что мой племянник спит, а его, оказывается, уже подняли на ноги неотложные дела. Мендэ, залу[12]12
  Мендэ́, залу́ – здесь: здравствуй, мужичок.


[Закрыть]. Какие новости?

– Там на бугре, возле хаты Дорджи Уланова, уже висит флаг, – серьезно сказал мальчик. – Ты можешь опоздать, и тебя снова будут ругать.

– Да, вы, мужчины, только и знаете, что ругать нас, бедных женщин, – ворчливо отозвалась Амархан. – В этом и вся ваша помощь… Ты чего это вскочил ни свет ни заря? Басанг-то еще спит?

– Когда это Басанг просыпался рано? А я встал, чтобы посмотреть, не висит ли флаг к занятиям. Вдруг ты забыла про учебу! – отвечал Арслан с нарочитой строгостью.

– Ах ты, мое золотко! – Амархан присела перед малышом на корточки, обняла и крепко расцеловала его. – Ах ты, мой помощничек! А я-то, неблагодарная, ругаю тебя заодно со всеми мужчинами. Да ты же самый лучший, самый хороший! Да ты у нас как Хошун Улан[13]13
  Хошу́н Ула́н – герой эпоса «Джангар».


[Закрыть].

Арслану были приятны ее ласковые слова, но он стоял на страже справедливости.

– И дядя Найта хороший! И учитель тоже!

– Да, да! Конечно же, хороший. Еще бы… – недовольно проворчала Амархан.

Она отпустила мальчика, достала из-под бурхана[14]14
  Бурха́н – здесь статуэтка Будды.


[Закрыть], который стоял на полочке в углу, тетрадь, заложенную карандашом, и заглянула в нее.

– Горе мне, горе, – вздохнула она в очередной раз. – Не успела я вчера разобрать эти буквы, а сейчас уже и времени нет. Не оставь меня своей милостью, добродетельный лама Зунква![15]15
  Ла́ма Зу́нква – тибетский монах Дзонкава, основоположник буддизма.


[Закрыть] Арслан, я побежала на занятия. А ты пойдешь досыпать или будешь пить чай?..

И все-таки она опоздала. Все женщины уже были в сборе и сидели на земляном полу в доме учителя. Левая нога у каждой была подвернута под себя, на колене правой – приспособлена тетрадка. Дорджи́ Ула́нов, девятнадцатилетний парень с темными блестящими, как спелые вишни, глазами, расхаживал перед своими ученицами. Многие из них годились ему в матери, но все смотрели на него снизу вверх с молчаливым и неизменным почтением.

Амархан приготовилась к выговору. Однако во взгляде учителя она неожиданно увидела сочувствие.

– У вас был гость, Амархан? Поэтому вы опоздали?

– Гость? – удивилась она. – Какой гость? Нет, у нас никого не было.

– Я видел Марджи́ Иште́нова, – продолжал учитель. – Вот и подумал, что он опять заходил к вам.

Марджи Иштенов… У Амархан защемило сердце. Невнятно проговорив что-то, она пошла к свободному месту, села и открыла свою тетрадь.

Занятия проходили как обычно. Сперва учитель проверял домашнее задание, потом женщины писали диктант. Заканчивался урок чтением букваря, а когда были свежие газеты, читали их вслух. Так придумал Дорджи Уланов. Степняки охочи до новостей, и учитель считал, что газеты им должны быть интереснее букваря. Их группа начала заниматься недавно, но уже три женщины свободно читали печатный текст. Дорджи мог быть доволен. Он сам еще учился в Астраханском педтехникуме, а в Харнуд приехал на летние каникулы, но – с путевкой областного штаба по ликвидации безграмотности. По всей Калмыкии в каждом хотоне работали сейчас такие ребята, как он…

В середине урока девочка принесла свежие газеты. И снова Амархан услышала ненавистное для нее имя.

– Это Марджи Иштенов передал? – спросил учитель, принимая газеты.

– Нет, мой папа ездил в сельсовет и привез, – тонким голоском ответила девочка, с любопытством глядя на сидящих на полу женщин.

– А-а!.. Ну, большое спасибо твоему папе, – с застенчивой улыбкой сказал Дорджи.

Девочка ушла, а учитель спросил, кто будет читать газету. Вызвалась одна из трех женщин, которые освоили грамоту лучше других. Дорджи обвел комнату вопросительным взглядом: ему хотелось, чтобы подняла руку еще какая-нибудь из его учениц. Но желающих больше не было, и он отдал газету вызвавшейся женщине, попросив ее читать громко, внятно и не торопясь.

Улусная газета писала о том, сколько организовано новых колхозов, об их успехах и недостатках. Амархан, занятая своими мыслями, не могла сосредоточиться. Ой, как плохо, что приехал Марджи Иштенов. Ой, как это все плохо!

…В прошлом году, на Цаган Сар[16]16
  Цага́н Сар – дословно: «Белый Месяц», праздник весны у калмыков.


[Закрыть], как-то поздно вечером к ним в дом постучали. Амархан открыла дверь – это был ее старший брат Боваджи́н. Она засуетилась, хотела зажечь лампу, но он остановил ее.

– Не нужно. Кто-нибудь увидит меня тут, и у вас будут неприятности. Найта дома? Разбуди его.

Амархан заплакала.

– Что же это такое? Брат к сестре не может прийти? Гость – святой человек, а мы его принимаем в потемках. Прячемся, как будто провинились в чем-то. Чем мы виноваты?..

– Не плачь, – строго сказал Боваджин. – Вы не виноваты. А я, наверно, виноват. Вода всегда бежит вниз, а наказание приходит к тому, кто его заслужил. Значит, все правильно, все справедливо.

– Да за что тебя-то выселяют? – всплеснула руками Амархан. – Какой ты кулак? У тебя вон все ладони от работы в кровавых мозолях.

– А по закону выходит кулак. А закон, власть – она никогда не ошибается. Если думать, что со мной поступают несправедливо, то можно умереть от горя. Где же тогда справедливость, если не у власти?..

Амархан тихо плакала. Найта, тяжело вздыхая, одевался. Да, вода наверняка бежит вниз.

…До двадцать первого года Боваджин батрачил на зайсанга[17]17
  Зайса́нг – дворянин.


[Закрыть] Цеденова. А какой батрак в горьких думах своих не видит себя хозяином? Но у Боваджина и правда ладони кровоточат от работы, а своего хозяйства все не видать. Да к тому же еще в двадцать первом году, недоброй памяти году, зуд[18]18
  Зуд – падеж скота от бескормицы.


[Закрыть] погубил весь скот в Харнуде. Боваджин с женой подались на заработки в соседнее русское село – Матренино. Но мечты о своем хозяйстве не оставляли Боваджина. В Матренине он нанялся в пастухи. По договору с обществом пастух кормился по дворам: сегодня – в одном, завтра – в другом, послезавтра – в третьем, и так – пока не обойдет все село. Зная, что Боваджин пришел из голодного края, сердобольные матренинские бабы подавали ему больше, чем было договорено. Не в каждом, но почти во всяком дворе подносили ему хлеб, масло, яйца. Все это давали утром, когда выгоняли коров, и вечером, когда встречали их. Таким количеством еды можно было прокормить не то что двух человек, а целую большую семью. Словом, на харчи Боваджин не тратился. Зимой скот не пасли, и он нанимался на холодное время года в табунщики либо резал и возил камыш на топку. Таким образом, у него все время был приличный заработок.

Несколько лет спустя Боваджин пригнал в Харнуд пару лошадей, пару быков, три коровы и десяток овец. Уходил он отсюда нищим, а вернулся человеком с достатком и полным решимости приумножать нажитое. Таким образом, жизнь шла по его плану – стало быть, он жил правильно.

Теперь Боваджин видел себя богатеем вроде зайсанга Цеденова и вряд ли догадывался, что давнишняя мечта вырваться из нищеты переходит незаметно в страсть к обогащению, и эта страсть постепенно убивает в нем человека. В Матренине они ели досыта, а теперь Боваджин потуже затягивал свой широкий кожаный пояс, обрекая семью на голод. Амархан, которой доводилось порой подкармливать его жену, не раз в глаза ругала Боваджина за скопидомство, хотя старинный степной обычай запрещал возводить хулу на брата, да еще старшего. Боваджин отмалчивался. «Ладно, ладно, мои добрые родичи и соседи, – думал он. – Вот когда в Харнуде забудут про Цеденова и Иштенова, а станут говорить: богат, как Боваджин, тогда и посмотрим, кто из нас был прав. Уж мой-то сын не будет надрываться на работе день и ночь».