Текст книги "Белый курган"

Автор книги: Алексей Бадмаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

XI

Учитель Дорджи Уланов разговаривал в полутемном сарае с Боваджином. Разговор был тяжелый и долгий.

Боваджин спокойно выслушал сына, сказавшего ему, что учитель скрывается у них и хочет поговорить с ним. Он пришел в сарай и протянул Дорджи Уланову руку.

– Здравствуй, учитель. Какой плохой у тебя класс. Это здесь ты учишь моего сына поджигать цистерны с горючим?

Дорджи Сарангович, сидевший на краю погреба, усмехнулся:

– Здесь, Боваджин. Класс, правда, неважный. Но зато тут можно хорошо учиться.

– А как учится мой сын?

– Он – отличник! Ты можешь им гордиться.

Боваджин, подвернув ноги, сел возле погреба и испытующе посмотрел на Дорджи Саранговича.

– Мне приятно слышать от тебя такие слова. Но скажи, учитель, разве Арслан превзошел тебя?

Уланов снова усмехнулся.

– Нет, Боваджин. Пока еще нет.

– Почему же ты сам не пошел взрывать эти цистерны? – спросил с той же заинтересованностью Боваджин.

Учитель молча потянулся за костылями, которые стояли у него за спиной. Боваджин посмотрел на них, затем перевел взгляд на ноги Дорджи Саранговича.

– Вроде бы обе при тебе.

– А что толку? – засмеялся учитель и осторожно похлопал себя по правой ноге. – Что она есть, что нету. Не хочет ходить. Наступлю – в пот бросает.

Боваджин показал рукой на ногу учителя:

– На фронте?

– А где же еще! Там. Кто-то из ваших. – Дорджи Сарангович, как автоматом, повел выставленным костылем.

Боваджин чуть исподлобья взглянул на Уланова.

– А подождать с этой нефтебазой, пока заживет нога, ты не мог? – медленно спросил он.

– Так война ведь, – отозвался Дорджи Сарангович, выдержав этот тяжелый взгляд своего собеседника. – Воевать надо. Исправлять твою ошибку.

– Какую ошибку?

– Как какую? С немцами сотрудничаешь? Вот какую! Ты же считаешь, что они – власть. А они еще могут подумать, что все калмыки так считают.

– Значит, по-твоему, они не власть? – Боваджин сощурился, и его глаза совсем закрылись. – Зачем же ты тогда живешь в коровнике, а не в своем доме, если они не власть?

– Потому, что немцы боятся меня и хотят убить, – отвечал учитель насмешливо.

Взгляд Боваджина сделался напряженным.

– Немцам ты не нужен. Это Марджи за тобой охотится. Что ты, мясо у него из котла выхватил?

– Ну а как же, – весело сказал учитель. – У нас с ним личные счеты. Он украл твоего маленького сына и хотел его утопить, а я догнал его и отнял Арслана. Только и всего.

Дорджи Сарангович сидел, опершись руками о край погреба, отчего плечи у него поднялись вверх, словно он повис на костылях. Он давно уже не видел солнца, и лицо его было бело-серым, как побеги картошки, долго пролежавшей в темном погребе.

Боваджин подался вперед:

– Марджи украл маленького Арслана? Зачем?

Учитель в нескольких словах рассказал ему эту давнюю историю. Темное лицо Боваджина как будто еще больше потемнело.

– Почему сестра ничего не сказала мне об этом? – отшатнулся он назад, когда Дорджи Сарангович замолчал.

– Я думаю – боялась, – сказал учитель. – Вдруг ты кинешься на Марджи? А он такой большой ахлач!..

Боваджин сидел, мрачно уставясь в земляной пол.

Потом поднял тяжелый взгляд на Дорджи Саранговича.

– Да он просто волк, учитель. И его нужно убить, как зверя. Затравить, а когда кончится дыхание и он сядет и ощерится – пробить ему башку плетью со свинчаткой. – Боваджин, задыхаясь, схватился за грудь. – Я говорил неправильные слова, учитель. Ты такой же отец Арслану, как и я. Я дал ему жизнь в первый раз, ты – во второй. Как отец ты имеешь право посылать его поджигать цистерны.

Дорджи Сарангович с любопытством смотрел на Боваджина.

– Как здорово ты рассудил. Ты правда мудрый человек. Спасибо тебе. Но отец у Арслана один – ты. Я только его командир. И как командир говорю тебе: ты можешь гордиться своим сыном.

Гордость и горечь были в словах Боваджина, когда он сказал, покачав головой:

– Нет, учитель, я отец только по крови. В этой одежде я чужой Арслану. А вот ты – одного с ним рода и одной мудрости…

– Да ведь не бывает двух мудростей. – Уланов наконец мог сказать то, к чему вел весь этот разговор. – Мудрость одна, потому что народ – один. Калмыцкий народ, русский народ – только языки разные. А родина и мудрость одна – народная.

Напряженно смотревший и слушавший Боваджин обхватил голову руками и, покачиваясь, глухо заговорил:

– Туман у меня в мыслях, учитель, густой туман. Как попал я в плен, так все время один туман. – Он замолчал, и стало слышно, как шелестит ветер и солома на крыше. – Похоже на то, как было сперва в ссылке, на Урале. Чужие люди, родина далеко, сзади все порушено, сына нет – не жизнь, а сплошной туман. Года три так жил. Потом начал понемногу понимать. Выучили меня в совхозе на тракториста. Помню, сестра убивалась, какой, мол, я кулак. А я кулаком был в мыслях, а это ведь главное в человеке. Какую мысль человек надел, по той и живет. Не жалел я прошлой жизни, а жалел сына. Домой вернуться нельзя, а насчет сына, так мы с женой и заикнуться боялись. Ведь скрыли его от ссылки, как бы у него неприятностей не было. Время-то было крутое. Ждали, вот кончит школу – вызовем к себе. Совсем было дождались, какой-то год всего остался. А тут – война. – Боваджин снова замолчал. Снова сделался слышен шелест ветра в соломе. – Взяли меня на фронт. Всего восемь дней я воевал. Ударил немец в танк болванкой, снес башню, товарищи погибли, а меня контузило. Из носа, из ушей кровь течет, лежу возле танка, не понимаю ничего. А тут немцы… Ты не был в плену, учитель?

Глядя в страдальческие глаза Боваджина, Дорджи Сарангович отрицательно покачал головой.

– Пришел в себя – лежу в каком-то зернохранилище, рядом другие пленные. И все раненые. Это у немцев был такой лазарет для наших пленных. Врачи тоже наши пленные. Ни лекарств, ни настоящей еды. Сварят свеклу в пустой воде и этим кормят. У кого было хорошее здоровье, тот поправлялся, а кто послабее – помирал. В нашем госпитале я бы небось через месяца два встал, а в этом их лазарете лежал пластом всю зиму. Весной загнали всех ходячих в лагерь – отрабатывать свое лечение. Работали в карьере. Пудовыми кувалдами разбивали камни. Потом погнали куда-то в другое место. Гнали по сорокаградусной жаре, по пятьдесят километров в день. Вечером давали кружку воды и три ложки сухой ржи. Пригнали на лесоповал. Тут нас охраняли уже не немцы, а наши, из военнопленных. И так они над нами издевались, учитель, что почище самих немцев, ей-богу!.. Особенно, говорили, мордует людей один елдаш – елдашами называют в лагерях всех нерусских. Я этого человека не сразу увидел, не приходилось. Раз мы с напарником, Каримом его звали, узбек он был, сели передохнуть под дерево. Не заметили, что к нам подошел кто-то. Вдруг мой Карим как крикнет! А этот елдаш его – плетью, плетью! Я испугался, закрыл голову руками, зажмурился. Тогда он говорит:

– Боваджин, это ты?! – и плетью мне руки поддевает.

Я смотрю – Марджи Иштенов, а он спрашивает:

– Не узнаешь, что ли? Ты в каком бараке?

Я киваю головой: узнаю, мол, и показываю пять пальцев – я в пятом бараке жил, а сказать ничего не могу. Марджи смеется.

– Видать, – говорит, – ты на радостях языка лишился. Ну, ладно, я к тебе после зайду.

С чего это, правда, у меня язык отнялся? Били меня и раньше, но никогда такого не было. Видно, это потому, что не ожидал я тут его встретить. Он ушел. Вот какая была история. В тот же день Марджи пришел ко мне в барак. А на другой день я уже в лесу не работал. Он попросил начальника, и меня перевели на кухню.

Ну, я радуюсь: легкий труд, еды много – значит, бог есть. Живой буду!.. Подъем в три часа, потому что в семь пленных уже выгоняют на работу. Меня переселили из барака в дровяной сарай возле кухни, чтоб далеко не ходить. И вот Марджи зачастил ко мне в гости. По ночам. Заявится в час или в два – и сидит до подъема, когда мне котлы надо топить. Я спрашиваю его:

– Ты почему ночью не спишь?

А он смеется.

– Боюсь, – говорит, – как бы ты не проспал. Я за тебя поручился – значит, отвечаю за тебя.

Не поймешь, то ли правду говорит, то ли шутки шутит. И еще непонятно, куда он бегает все время. Посидит, посидит – и вдруг сорвется как ошпаренный.

– Что это ты? – спрашиваю я.

Опять смеется.

Раз, помню, вышел он вот так, потом возвращается и зовет меня с собой.

– Только чтоб тихо, – говорит.

Выходим. Ночь, а светло, потому что на кухне свет горит. Порядок такой. Пленные в бараке спят при свете, и в любых помещениях, есть там кто или нет, обязательно горит свет. Подошли к окну, заглядываем в кухню.

– Узнаёшь кого-нибудь? – спрашивает Марджи.

А там люди возле котлов. Четыре котла у нас было – три маленьких и большой, человек мог бы поместиться. И мужиков этих четверо.

– Одного знаю, – говорю. – Это Петр – наш повар. А что они тут делают?

– Ладно, пошли, – отвечает Марджи.

Вернулись мы в сарай. Марджи достал какую-то бумагу, карандаш. Дает мне:

– Подпиши.

– А что это, – спрашиваю, – за бумага? – Читать-писать я не был обучен, только и умею что расписаться. Но бумага мне не понравилась. – Петр, – говорю, – хороший человек. Добрый!

– Вот он по доброте своей и продает наши продукты, – отвечает Марджи, – а люди с голоду пухнут.

– Какие продукты? Гнилую свеклу?

– Ты видел его с другими людьми на кухне?

– Ну, видел.

– О том и бумага. Подписывай!

Поставил я свою закорючку. Видеть-то я их видел, никуда не денешься.

В тот же день появился новый повар, и тоже из военнопленных. А через неделю вызывают меня к коменданту.

– Молодец, – говорит он. – Спасибо тебе, что помог поймать плохих людей. Они писали листовки, готовили восстание в лагере. А главарем у них был повар. Он совсем не повар, а комиссар, и ты помог нам его разоблачить. Будешь работать на нас и дальше.

У меня словно язык отрезали, но все же я спросил:

– А что с ним сделали? С этим поваром?

– С такими у нас разговор короткий. Расстреляли его!

Я не помню, как добрался до своего сарая. Приходит Марджи – я за топор. Ну, он молодой, здоровый, отнял его у меня и избил. Потом начал уговаривать.

– Ты, – говорит, – святое дело сделал – помог немцам против большевиков, против Советской власти. Эта власть – греховная, дьявольская. Потому и хурулы закрыли и отняли у тебя имущество, родину, дом. Думаешь, это я тебя раскулачивал и выселял?.. Меня большевики заставили. А сейчас мы с тобой отомстили им. Моя подпись тоже есть на той бумаге! Мы с тобой связаны, как ремень с рукояткой.

Спутал он меня, учитель, словно железными путами с замком. Сперва я все казнился, что согрешил: оговорил человека ни за что. А после этого разговора понял, что я не просто грешник, а предатель. Когда меня без памяти взяли в плен, я Родине не изменил. А как подписал ту дьявольскую бумагу – стал изменником.

После Марджи сказал мне:

– Будешь охранником. Подкормился на кухне, теперь давай отрабатывай хлеб.

Я не хотел. Думал, как я буду над Каримом стоять с плетью? Вчера держались за одну пилу, а сегодня – он за пилу, а я за плеть? Нехорошо. Но я подумал: не возьмусь – другой найдется, злой. И себе сделаю хуже и пленным. Надел эту одежду, взял плеть, винтовку. Стал охранником. Все делаю, как велят, только не бью никого. Марджи заметил, ругается, мол, чистеньким хочешь быть?.. Потом совсем перестал разговаривать. И другие охранники смотрят на меня, как на заразную лошадь. Я ждал, что вот-вот посадят обратно, в барак. Вдруг как-то приходит веселый Марджи и говорит – едем в Калмыкию. Как будто он мне весь мир на ладонь поставил, учитель, и сто лет жизни в карман положил. Слава бурханам, дом свой увижу, сына!.. Ну вот, увидел я дом, сына увидел. Людям плохо – как же мне будет хорошо? А сын здороваться не захотел, за винтовку схватился. Сейчас, правда, разговаривает, но не от души, а только чтобы я не мешал ему поджигать цистерны…

Дорджи Сарангович спросил:

– А как ты узнал, что Арслан принимал участие в этой операции?

– А ты бы не узнал? – устало ответил Боваджин. – Если бы твой сын сегодня ловил сусликов возле нефтебазы, а завтра бы она загорелась?.. – И он вяло махнул своей широкой ладонью. – Мне немецкого бензина не жалко, сына жалко. Цистерны немцы новые поставят, а сына мне кто вернет?..

– А кто, скажи, вернет сына Амархан? – твердо спросил учитель. – Ты знаешь, что Арслан носит в кармане похоронку на Басанга?

– Бедная сестра, – проговорил Боваджин, покачивая головой. – Значит, Басанга убили?.. Я не видел его взрослым, и мне кажется, что убили того мальчика, которого я помню.

– Так оно и есть. Убили Басанга-студента, и моего ученика, и того мальчугана, которого ты помнишь. А если бы Марджи убил маленького Арслана, то убил бы и моего ученика, и этого парня, который взорвал вчера нефтебазу. Они трижды убийцы – что немцы, что Марджи. Но они не были и никогда не будут властью, даже если дойдут до самого Каспия. Только не думай, что они власть. Ты сам говорил, мысль – главное в человеке. Какую мысль человек носит в себе, по такой и живет. У твоего сына – правильная мысль. Чем больше людей будет думать так, как твой сын, тем скорее вернется настоящая народная власть – Советская власть.

– Первые слова, которые я сказал Арслану, – задумчиво проговорил Боваджин, – это то, что он ростом догнал меня, а по уму – перегнал. Видать, я не промахнулся, попал в утку, а не в озеро… – Он вздохнул, как вздыхают люди с больным сердцем, которым недостает воздуха. – Может, я переберусь обратно к сестре, учитель? Так тебе будет спокойнее!

Дорджи Сарангович тоже устал от этого разговора. Со свешенными в погреб ногами он лег на спину, на тускло золотящуюся в полумраке соломенную россыпь.

– Сейчас бы в степь… – сказал он, закрывая глаза. – Ничего не хочу – просто лечь вот так на бугорке и слушать, как ветер свистит в ковыле. Хорошо!..

XII

Марджи Иштенов объявил Хамжалу, что он зачислен в полицию осведомителем и ему поручено следить за домом Улановых. Парень в растерянности явился к Дорджи Саранговичу. Но учитель сказал, что это хорошо, ибо Марджи мог завербовать кого-то другого. Пусть Хамжал добросовестно исполняет свои новые обязанности. Но пусть и выберет время – сходит в Воджуранкин к Маштыку Борсыкову, принесет разобранную винтовку и несколько обойм с патронами. Учитель по-прежнему доверял Хамжалу, как доверял ему и Арслан; и Хамжал выполнил это поручение.

Узнал о своем зачислении в полицию и Арслан. Марджи сказал, что непременно зайдет к ним «обмыть» такое важное событие. Но в тот же день Боваджин принес еще одну новость. Из лагеря выпустили тридцать человек беженцев, а Волжского перевели в подвал под школой. Зачем, он не знает. До сих пор Волжского каждый вечер допрашивали, теперь, похоже, могут начать пытать. Ждать больше было нечего, и Дорджи Сарангович решил сегодня же устроить Волжскому побег.

…Перед самым вечером полицаи Боваджин и Марджи крепко выпили у Амархан. В разгар попойки к дому подъехали Арслан и Болха. Из-за стола поднялись затемно. Боваджин стал собираться на дежурство, а Марджи сказал, что проедет в соседний хотон.

Проводив его, Боваджин направился к комендатуре. Он прихрамывал, винтовка висела у него за спиной, а в руке была палка. Марджи он сказал, что оступился. Из комендатуры, громко стуча сапогами, выходил разводящий со сменой караула. Боваджин прохромал мимо – немцы безучастно проводили его глазами.

За домом стояли несколько лошадей, за которыми присматривал дежурный полицай. Боваджин достал два седла, выбрал пару лошадей получше, заседлал их, привязал повод одной лошади к задней луке другой. Затем открыл ворота, сел в седло, тронул каблуками мягкие бока. Лошадь, весело мотая головой, пошла в ворота, вторая потянулась за ней следом. Боваджин оглянулся – оставшиеся кони торопливо выбегали наружу и тут же направлялись в степь.

Больше, чем немецких солдат, Боваджин опасался своих. Как полицейский, он знал, что в хотоне фактически не соблюдается комендантский час. На улицу не выходят, но задами шастают вовсю.

В балке за домом Улановых он спешился. Спутал лошадей чумбурами и примерно через четверть часа, с немецким котелком в руках, подошел к темному дому Найты Даваева. Прямо из коридора свернул в сарай. Здесь горела, спущенная для светомаскировки в погреб, керосиновая лампа, бросая тусклый свет на сидевших вокруг Дорджи Саранговича, Арслана, Хамжала и Болху.

– Вы вроде колдунов, – засмеялся он. – Вот бы увидела вас корова Амархан – сроду бы не зашла в сарай. – Опираясь на палку, Боваджин подхромал поближе. – Как у меня получается, учитель? Похоже?

На темном лице повернувшегося от света Дорджи Саранговича блеснула улыбка.

– Вполне. Ну, что кони?

Боваджин поставил на землю закрытый котелок. Учитель наклонился и с недоверчивым видом открыл его.

– Мясо, что ли?

– Мясо, – подтвердил Боваджин. – Приказ: с сегодняшнего дня кормить секретаря с немецкой кухни.

– Да ты что? – Дорджи Сарангович засмеялся. – Вот жалость-то! А там невдомек, что мы отлучаем Андрея Федоровича от немецкой кухни. Может, передумаем, ребята?..

– С конями все в порядке, – сказал Боваджин. При этом зыбком свете он казался приземистее, грузнее. – Два коня в балке за твоим домом, остальные пасутся в степи. Немцам придется догонять вас пешком.

– У немцев есть еще машины и мотоциклы, – ответил он. – Ладно, Боваджин, ты сделал дело, спасибо. Дай мне еще свою трубку, вот и все. Потерпишь пока без курева.

– Ладно, – отозвался Боваджин. – Я пока пожую табак.

Он достал маленькую дубовую, отделанную серебром, трубку, ловко набил ее и раскурил. Потом обтер об рукав и подал учителю.

– Не бойся за трубку, Боваджин, – сказал Дорджи Сарангович.

– А я и не боюсь, учитель.

Дорджи Уланов заглянул ему в лицо, шагнул, опираясь на костыль, положил Боваджину руку на плечо.

– И за сына не бойся. Он у тебя молодец. Ничего не случится. Все будет хорошо!

– Дай бог, – ответил Боваджин. – Пусть немецкие часовые оглохнут и ослепнут сегодня.

Учитель повернулся к ребятам. Они поднялись вместе с ним и теперь молча ждали.

– Хамжал, подай мою палку.

Хамжал взял стоявший у стены железный пруток толщиною в палец и длиною около метра, который нашелся у того же запасливого Найты Даваева. Дорджи Сарангович сунул в рот трубку и взял пруток. Выпустил костыль, который упал на мягкую землю, переложил пруток из левой руки в правую. Сделал один пробный шаг, затем другой.

– Нормально. Пошли, товарищи!..

Все предполагалось сделать как можно тише. Но если бы часовой у школы поднял тревогу, Арслан с Болхой должны были отвлечь немцев. Арслан, будто спьяну, должен был с шумом поскакать в степь. Болха – догонять его.

Учитель ласково обнял девушку, попрощался за руку с Боваджином. Хамжал должен был идти с ним.

– Ну, мы, кажется, обо всем договорились, ребята, – сказал Дорджи Сарангович на прощание. – Желаю успехов! И пока я не дам знать о себе, пожалуйста, не делайте глупостей.

Учитель собирался уйти из Харнуда вместе с Волжским. Это их ожидали кони в балке за домом Улановых.

Дорджи Сарангович наклонился за котелком, Хамжал взял топор.

– Пусть будет белым ваш путь… – проводил их Боваджин старинным благопожеланием – йорелом.

Всю дорогу они шли рядом, а когда до школы оставалось шагов сто, разошлись. Дорджи Сарангович подождал, пока Хамжал скрылся за углом здания, и неспешно двинулся к подвалу. Нужно было дать ему время обогнуть школу и зайти часовому за спину.

Ветер теперь дул с севера, несильный, свежий после сухого астраханца. Забитое пылью небо очищалось, прояснялось. Легкие облачка проплывали по нему, то заслоняя, то открывая луну. Она уже была на ущербе.

Часовой отделился от стены навстречу подходившему, не торопясь, человеку. Человек этот прихрамывал, и часовой признал в нем Боваджина, которого вчера видел, выходя за разводящим из комендатуры. Хорошо различим котелок в руке и красноватый отсвет трубки под усами.

– Полицай? – окликнул часовой для порядка.

– Угу, – отозвался тот сквозь зубы.

Видно, часовой почувствовал опасность и, не думая, взвел затвор автомата. Но Хамжал успел ударить его топором по голове, и тот, падая, нажал на спусковой крючок. Одиночный выстрел разорвал тишину.

…Конь вздрогнул, и тут только Арслан понял, что это был выстрел. Ухватясь за луку, он прямо с земли вскочил в седло. Повод сам оказался в руках, ноги – в стременах. Он послал коня вперед, а сам от неожиданности завалился немного назад. Выпрямляясь, вылетел со двора. Вслед надорванно метнулся испуганный девичий крик.

Тропа белесой змейкой петляла по темной обочине бугра, затем перешла в ровную, почти прямую ленту улицы, и сразу копыта коня словно бы обмотали тряпками – звонкий топот сменился глухим перестуком. Не такое уж большое движение по улице, а серую подушку пыли хорошо утрамбовали ногами да колесами.

Лихо проскакал мимо комендатуры разгоряченный скачкой Арслан. Из широко распахнутой двери торопливо выбегали немецкие солдаты. Всадник круто завернул за угол – вслед, немного запоздав, простучала очередь. Зашумели моторы: тише – автомобильные, громче – мотоциклетные. Мотоциклы, свирепо взревев, кинулись в степь.

Однако разогнаться им было довольно сложно. Немцы уже присмотрелись к этой степи, знали – не скатерть. Тут можно было в любом месте сломать не только машину, но и потерять голову. И гитлеровцы, вывалясь за околицу, сбавили скорость, расползлись по округе, стремясь захватить скрывшегося в темноте всадника. Далеко не уйдет, выдохнется! Живому сердцу не тягаться с мотором.

Оглянувшись, Арслан увидел, как, пока еще вдалеке, его начинают обходить два огня – машина. Справа – другая. А между ними огненной дугой надвигалась цепочка одиночных мотоциклетных фар. У тех мотоциклов, что заходили ему не в хвост, а левее и правее, видны были лучи от фар, и по тому, как они раскачивались вверх-вниз, было понятно, что машины кидает из стороны в сторону… Из колясок постреливали трассирующими пулями, но так, чтобы не попасть по своим, заходившим с боков. По всему можно было догадаться, что они получили приказ взять его живым. Отец говорил, что в последние дни в Харнуде прибавилось техники: фашисты вроде что-то готовили. Сейчас, похоже, вся эта техника была брошена против него одного. Но Арслан не чувствовал страха – он был уверен, что сможет уйти.

С машины слева бросили ракету. Точно ясная луна вышла из-за облачка, и сразу же Арслан увидел бегущую справа от себя тень. Стебель белого неживого света загнулся, стал похож на цветок, падающий на землю. Только что растянувшаяся, слабая, колеблющаяся тень юноши вдруг кинулась назад, под копыта коня. Ракета погасла.

Ноги чувствовали, как ходят бока коня. Арслан свистнул, ударил каблуками по этим дрогнувшим бокам – разогревшийся конь легко принял посыл. Арслан скакал на восток, в огненную цепь погони, уводя ее за собой. В хотоне, после одиночного автоматного выстрела, больше не стреляли. Два верховых должны были сейчас уходить в тишине и темноте в другую сторону – на запад, к Дону.

Вдруг Арслан услышал, как справа от зимних кошар раздался конский топот. Болхи в той стороне быть не должно. Кто-то скакал ему в обход, норовя перехватить. Юноша, пригнувшись к гриве коня, заработал поводом и каблуками. Оглянувшись, он увидел, что огни фар слабеют, погоня, видимо, отстает. Снова взвилась в небо ракета, но свет ее был теперь гораздо слабее.

Что-то знакомое почудилось Арслану в этих скачках по ночной степи. Мимо хищно просвистело, и он услышал громкий звук выстрела – видимо, всадник, преследовавший его, испугался, что он уйдет, и открыл огонь. Прошло столько времени, сколько нужно, чтобы передернуть затвор и нажать на спуск, и снова весело и зло свистнула пуля и ударил выстрел. Третьего выстрела он уже не слышал, пуля попала ему в голову. Он упал лицом в гриву. Конь с разбегу пробежал еще несколько шагов, потом, не понукаемый никем, остановился. Убитый медленно сползал с седла…

Марджи Иштенов возвращался из гостей. У зимних кошар он услышал автоматные очереди и увидел бегущие по степи огни. Кого-то ловили. Хищные глазки Марджи нащупали верхового. И сразу же он пустился вдогонку. Но Гнедко день простоял под седлом, и Марджи быстро понял, что не догонит всадника, бежавшего из комендатуры или лагеря. Он схватил бивший под правым локтем приклад, рванул вперед. Сбив пилотку, сдернул через голову карабин и, привстав на стременах, два раза выстрелил, охваченный охотничьим азартом травли. Но попал лишь с третьего раза.

Убитый лежал на земле. Марджи перевернул уже охладевшее тело и заглянул в лицо. Оно было залито кровью, но он узнал Арслана. Не зная, что делать, стоял он над ним, пока не подъехали машины и мотоциклы, и на этом пятачке степи сделалось ослепительно светло и тесно.

Марджи тупо смотрел, как Боваджин вытирает сыну лицо, а Болха плачет рядом. В это время сердитый голос коменданта спросил:

– В чем дело, господин Иштен?

– Я думал, убегает кто-то, – растерянно отвечал полицай. – Ну и погнался, стал стрелять… Даже пилотку обронил…

– Что этот человек делал в степи?

Болха смотрела на немца, ничего не понимая. По ее щекам текли ручьи слез. Первым спохватился Марджи и перевел вопрос.

– Его приняли в полицию, – сказала девушка. – Вот он на радостях сел на коня и поскакал в степь…

– Что она говорит? – нетерпеливо спросил офицер.

Марджи перевел. Боваджин только сейчас услышал его голос. Он оглянулся, и Марджи с ужасом увидел его черно-белое лицо.

– А, это ты, волк! – проговорил Боваджин, ощупывая землю вокруг себя.

– Я не знал, – пробормотал Марджи. – Я не хотел.

– Все-таки ты убил его! – не слушая, сказал Боваджин.

Вдруг из того самого места, где он ощупывал землю, показалось черное дуло «шмайсера». Боваджин стрелял, как из пистолета, с одной руки. Марджи только судорожно открыл рот, но ответить ничего не успел…

. . . . . . . . .

В середине августа тысяча девятьсот семьдесят второго года я получил письмо. Писал друг детства, с которым я учился в одной школе, спал на одной кровати, ел из одной миски, с которым делил хлеб, купленный на те копейки, которые вдруг появлялись у него или у меня. «Бросай все дела, – писал он, – и восемнадцатого августа обязательно приезжай в Харнуд. С собой возьми только жену и ребятишек…»

Когда тебе под пятьдесят и тебя одолевают воспоминания – прошлая жизнь предстает пред тобой как множество до боли знакомых лиц. Они теснятся, спорят: «Я самый главный!», «Нет, я! Это я твое солнце и луна!», «Я, я, я!..». Но ты говоришь им: «Посторонитесь, дорогие мои!» – и протягиваешь руку маленькому смуглому мальчугану, который стоит позади всех. На нем старая шубенка, заячья шапка без одного уха и ботинки, которые просят каши. Но если бы не было этого мальчишки, не было бы ни этих лиц, ни тебя, сегодняшнего человека «с весом и положением…».

Старики говорят: «Садишься на чужого коня, будь осторожен». Я сел с семьей в чужую машину, и рано утром мы выехали из Элисты, рассчитывая быть в Харнуде еще до обеда. По дороге машина сломалась. Наш водитель отправился на попутном «газике» обратно в Элисту за нужной запчастью, а мы остались загорать.

Пока он вернулся, да пока устранили поломку, да пока мы добрались до места, день прошел. К Харнуду мы подъезжали уже в сумерках.

Неподалеку от въезда в хотон, на кургане, жарко горел костер. Когда-то, в нашем детстве, его называли Черным курганом дьявола. Нам он казался очень большим. Если темной ночью смотреть на него, то казалось, что на вершине всегда горит огонь. Не только дети, но и взрослые обходили его стороной даже днем. И сейчас, увидев на нем костер, я почувствовал острое любопытство и попросил шофера свернуть к кургану. Но когда я поднялся наверх, то понял, что попал как раз туда, куда меня и приглашали.

Костер освещал новый мраморный памятник. На белом камне было нарисовано золотыми буквами:

АРСЛАН БОВАДЖИНОВИЧ ДОНДУКОВ

2. IX.1926 —18.VIII.1942.

– Шестнадцать лет было парню, – негромко сказал мой друг. – По-калмыцки – семнадцать. Жить бы да жить…

Моего друга звали Борлык Бадмаевич Кичиков. Он работал в Харнуде агрономом в совхозе.

– Это Болха поставила памятник, – продолжал Борлык Бадмаевич. – Ты прости, если я оторвал тебя от работы. Но ты ведь знал Арслана.

Да, я знал его, хотя и не очень близко. Помню, что он был хороший и добрый парень.

Кичиков повернулся на костылях. Он потерял ногу в сорок третьем году, на Мамаевом кургане.

– Давай-ка я тебя познакомлю.

Кроме него и Болхи, моих старых друзей, на кургане был мне незнакомый русский человек. Я назвал свою фамилию и услышал в ответ:

– Волжский Арслан Андреевич.

Теперь я понял, кого он мне напоминает. Я смотрел на этого парня, который стал уже выше своего отца, с теми же пышными волосами, и с горечью подумал, что так и не повидал после войны своего учителя.

– Отец умер в прошлом году, – сказал Арслан Андреевич. – Шесть ранений.

Вот и еще остался у меня один неоплаченный долг, который я уже никогда не оплачу. Наверное, такие долги есть у каждого. Но не могу сказать, чтобы мне было от этого легче.

Знакомым отцовским голосом Волжский рассказывал, что за несколько лет до смерти Андрей Федорович побывал в Венгрии, в Будапеште. Мне было известно, что там похоронен другой мой учитель – Дорджи Сарангович Уланов. Но что они с Волжским воевали вместе и что Андрей Федорович похоронил друга, я не знал.

– А Хамжал не приехал? – спросил я Болху.

Хамжал один не пострадал тогда, в августе сорок второго. Боваджина расстреляли на месте, Болху отправили в Германию. В сорок пятом, после Победы, она вернулась на родину. Кончила педучилище и все эти годы преподавала в школе в Харнуде. А Хамжал – экономист, работает по торговой линии где-то на Урале.

Болха сказала, что на своей машине он приезжал сюда в прошлом году. У нее уже были собраны деньги на памятник, но она пошла к Хамжалу посоветоваться – может быть, стоит похоронить Арслана в братской могиле…

– Интересно, а где же в таком случае нужно будет похоронить меня? – спросил Хамжал. – Рядом с Неизвестным солдатом? Я хоть одного немца убил, а Арслан, если не ошибаюсь, не мог бы похвастаться и этим.

Да, Хамжал был по-своему весьма цельным человеком…

– Я поставила этот памятник, – говорила Болха, – а сама сомневаюсь, правильно ли? Все же нехорошо, что Арслан лежит на Черном кургане.

Я посмотрел на памятник. Костер догорал, но белый камень был хорошо виден и в полной темноте. Я подумал, что Болха очень хорошо выбрала этот мрамор. Ведь белый цвет для калмыка, цвет молока, – это цвет самой жизни. Наш самый главный народный праздник весны, возрождения называется Цаган Сар – Белый Месяц.

– Почему Черный курган? – возразил я. – Это прошлое. Вот увидишь, теперь люди по этому белому памятнику и курган будут называть Белым. Самое правильное название – Белый курган.