Текст книги "Четвертый Рейх"

Автор книги: Алексей Гравицкий

Соавторы: Виктор Косенков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

При этих словах Игорь вспомнил о странной встрече в служебных коридорах.

– Думаю, что вы скоро познакомитесь и с другими сторонами нашей жизни. Я не собираюсь ничего скрывать от вас. – Дитрих поманил к себе профессора. Тот кинулся к ним со всех ног. – Вы умный человек, во всем сможете разобраться сами. А сейчас хочу вам представить моего друга, профессора Андреаса Цукермана. Прошу.

Фюрер покровительственно похлопал профессора по плечу, тот смущенно заулыбался, протянул руку Игорю. Ладонь его была мокрой.

– Очень рад, очень рад, – затараторил Цукерман. – Наш великий фюрер оказал мне великую честь, познакомив меня с таким великим человеком. Я очень рад, очень рад.

– Ну, ну, Андреас! Не нужно выставлять меня таким уж монстром. – Мюллер широко улыбнулся. – Видите, капитан, в моей работе есть свои недостатки, очень трудно заставить людей поверить в искренность моих чувств. Так и норовят назвать великим.

Он хохотнул, потом сделался серьезен, сжал Игорю предплечье.

– Но вы, Игорь, запомните мои слова и то, о чем мы с вами говорили. Я поручил дорогому профессору показать вам все. Он ответит на интересующие вас вопросы… А я, увы-увы, удаляюсь. Государственная служба требует моего внимания.

И он покинул помещение лаборатории решительным шагом.

– Ну, что же вам показать? Что бы вы хотели узнать? – Цукерман сквозь очки заглянул Богданову в глаза. Игорь обратил внимание, что профессор немного косит.

– Показывайте все, что сочтете необходимым, – пожал он плечами. – Я ничего не знаю о вашем научном уровне. Конечно, как астронавту мне было бы интересно узнать о ваших достижениях в области космических полетов. Но я не настаиваю.

– О, как жаль, как жаль, увы, я занимаюсь немного другими вопросами. Но уверен, что фюрер обязательно покажет вам и космодром, и наши промышленные площадки. А я покажу вам нашу жемчужину. Пожалуйста, вот сюда. Пожалуйста.

И он повел Игоря к большим бронированным дверям. После долгих манипуляций с замками Цукерман отворил тяжелые створки. Богданов оценил толщину бронепластин, расположенных как изнутри помещения, так и снаружи. Чего ради такая безопасность?

Но он позабыл о вопросах, когда вошел внутрь.

Там, в огромной, длинной галерее, которая, казалось, была просто высечена в скале, стояли вдоль стен высокие, метра под два с половиной и метра полтора в поперечнике, колбы. И, будто в ночном кошмаре, Игорь разглядел в этих колбах чудовищ. Они висели недвижно в мутноватой жидкости, опутанные шлангами. Тихо гудела невидимая вентиляция. Жужжало электричество. Профессор Цукерман хитрой лисой поглядывал на Игоря снизу вверх.

1944 год, август. Страсбург

Гауптштурмфюрер СС находился в задумчивости. Пальцы доктора Августа Хирта нежно поглаживали детский череп. Почему-то именно этот экземпляр коллекции сейчас приятнее других ласкал руку. Быть может потому, что был столь же хрупок, как теперешнее положение доктора.

Что делать? Вопрос был чисто риторическим. Что делать он знал: бежать, пока не поздно. Но бросить все было нельзя. Погибнет великий рейх или будет жить – сейчас не так важно. Важно, что его наработки могут попасть в руки врага. Это кому-то они союзники, а для него враги. Потому что приходят к нему домой, вламываются в его кабинет и угрожают его работе. А вовсе не потому, что они придут и сметут рейх. Не сметут. Если кто-то и сможет надрать Шикльгруберу задницу, то русские. Русские злые. Русские отчаянные. По русским прошли ногами, их жен и детей втоптали в грязь, об их отцов и матерей вытерли сапоги. А союзники лишь имеют свои интересы. Потому им ничего и не светит. Победу, конечно, можно и купить, но не такую и не той ценой. Настоящие Победы вершат боль и ярость. У союзников есть расчет, русские прошли через унижение и не опустили голову. У кого шансы на победу? Все предельно ясно.

– Все предельно ясно, – повторил вслух гауптштурмфюрер.

Голос неожиданно громко прокатился по пустому кабинету, и Август вздрогнул. Тут же усмехнулся самому себе.

– Нервишки-то шалят, шалят, – поведал он черепу, глядя в пустые глазницы.

Гладкое лицо с поломанным носом преобразилось в улыбке. Мало кто мог похвастаться, что видел эту улыбку. Доктор не часто позволял себе улыбаться. Когда есть цель и цель оправдывает средства, улыбаться некогда. Надо двигаться. Вперед. Всегда вперед. Без остановок. Любое промедление – смерть. Смерть не физическая, смерть как ученого. Давно известно, что идеи витают в воздухе. Не успеешь ты, подхватят другие. Потому нельзя останавливаться, надо двигаться, двигаться, двигаться…

И он двигался. Медицинское образование в Гейдельбергском университете. Не останавливаться. Преподавание там же. Не останавливаться. Профессорское звание там же. Не останавливаться!

В 1936-м Август познакомился с Гиммлером. Сколько ему тогда было? Тридцать семь? Тридцать восемь? Нет, год своего рождения Хирт помнил, как и дату. А вот, когда они познакомились с Гиммлером, вспомнить не мог. Слякоть была. Весна? Осень? Если весна, то ему, наверное, было еще тридцать семь. Впрочем, не важно. Тридцать семь или тридцать восемь. Возраст, когда уже есть на что оглянуться и есть возможность трезво оценивать, как сделанное, так и перспективы. Сделано было не так много. На место в истории явно не хватало. А перспективы…

Гиммлер был на два года младше Августа. Но это лицо с узкими глазками, спрятанными за круглыми стеклами очков, было известно всем. Как и имя четвертого рейхсфюрера СС Гиммлера знала не только вся Германия. Гиммлера знал весь мир.

Новое знакомство открывало Хирту новые горизонты. Заоблачные горизонты. И амбициозный доктор трезво рассудил, что ради достижения этих горизонтов можно наплевать и на мораль и на прочие сомнительные ограничения. Рамки придумывают для общества. Общество – это стадо. Он личность и хочет оставаться личностью, а раз так, то рамки не для него.

И он снова зашагал вперед. Не останавливаясь. Он видел цель, и не считался ни с чем ради ее достижения. Первый блин, однако, по законам жанра, имел форму идеального шара. Противоядия от иприта, которое он рьяно бросился искать по приказу Гиммлера, доктор Хирт так и не нашел. Зато похоронил не одну стаю подопытных собак, и сам оказался в больнице с кровоизлиянием в легкие.

Лежа на больничной койке и глядя в белый потолок, напоминающий о плывущих по небу, на которое едва не отправился, облаках, думалось особенно трезво и хладнокровно.

Полководцу не место на поле боя. Бойцов много, каждого можно заменить. Полководец один. Если погибнет лидер, погибнет все дело. Эта нехитрая мысль прекрасно проецировалась и на его работу. Он один. Если он загнется после очередного эксперимента, кто завершит за него начатое? Его гибель равносильна гибели его дела. Никто никогда не сделает того, что может и должен сделать он. А значит, собой рисковать нельзя. Но опыты необходимы!

Осмыслив это, Хирт перешел с собак и самого себя на заключенных концлагерей. Кому-то это могло показаться жестоким, циничным. Сам Август так не считал. Если он не жалел ради науки самого себя, почему он должен жалеть кого-то еще? Тем более что человеческий материал из концентрационных лагерей особенной ценностью не отличался.

А Гиммлер продолжал подбрасывать новые проекты. Так, в сорок первом доктор Хирт, два года как будучи гауптштурмфюрером СС, получил в свое распоряжение анатомический институт СС в Страсбурге. Институт был построен специально под Августа. Здесь Хирт занимался научным обоснованием расовых теорий. Тесно сотрудничал с Аненербе. Имел плотные контакты с «бельзенским зверем» Йозефом Крамером и управляющим делами Аненербе Вольфрамом Зиверсом.

Официально.

Формулировка «научное обоснование расовой теории» была слишком расплывчата для того, чтобы этой абстракцией занимался целый институт под руководством любимца Гиммлера. Третий рейх поощрял множество разных абстракций, но только тогда, когда они работали на конкретику, давали вполне осязаемые результаты. В научные обоснования расовой теории попадало множество прожектов.

«Август встал, кресло жалко скрипнуло. Все расшаталось, все скрипит и трещит по швам», – пришла некстати мысль.

Великий рейх скрипит как старое кресло. Его институт не сегодня – завтра развалится под массой союзников. Значит надо спасать работу, а главное себя. Его голова ценнее бумажек, на которых покоятся результаты исследований. Потому голову надо спасать в первую голову.

– Договорился до тавтологий, – упрекнул себя доктор и прошелся по кабинету.

Голову он спасет, на это ума хватит. Вопрос в том, что уносить отсюда, помимо головы. Эвакуировать весь институт уже поздно. А со всеми наработками далеко не убежишь. Только самое важное. И только по одному проекту. Лучше максимум по одному, чем огрызки от десятка. Но что спасать?

С этим вопросом он обратился к Гиммлеру. Что делать? Гиммлер посоветовал уничтожить коллекцию черепов. Чертов шутник. Патрон прекрасно понимал, что речь идет об ответственности, и легко свалил ее на Хирта. На что рассчитывал четвертый рейхсфюрер СС? На то, что доктор не жилец, и на его труп можно списать все потери, которые неизбежно вытекают из угробленного института? Или рассчитывал спихнуть ответственность на доктора, если тот вдруг вернется в Берлин, порождая своим появлением массу ненужных вопросов?

Так или иначе, решение теперь было за Августом. И он выбрал.

Папка была довольно упитанной, чуть меньше половины ее занимали документы и копии документов на русском. Эту радость, как и многие другие наработки, подкинул Гиммлер. Кто переснял часть документов, и выкрал вторую их половину у русских? Для Августа это навсегда осталось загадкой. Хирт знал только, что документы привезли из Тюмени. Именно туда русские перевезли тело Ленина со всей документацией по проекту. По немыслимому проекту!

Страна Советов, как и Великий Рейх, не чуралась вкладываться в абстракции. Но, как и Рейх, делала это только тогда, когда с абстракции могли капнуть солидные дивиденды.

Гауптштурмфюрер СС доктор Август Хирт понятия не имел, сколько советских граждан было прислонено к стенке за то, что в руки Гиммлера, а следом за тем и в его руки попала документация по проекту «ВИЛ». А кому-то пришлось очень напрячься, чтобы в отчете от 14 июля 1942 года было написано нижеследующее:

1. При осмотре комиссией тела В. И. Ленина на операционном столе обнаружено:

Цвет кожи, по сравнению с тем, что нами было установлено в акте от 19 января 1939 года, изменился к лучшему. Появившиеся тогда на закрытых частях тела пятна отсутствуют.

Эластичность тканей, а также подвижность больших и малых суставов улучшились.

Складки, отмечавшиеся ранее, особенно в области сгибов конечностей, в подмышечной области, морщинистость у углов рта и глаз – сгладились.

Небольшое усыхание век и крыльев носа, отмечавшееся ранее, равно как некоторая пергаментность кожи обеих стоп, особенно пяток, совершенно устранены.

Потеря веса тела, достигшая в 1940–1941 годах почти 2 килограммов, восполнена за счет лучшего пропитывания тела бальзамическим раствором, и опасность высыхания в дальнейшем устранена.

Волосы сохранили цвет и прочность укрепления в коже.

Какие-либо признаки высыхания или, тем более, разложения отсутствуют.

2. Тело, особенно лицо и руки, В. И. Ленина, несмотря на новые условия хранения, в настоящее время имеют значительно лучший вид, чем это было даже в Москве. Одновременно не пострадало и сходство.

3. Все это необходимо поставить в связь с большой работой по перебальзамированию тела В. И. Ленина, проведенной профессором Б. И. Збарским и коллективом его сотрудников (Р. Д. Синельников, С. Р. Мардашев, И. Б. Збарский).

А. И. Абрикосов, Н. Н. Бурденко, А. Д. Сперанский

Тюмень, 14 июля 1942 г.

Этот документ к Хирту уже не попал. Ему осталось довольствоваться актом специальной комиссии Наркомздрава по осмотру тела Ленина от 19 января 1939 года. Зато к этому акту добавилась еще пачка документов под грифом «Сов. секретно». Из этих документов следовало, что хитроумные русские сумели не только сохранить тело вождя мирового пролетариата, но и мозг. Причем в рабочем состоянии.

Об этом знал, если верить документам, узкий круг лиц. Сталин, Молотов, Берия, бессменный кадровик отца народов Маленков. И еще группа врачей и ученых, непосредственно работавших над проектом «ВИЛ», большая часть которых была похоронена после того, как документы утекли у Советов и притекли в Рейх.

Хотя, возможно, об этом знал или догадывался кто-то еще. Иначе откуда среди прочей документации возникла эта записка?

В ЦК ВКП(б) – тов. Поскребышеву.

Во время прохождения публики в Мавзолей неизвестный гр-н, оказавшийся впоследствии Никитиным Митрофаном Михайловичем, пытался выстрелить в тело В. И. Ленина.

Замеченный часовыми и проходившей публикой, неизвестный мгновенно выстрелил в себя. Смерть наступила моментально. Из найденных документов устанавливается, что Никитин Митрофан Михайлович, 1888 г.р., ур. Западной области, Брянского р-на, Жиздринского с/совета, проживал в Куркинском р-не Московской области, состоял на службе в совхозе «Прогресс» ответственным агентом.

Среди найденных документов имеются письма к.р. содержания. Следствие по делу продолжается.

Нач. оперода ОГПУ Паукер

19 марта 1934 г. 19 ч. 50 м.

Разумеется, у Никитина Митрофана Михайловича даже мысли о жизнеспособности великого революционера-мыслителя не возникло. Но не сам же он додумался идти стрелять в тело вождя посреди бела дня.

Русские почти сумели воскресить мертвого. Почти! Получив доступ к документам, и имея возможность экспериментировать с человеческим материалом, Хирт продвинулся в этом деле дальше русских. Папка обросла новыми документами, новыми данными и выводами. Август был почти уверен, что еще чуть, еще самая малость, и он сделает то, чего не смогли сделать ни ученые и философы древности, ни русские с шилом коммунизма в заднице.

Доктор Хирт приблизился к секрету вечной жизни.

А автор дурацкой фразы, ставшей лозунгом «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!», поди, не догадывался о том, насколько он близок к истине.

Хирт захлопнул папку. Сомнений больше не было. С этим проектом он будет жить если не вечно, то до глубокой старости. Вне зависимости от того, попадет он к американским капиталистам, русским коммунистам или сумеет добраться до своих. Обещание вечной жизни сохранит ему жизнь и сделает ее обеспеченной. А если все удастся, то зарезервирует и место в истории.

Вступившие в Страсбург союзники не нашли в институте доктора Хирта. И многих чудес, в исследовании которых принимал участие амбициозный хозяин института, тоже. Все, что им досталось – следы поспешного бегства.

Доктор Август Хирт остался в земной истории не как победитель смерти, а как ССовский эскулап. Большей частью благодаря своей коллекции черепов и знакомствам с Гиммлером, Зиверсом и Крамером. Тогда, в сорок четвертом, его посчитали пропавшим без вести. Потом нашлись даже очевидцы, утверждавшие, что доктор Хирт якобы пустил себе пулю в лоб. Но тела так и не нашли.

Может быть, потому, что тело доктора Хирта, пребывающее в добром здравии, и безо всяких следов пули на лбу, успешно добралось до растерявшего величие Рейха. Правда, случилось это много позже и с очень большими трудностями.

Глизе 581-g. 23:32 с момента высадки

Далеко уйти они не успели. Притихший было дождь зарядил с новой силой, поливая джунгли столь щедро, что разыскать место посуше оказалось не так просто.

Прибежище они нашли под старым деревом. Дерево росло на пригорке, и бугристые корни его вылезали из земли, вспучиваясь уродливыми змеями. Так что Погребняк с Осьминогом расположились выше струящейся воды и ниже дождя, от которого защищала могучая крона. Впрочем, Осьминог при желании мог залезть и выше.

Влажный ветер сделался холоднее. Александр ежился. Хотел развести костер, но так и не сообразил, из чего и как можно добыть огонь на незнакомой планете с незнакомой флорой, под проливным дождем. Приходилось сидеть и ежится. Оставался, правда, вариант плюнуть на все и включить подогрев костюма, но расходовать батарею впустую было жалко.

Стало зябко, потому, когда на затылок легло щупальце, Александр не стал артачиться. Разговор мог хотя бы отвлечь от холода. Тем более головоногий, вернувшись с «дынькой», объяснил, что мысли не читает, а ловит только тот сигнал, который обращен к нему.

Врал или нет? Хотелось верить, что он в самом деле не ковыряется в голове, а способен лишь поддержать мысленный диалог. Впрочем, и это было немного слишком.

«Ты трясется. – Осьминог звучал озабоченно. – Это норма?»

– Нет, это холодно.

Сравнивать температуру тела и метаболизм не хотелось, как и дискутировать на эту тему. Александр с хрустом потянулся, расправил плечи и справился с ознобом.

– Ты лучше объясни, что это было?

Осьминог не переспросил, но смотрел удивленно.

– Там, на поляне с твоими сородичами, – пояснил Погребняк. – Вы вроде как обсуждали что-то, а потом меня послали. Нет, я к вам и не напрашивался. Но, когда тебя посылают, это обидно.

Головоногий резко вскинул щупальца и щелкнул, словно дрессировщик хлыстом.

«Это принимающий решения», – пришел образ.

– Начальник, что ли?

«Нет понимания».

– Ну, вождь, президент, старейшина. Директор. Руководитель.

«Не старый и не руководящий, – понял Осьминог. – Решающий. Много понимания в его разуме. Его путь духа дольше других».

«Значит, начальник», – подумал Александр.

«Нет. Принимает решения. Предлагает решения. Но не диктует решения».

– Тогда чего ж ты с ним ругался? – фыркнул Погребняк.

«Он ошибся и не понял».

– А как же его путь духа, который длиннее? – усмехнулся Александр.

Образ, переведенный в слова, прозвучал коряво. Смешно прозвучал. Осьминог даже поморщился. Или это Погребняк снова пытался наделить его человеческими качествами?

«Путь духа решающего дольше других. Но здесь он ошибается».

– А ты, значит, не ошибаешься?

«Есть знание вперед, – не заметил издевки Осьминог, – оно говорит, что сверху спустится сын неба. Он выглядит как чуждые, но он другой. Он будет контактировать с Жизнью, и он определит Жизнь».

– Чего-чего? – запутался Погребняк.

«Даст определение, – пояснил головоногий и добавил без всякого перехода: – Ты – сын неба».

– Бред, – вырвалось у Александра.

Но Осьминог смотрел так, будто не просто был уверен в своей правоте, а знал.

«Ты спустился сверху. Ты, как чуждые, но другой. Ты дал мне определение. Ты – сын неба. Ты ошибся, считая иначе. Решающий ошибся, считая иначе. Я знаю».

В пророчества Александр не верил вовсе. В легенды, мифы и сказки – лишь как в некую квинтэссенцию народной мудрости. В религиозные притчи – только как в диктат морали и рычаги внушения.

Становиться центральным персонажем местного мифа, мессией… Бред! Нелепость!

– И что мне теперь, сильно радоваться по этому поводу?

«Нет понимания. Ты пришел, чтобы увести чуждых. Это знание вперед».

– Стоп! – оборвал Погребняк.

Шутка затягивалась и переставала забавлять. Осьминог затих. На человека смотрел внимательно. Ждал.

– Иначе говоря, у вас есть легенда, что должен явиться кто-то сверху и забрать этих ваших фашистов.

«Нет понимания», – уточнил Осьминог.

– Забрать ваших чуждых, – поправился Александр. – И ты решил, что этот кто-то – я. А твой начальник… то есть этот, который решает, считает, что ты ошибаешься. Знаешь, мне не понравился твой решающий, но я с ним, наверно, соглашусь. На роль сына неба я не гожусь.

«Решающий ошибся. Ты ошибся. Я знаю».

– Откуда тебе это знать?

«Мой путь духа знать это и делиться знанием. Твой путь духа – стать сыном неба».

Осьминог смотрел открыто, и грустные глаза его лучились изнутри.

Блаженный. Если это определение вообще подходит к негуманоидному разуму и сухопутным головоногим.

– Какой путь духа? – попытался вразумить Осьминога Погребняк. – У меня его никогда не было и быть не может. Я с другой планеты. Я родился за двадцать световых лет отсюда. Ты же ничего о нас не знаешь.

«Я не знаю о твоей земле. Но я знаю о пути духа и о тебе».

– Хрена с два! – разозлился Александр. – У меня нет никакого пути духа.

«У всех есть. – Осьминог был спокоен, уверен и настойчив. – Твой путь стать сыном неба и увести чуждых».

– Господи, да чем они вам помешали?

«Они уничтожают тело».

Александр снова услышал это именно так. Не «убивают», а «уничтожают тело». Как будто была разница между этими словами.

То есть, по ощущениям от образа разница была, но понять ее Погребняк не мог.

– Это плохо, – сказал он тупо, просто для того, чтобы что-то ответить, заполнить паузу.

Осьминог поглядел озадаченно.

«Нет понимания».

– Ну, они вас убивают, это нехорошо.

«Нет понимания».

На этот раз уже Александр посмотрел на собеседника с непониманием.

– Хорошо, плохо. Черное, белое. Добро, зло.

«Нет понимания».

– Ну, они в вас стреляют. Уничтожают тело. Так?

Осьминог согласился.

– И?..

«Тело умирает. Дух умирает. Путь обрывается».

– Так это плохо?

«Нет понимания. Это обрыв пути. Рвать путь духа неправильно. Нельзя».

– А путь духа без тела заканчивается? – заинтересовался Александр.

В местных верованиях было что-то нестандартное, что-то такое, что могло подтолкнуть к пониманию образа мысли этих головоногих. Он чувствовал, что вот-вот зацепится, поймает ту ниточку, потянув за которую можно распутать всю паутину.

«Тело удобно, чтобы ограничить дух. Когда дух ограничивают, он растет. Когда дух не растет, все умирает. Тело умирает. Дух умирает. Нельзя жить и не расти. Жить и не расти – это смерть».

– Но ведь не вечные же вы?

Отрицание пришло без слов, как и согласие до того.

– Значит, все равно умираете. И как же тогда?

«Когда дух перерастает тело, он уходит. Тело без духа умирает. Дух идет дальше. Другой этап».

– Куда уходит? В рай? В ад? В космос, чтобы примкнуть к вселенскому разуму?

«Нет понимания. Дух уходит».

– Куда?

«Никто не знает. Это другой этап. Перейдя на новый этап, дух не возвращается».

– Это свинство с его стороны, – усмехнулся Александр. – Мог бы вернуться и облегчить жизнь окружающим, объяснить.

«Нельзя. Каждый проходит свой путь. Каждый сам переходит на другой этап. Твое тело от рождения растет. Оно ведь не может вырасти за другого. Твой дух тоже не может».

– Мой дух, – раздумчиво протянул Александр. – А чем мой дух отличается от духа чуждых?

«Их дух не растет. Тело не умерло, но путь остановился. Твой дух еще может вырасти. Ты замер от непонимания, но еще можешь продолжить путь. Чуждые остановились. Умышленно. У них нет пути, он им не нужен. Это неправильно. Но так сказал их принимающий решения, и они согласились».

– А у них тоже есть принимающий решения? Как они вообще здесь оказались?

«Как и ты. Только давно. Их принесла чуждая утроба».

Образ возник именно такой, хотя Александр понял, что речь о корабле. В их случае о «Дальнем», в случае немцев…

– Этого не может быть, – пробормотал он, хотя зарекался отбросить подобную мысль как факт.

«Только они не могли улететь обратно, а ты можешь. Потому что ты – сын неба», – добил Осьминог.

1928 год, Восточная Фризия, остров Шпикерог. Интернат имени Германа Литца

Ракета.

Огромная, подпирающая небо своим серебряным телом…

Вернер фон Браун бредил ею. Она снилась ему, кажется, всю недолгую жизнь.

Кажется.

На самом деле, сначала была другая страсть. Ему исполнилось двенадцать, когда в голову пришла блестящая и простая в исполнении идея создания модели автомобиля с ракетным двигателем. Однажды возникнув, мысль прочно поселилась в голове, превращаясь во что-то почти маниакальное. Она не давала покоя, требовала выхода.

И юный Вернер дал ей выход. Моделью автомобиля стал поставленный на колеса фруктовый ящик. Ракетный двигатель заменили прикрепленные к ящику фейерверочные шашки. А экспериментальный запуск изобретения прошел прямо посреди Берлина, где и жила тогда семья барона Магнуса фон Брауна…

Спустя несколько лет Макс Валье, заручившись финансовой поддержкой Фрица фон Опеля, построит гоночный автомобиль с пороховыми стартовой и маршевой ракетами в качестве двигателя. А еще спустя год – новый автомобиль с двадцатью четырьмя твердотопливными ракетами. Поставленный рекорд скорости в двести тридцать километров в час заставит многих рукоплескать, захлебываясь от восторга.

Четырьмя годами раньше запущенная Вернером посреди Берлина модель вызвала меньшую шумиху. Ни денег, ни славы эти испытания малолетнему изобретателю не принесли. Зато взрыв на оживленной улице привлек внимание полиции.

Из участка его забирал отец. Барон был сердит на сына и не скрывал этого. Но отцовского недовольства оказалось недостаточно, чтобы потушить вспыхнувшую в мальчишеском сердце страсть.

Идея не отпускала, становилась все более навязчивой. Ей в угоду жертвовалось буквально все. Отец злился, но поделать ничего не мог. В результате французская гимназия в Берлине сменилась школой-интернатом в замке Эттерсбург, а оттуда уже в этом, тысяча девятьсот двадцать восьмом году Вернер попал сюда, на Шпикерог.

За эти годы он вырос, но идеи не бросил. Скорее, она росла вместе с ним. Неудачные эксперименты привели молодого фон Брауна к двум простым практическим выводам. Во-первых, проведение экспериментов требовало тщательного выбора места и времени. Во-вторых, пришло понимание необходимости не создавать модель на глаз, а все тщательно просчитывать.

Перевод в новый интернат нежданно разрешил оба вопроса. Во всяком случае, с неприметным местом для проведения экспериментов на острове проблем не было. А вот с проектными расчетами все оказалось куда сложнее.

Математика и физика Вернеру не давались. И если в двенадцать лет из-за неудовлетворительных оценок по этим дисциплинам он остался на второй год, то к шестнадцати годам юный изобретатель худо-бедно подтянул знания, но до высшего бала ему было примерно так же, как его моделям до Луны.

И тут судьба послала ему Карла…

При мысли об однокашнике Вернер остановился и оглянулся. Карл Кляйн семенил следом. Не отставал, хоть и порядком запыхался. Вечно немытые волосы выглядели сейчас, кажется, еще более сальными. Очки, которые неряшливый приятель не снимал никогда, слегка сползли на сторону, добавляя внешности Карла еще больше нелепости.

– Что? – затравленно озираясь, пропыхтел он.

Вернер покачал, головой. Не объяснять же в самом деле, что задумался и опомнившись спохватился не потерял ли гения по дороге.

Карл действительно был гением. Господь бог обделил его массой достоинств, начиная с чистоплотности и аккуратности и заканчивая чувством юмора, но взамен наградил небывалым качеством, вложив в черепную коробку совершенный по части точных наук мозг.

Карл Кляйн не обладал ни смелостью, ни фантазией для того, чтобы пробовать пискнуть новое слово в науке. Но смелости и фантазии у Вернера и без него хватило бы на десятерых. А вот найти лучшего математика, чем Кляйн, он не смог бы даже среди интернатских педагогов.

Задружиться с забитым очкариком оказалось не трудно. Карл не был избалован чьим-либо вниманием, потому на контакт пошел легко. В первый момент, правда, напрягся, чуя что-то странное в неожиданном интересе к собственной персоне, но подвоха не заметил и очень скоро стал считать фон Брауна своим лучшим и единственным другом.

Вернер держался с ним мило и приветливо. За глаза использовал, но без цинизма. Даже питал некую смесь жалости, брезгливости и симпатии.

Через пару недель после знакомства Карл уже доверял ему настолько безгранично, что по секрету начал делиться скучными подробностями своей ущербной биографии. Вернер, в свою очередь, охотно, хоть и избирательно, откровенничал в ответ. Среди прочего с улыбкой подкинул несколько историй о своих изобретениях. Начиная с фруктового ящика на колесах с ракетным двигателем и заканчивая идеями ракеты.

Рассказывал без фанатизма, скорее с самоиронией. Не забывая при этом вставлять важные технические подробности. Надеялся подцепить Кляйна, заинтересовать его.

Подцепил. Карл задумался.

Спустя еще некоторое время очкарик сам вернулся к разговору о модели ракеты и вывалил такие выкладки, что у фон Брауна в глазах потемнело от забрезживших впереди перспектив.

Карл Кляйн оказался самородком. Вернер готов был поклясться, что вместе они свернут горы. И теперь, продираясь через кусты к их пусковой площадке, он был уверен в успехе предстоящего опыта.

Вернер снова остановился. На этот раз не оглядывался, Карл надсадно хрипел за спиной. Дыхание у гения сбилось. Фон Браун прислушался к своему. Ничего, в порядке. Только сердце колотится, как бешеное. Но это не от быстрой ходьбы, а в волнительном предвкушении.

Он выбросил вперед руку и отвел в сторону ветви кустов, открывая вид на небольшую поляну.

Ракета.

Надежная и опасная одновременно. Тяжелая, но способная летать.

Еще не настоящая, но уже нечто большее, чем ящик от фруктов с пачкой петард.

На поляну они вышли вместе. И оба верили, что их детище взлетит. И потомок министра продовольствия Веймарской республики, имя которого навсегда свяжется с ракетостроением, хоть и останется в тени других имен. И его рано осиротевший затюканный однокашник, имя которого никто никогда не вспомнит, да и узнают о его участии в проектах фон Брауна всего несколько человек.

Но все это потом. А тогда они просто вышли на поляну. Просто подошли к ракете. И просто запустили ее. Грохот взрыва, должно быть, слышала половина острова.

Ракета не взлетела.

Вернер фон Браун попал под домашний арест.

Карл Кляйн – в реанимацию.

Дело кое-как удалось замять.

Карл лежал на узкой койке и держал в руках зачитанную до дыр «Ракету для межпланетного пространства» Германа Оберта. Эту книгу Вернер узнал бы не глядя. За последние месяцы она стала для него настольной. И Кляйну этот уже порядком истрепанный томик принес именно он.

Фон Браун вошел в комнату и прикрыл дверь. Карл отложил книгу и посмотрел на лучшего и единственного друга.

Вернер долго пытался придумать начало для разговора, но ничего, кроме дежурной вежливости, родить не смог:

– Как ты?

Кляйн кисло улыбнулся.

– Все в порядке. Доктор сказал, жить буду…

Он замолчал. Странно, словно оборвав себя на полуфразе. Будто раздумывал, продолжать или смолчать. Наконец, обронил тихо:

– Ходить больше не смогу.

И отвернулся. Вернер подошел ближе, неловко подставил стул. Сел.

Ощущение было странным. При некоторой симпатии близким человеком он Карла никогда не считал. Но именно сейчас ушла брезгливость и заострилась жалость. Наверное, надо было сказать что-то ободряющее, но слова не шли.

Вернер поднял отложенную Кляйном книгу. Посмотрел на заложенную страницу.

– Не торопишься читать, – заметил он, пытаясь увести разговор в другое русло.